Собрать тебя по осколкам

На следующий день Хёнджин купил толстый рулон белой бумаги и упаковку масляной пастели. Он не знал, зачем он это делает. Мысль была смутной, интуитивной, как щемящая нота в припеве песни, которую еще не дописали. Он пришел домой и молча разложил бумагу на полу, прямо поверх той самой карты с черной дырой. Он не смотрел на Феликса, не объяснял. Он просто сел на край бумаги, высыпал перед собой пастель — яркие, бархатистые палочки цвета — и ждал. Феликс наблюдал из своего кресла. Его взгляд, обычно расфокусированный, теперь с легким, едва уловимым любопытством скользил по белизне бумаги. Минут через десять он медленно поднялся и подошел. Он не сел, а стоял, глядя сверху на Хёнджина и на разложенные мелки. Хёнджин взял пастель цвета морской волны. Он не стал ничего закрашивать. Он просто провел одну-единственную линию. Длинную, чуть изогнутую, от края и почти до центра. Он не смотрел на Феликса. Он смотрел на линию, как будто она была самым важным делом в мире. Потом взял темно-синий и провел еще одну, параллельно первой. Тишина в комнате была уже не звонкой и болезненной, а сосредоточенной, наполненной неслышимым гулом творения. И тогда рука Феликса дрогнула. Он медленно, будто против собственной воли, опустился на колени на противоположном конце бумаги. Его пальцы, бледные и холодные, потянулись к пастели. Он долго смотрел на цвета, затем выбрал — не черный, а глубокий, темно-фиолетовый цвет. Он не посмотрел на Хёнджина. Он посмотрел на его синие линии. И провел свою. Не параллельно. Перпендикулярно. Его линия пересекла обе линии Хёнджина, короткая, но уверенная. Сердце Хёнджина екнуло. Это не было словом. Это не было объятием. Это была точка пересечения. Их линии встретились на бумаге. Случайно? Намеренно? Неважно. Они молча сидели на полу и рисовали линии. Хёнджин — длинные и плавные, Феликс — короткие, осторожные, разных цветов. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на рождающийся между ними узор. Абстрактный, лишенный смысла, но их узор. Их первый общий проект за долгие месяцы. Хёнджин почувствовал странное тепло в груди. Не жаркое пламя надежды, которое обжигает и слепит, а тихий, ровный свет, как от ночника. Он не пытался его вернуть. Он просто... был рядом. И позволял ему быть рядом на своих условиях. Когда бумага начала покрываться паутиной разноцветных штрихов, Хёнджин решился. Он взял мел телесного, почти персикового оттенка. Он посмотрел не на бумагу, а на руку Феликса, лежащую на полу, поддерживающую его. Он посмотрел на тонкие пальцы, на выступающие костяшки. И очень осторожно, почти не дыша, он протянул руку и обвел контур его пальцев. Феликс вздрогнул от прикосновения мела к своей коже. Он замер, его глаза расширились. Он не отдернул руку. Он смотрел, как Хёнджин медленно, с невероятной нежностью, рисует вокруг его руки неуклюжий, детский силуэт. Это не было романтично. Это было... тактильно. Реально. Когда Хёнджин закончил, на бумаге остался светлый призрачный отпечаток его руки. Феликс медленно поднял свою и посмотрел на нее, потом на рисунок, как бы сверяя. А потом случилось нечто. Небольшое. Ничтожное. Для любого постороннего — ничего не значащее. Уголок его рта дрогнул. Не в улыбку. Нет. Это было крошечное, почти невидимое движение мышцы. След былой нейронной связи, давно забытый сигнал. Микроскопическая рябь на абсолютно гладкой поверхности стеклянного озера. Хёнджин увидел это. Он увидел и почувствовал, как что-то в его собственной груди отзывается на эту рябь — тихим, болезненным щемлением. Он не сказал ничего. Не прокомментировал. Не зафиксировал момент криком радости, что могло бы все испортить. Он просто взял темно-фиолетовый мелок — тот самый, с которого начал Феликс — и аккуратно закрасил контур руки на бумаге, будто заключая его в безопасную скорлупу цвета. Он не спас его. Он не вытащил из бездны. Но он поймал первую ниточку, которую тот инстинктивно бросил ему из темноты. И теперь он будет держаться за нее изо всех сил, не дергая, не тяня, просто давая знать, что на другом конце кто-то есть. Они закончили «рисовать». Феликс молча встал и ушел в свою комнату. Но он не захлопнул дверь. Он оставил ее приоткрытой. Всего на пару сантиметров. И для Хёнджина это было громче, чем любое «я тебя люблю». Это был первый луч света из черной дыры.