Собрать тебя по осколкам

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в одно сплошное, монотонное полудремотное существование. Тиканье настенных часов стало саундтреком их жизни, и каждый щелчок секундной стрелки отдавался в виске Хёнджина пульсирующей болью. Он прочитал где-то, что люди, лишенные человеческого прикосновения, могут буквально умирать от тактильного голода. Их иммунная система слабеет, психика рушится. Теперь он думал, что это знание было для него подготовкой. Потому что он умирал от тактильного голода посреди комнаты, где физически находился самый важный для него человек. Феликс стал призраком, который умел принимать душ, пить воду и иногда перелистывать страницы книги, не читая ее. Хёнджин ловил себя на том, что жаждет хотя бы случайного, неловкого толчка в дверном проеме, как бывало раньше. Толчка, который раньше вызывал ворчание, а теперь показался бы блаженством. Вчера он попробовал новую тактику. Перестать пытаться его «развеселить». Перестать говорить. Просто быть рядом. Молча. Он сел на диван на почтительном расстоянии, включил какой-то документальный фильм о океане и просто смотрел. Краем глаза он видел Феликса, свернувшегося калачиком в кресле, уставившегося в окно. Через двадцать минут его собственное тело начало неметь от неподвижности и напряжения. А Феликс... Феликс, казалось, даже не заметил его присутствия. Он был один в этой комнате, несмотря на то, что они находились в ней вдвоем. Хёнджин встал и вышел, закусив губу до боли, чувствуя себя полным идиотом со своей наигранной, ненужной деликатностью. Сегодняшнее утро началось с тишины. Никакого бекона, никаких натянутых улыбок. Хёнджин молча поставил перед Феликсом чашку с чаем и тарелку с тостом. Феликс молча кивнул. Это был их новый, ужасающий ритуал. Хёнджин убрался на кухне, механически протирая уже сияющую чистотой столешницу. Его взгляд упал на коробку с витаминами. Он купил их неделю назад, прочитав, что витамин D и магний помогают при апатии. Он судорожно схватил баночку, отсыпал рекомендованную дозу в маленькую рюмочку и подошел к Феликсу. — Прими, пожалуйста, — голос его звучал хрипло от долгого молчания. — Это поможет. Феликс посмотрел на белые таблетки, лежащие на его ладони, как на букашек. Медленно, слишком медленно, он поднял руку и взял их. Его пальцы снова коснулись кожи Хёнджина. Ледяное прикосновение. Хёнджин сглотнул ком в горле. Феликс поднес руку ко рту и... просто зажал таблетки в кулаке. Он не стал их класть в рот. Он просто сидел, сжимая их в ладони, его взгляд снова уплыл в окно. — Феликс, их нужно проглотить, — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе впервые зазвенела тонкая, острая как лезвие проволока паники. — Проглоти. Пожалуйста. Никакой реакции. Стеклянный человек не слышал его. Или слышал, но сигнал не доходил до адресата. Таблетки были просто еще одним предметом в мире, который перестал иметь для него значение. И тут в Хёнджине что-то сорвалось. Не громко, не яростно, а тихо и окончательно. Это была не злость на Феликса. Это было осознание полного, абсолютного бессилия. Он опустился перед его креслом на колени, его плечи сгорбились. Он не плакал. Слезы требовали энергии, а у него не осталось даже на это. — Я не знаю, что делать, — прошептал он, уткнувшись лбом в холодную ткань его штанины. — Я перепробовал всё. Всё, что мог придумать. Я шучу, я молчу, я готовлю, я убираюсь, я покупаю глупые витамины... Я читаю статьи, Боже, я читаю так много статей, что мне снятся кошмары о медицинских терминах. Его голос был прерывистым, глухим. — Я пытаюсь достучаться до тебя каждый божий день. А в ответ — тишина. Ты просто... исчез. И я остался здесь один с твоей красивой, пустой оболочкой. И я так устал, Ёнбок. Я так чертовски устал пытаться обнять туман. Он ждал. Ждал, что хотя бы это — его собственное падение, его слом — проникнет сквозь толстые стеклянные стены. Хоть что-то. Ликс медленно опустил взгляд на его согнутую спину. Его свободная рука дрогнула. Он потянулся и осторожно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев волос Хёнджина. Это было не похоже на ласку. Это было похоже на движение робота, изучающего незнакомый объект. Безжизненное, механическое прикосновение. Потом его рука опустилась. Он разжал кулак, и белые таблетки покатились по полу, рассыпаясь мелкими, бесполезными крошками. — Извини, — тихо сказал Феликс. Его голос был безразличным, плоским, как будто он извинялся за пролитый чай, а не за разбитую жизнь того, кто его любил. Хёнджин замер. Его собственное дыхание застряло в груди. Это «извини» добило его окончательнее, чем любое молчание. Потому что в нем не было ни капли вины, ни капли осознания. Только пустота. Вежливая, леденящая пустота. Он поднял голову и увидел свое искаженное болью отражение в огромных, чистых, ничего не выражающих глазах Феликса. Он видел в них только себя — изможденного, отчаявшегося, одинокого. И Хёнджин наконец понял. По-настоящему понял. Он не мог его починить. Он не мог его вернуть. Все, что ему оставалось — это сидеть здесь, на холодном полу, среди рассыпанных витаминов, и смотреть, как человек, которого он любит, медленно угасает, и единственное, что он может сделать — это быть свидетелем. Джинни больше не собирал осколки. Он просто сидел среди них, ища в их острых гранях хоть какое-то отражение того, что было раньше. Но находил лишь собственное искаженное лицо.