Приезжий

Наруто буравит взглядом вспотевший стакан виски со льдом, от которого ладони холодные и сырые. Сидит под распахнутыми занавесками за vip-столом, пока биты из колонок отдают в сердце и уши. Фиолетовый, розовый, синий прожекторы скачут по красивым телам на танцполе — он хотел бы насладиться, оторваться, как всегда, но от бликов и ряби с чужих платьев щурится, превращая происходящее в мыльную кашу. Глоток горчит, жжет желудок, спускается к мочевому пузырю. Где все? Обычно тоскующий Шикамару, занимающий угол их дивана, слился за первые два часа. Сакура и Ино либо среди толпы, либо у бармена. Хината отказалась по привычке, Киба через час после Шикамару уехал, кажется, именно к ней. У Чоджи работа. Какаши и Ямато открестились с ними пить после того, как им пришлось вырывать Узумаки из лап охраны, отговаривать от звонка в полицию. С кем он был все это время, что так любил тусовки? Пальцы соскальзывают к дну стекляшки, сжимают до побеления. Вспоминается смоль волос, редкая похабная ухмылка, бледная кожа. Жалящий взгляд. По кусочкам: выразительные фаланги, низкий голос, тонкие губы. Выступающие ребра, мелкие соски, выстраданные стоны. Саске уебок. Наруто оставшееся в стакане вливает в рот, лед течет по губам, холодит нос. Жарко внутри, душно вокруг, пятна пота собрались в подмышках, хотя на площадку выходил не больше трех раз. Хочется курить — детали, что никогда этим не страдал. Исключение — не специально оказываться рядом, когда тонкие, пожеванные губы выпускают дым. Упрямо всплывают в памяти угловатый таз, кости; когда выгибался в пояснице, худоба казалась нездоровой. Когда раскрывал поганый рот, чтобы впустить в себя, голову заполняла естественная, физиологическая дурь. Узумаки раздраженно отталкивает стакан на угол. Складывает локти на столе и прячет лицо. Сладкий запах электронных сигарет смешивается с кальяном. Под ребрами собирается пышный дым, голова начинает болеть, нижние веки тянуть. Поднимается, спотыкается о ножку стола, путается в занавесках, ругается. Находит девочек у стойки бара, хлопает Сакуру по плечу и большим пальцем показывает на знак «сигареты в зале не курить», потом на улицу. Она как-то сочувствующе, несмотря на алкоголь, стискивает его ладонь на плече и кивает. Наруто не к месту вспоминает, что ее отвергли так же, если не хуже. И все один козел. Летняя прохлада облегчает. После шумного зала разговоры отдельных стаек успокаивают, спирт из головы выветривается. Но не чувства. Стреляет сигарету у компании, улыбается, как умеет, лукаво, подхихикивает. Не отпускают: бугай с большими сиськами кладет ладонь на плечо Узумаки, потряхивает по-доброму. Угадывает пару лиц из прошлого, с которыми давно были в одной школе. Дальше трое широких и больших, они, стоя рядом, создают стену. В толпе — друзья или по случаю знакомые. Только один смотрит изучающе и недружелюбно, прикрывая веки, улыбаясь выучено, не по-настоящему. Комично маленький рядом с качками. Совсем не похожий, уверяет себя, на одного ебливого ублюдка. Узумаки просит огонь и отходит, неловко смеется. Сам не свой. Затягиваться не умеет — дым застревает в горле, Наруто откашливается резко и долго. Выступают слезы и это почти неправильно, потому что связывает не с тем. Дурацкая была идея: сигареты все равно никогда не нравились, с чего взял, что сейчас помогут. Тушит половину и выкидывает. Чтобы пройти в туалет, снова нужно погрузиться в набат музыки. На лестнице вниз пара геев целуется, в углу зажимаются парень с девушкой. Пытается не придавать значения. Заходит в санузел, в первую очередь смывает с рук слякоть алкоголя и запах мяты никотина — Саске бы понравилось. Разбавленное мыло еле пенится, Узумаки хочется взять с бара губку и стереть себе кожу. Ополаскивает лицо, рот, вытирает руки, только потом проходит вглубь к писсуарам. Не следит, кто рядом, занимается своим, но когда сбоку мигает черная челка, невольно поворачивается. Тот, «не настоящий». Прямые волосы, редкие брови, бесцветные губы, белая кожа, аккуратные виски. Глаза пустые, а взгляд пронизывающий. — Ты поэтому грустный? С таким размером найти никого не можешь? Голос надменный и сухой. Как из коробки динамика у кукол на спине, он слышал такой в детстве. Только шарниры не скрипят. А зубы у Наруто скрипят. Но не пил столько, чтобы сразу лезть с кулаками. Смахивает с головки капли, обмакивает бумагой и убирает, застегивает пуговицу на джинсах. — Один пришел? За все время ты никому не понравился? Удар быстрый и сильный. Не рассчитал. От тяжелого кулака парень отшатывается, почти падает, но стоит. Член убирает в штаны, но взгляд исподлобья такой же равнодушный: — Понятно теперь, почему. Кому такой отброс может доставить удовольствие. Рожа безэмоциональная доводит до трясучки. Наруто уверен, что своим взглядом напоминает зверя, — не раз в похожих ситуациях друзья держали за плечи, чтобы сберечь его, а уже потом нерадивого оппонента, — но уебок даже не напрягается. — Чего тебе надо? — рычит, когда трясет за грудки. Тот не сопротивляется. — Удовольствия в жизни захотелось? Улыбку сохраняет. Ссадина на губе набухает сразу, и в приглушенном свете видно. Как сюда еще никто не зашел — не знает, но отцепиться от подонка без вреда для того — не смог бы. — А если так? Пустой черный совсем не вяжется с глубоким, отдающим в синеву. Разрез глаз не тот, взгляд не тот, пальцы поверх кулака кладет не тощие, а обычные, средние по статистике. Когда хват разжимает, отбрасывает, тот разглаживает одежду, одергивает рубашку, лямки короткого жилета. Худой живот открыт. Никаких излишков или недостатков. — Ты больной? На грубую прямолинейность в гниде ничего не меняется. Переводит взгляд с одежды на него. Наконец, кто-то входит в помещение, Узумаки оборачивается к выходу, чтобы забыть нахрен слившуюся радужку со зрачком. Редкие ресницы. Розовую подводку слизистой. Лопнувшие капилляры. Грязь во внутреннем уголке глаза. — Вымой руки прежде, чем выходить из туалета. Мерзость. Открывает кран в дальней раковине. Разбавленное мыло, зеркало с подсветкой. У самого синяки под глазами, дыбом стоящие волосы, царапины на щеках и шее. Из воспоминаний: смоль волос, разъяренный крик, драка, разбитая ваза с цветами, ногти по артериям. Как кошка, честное слово. Вытирает ладони салфетками, следует за незнакомой сволочью. — Предупреждаю, чтобы ты не надумал себе лишнего, — говорит чмошник на улице, когда закуривает. За спиной веранда, компании, из которой тот ушел, нет. — Я это делаю из жалости. Наруто бы не хотел, чтобы их видели вместе. Отвратительно. Вырывает фильтр из чужих губ, кидает и втирает в землю. — Считай, что я тоже. Шевелись. В груди расползается давящая пустота. Раньше, — думает, — никогда бы так не поступил. Раньше такой ситуации не позволил бы случиться вовсе. Рядом с клубом средненький отель. За комнату на ночь пятьдесят процентов наличкой платит Узумаки и пятьдесят картой от мудака. — Ты так и не спросил, как меня зовут, — встречает он, когда Наруто выходит из душа. Присутствие выдает красная тлеющая точка и слабый свет из окна за спиной. — Мне все равно, — морщится, — я не собираюсь с тобой знакомиться, — падает на постель в полотенце, по привычке затянутом на поясе. Кожу еще хотелось соскрести мочалкой, но в этом отеле, думает, он — самое чистое, что есть. — Сай. Это тебя Саске так? — Откуда ты?.. Садится на постели, хмурится, смотрит на палец, указывающий на шею. Накрывает свою ладонью. Тот не перестает держать искусственную улыбку. — Коноха все равно что болото. Каждая лягушка знает чужого головастика, — тушит окурок в пепельницу на комоде. — Так ты, типа... семя раздора, или как? — в выражении отвращения не сдерживается. Тот хмыкает. — Мне никакого дела до вас нет. Мне просто хочется члена, и я подумал дать тебе шанс. Когда дрянь уходит в душ, Узумаки хочет расшибить себе, или этому гондону, голову об стол. Но в номере только кровать, мелкие тумбы по бокам и немного мебели. Вздыхает, жмурится, трет виски и лезет в ближайший ящик. Презервативы, дешевый тюбик водного лубриканта, флаеры. Обычная комната для быстрого секса. Алкоголь набирает в крови температуру. Все, чего хочет Наруто — это прижать чужое тело к койке и ощупать. Настоящее, дышащее, теплое. Живое в значении не пред обморочной худобы с костями, а со складками на животе и боках, если заставить согнуться. Тонкая шея, еле округлая челюсть. Темная челка касается ресниц. Мягкие плечи. — Ты собираешься щупать меня, как на приеме у доктора? Ты импотент? — тем же холодным голосом заводит ублюдок. Узумаки поднимает взгляд к лицу: вздернутая бровь, розоватые щеки, сжатые в линию бескровные губы. Сгребает голые бока, переминает, наслаждается ощущением кожи. Мокрыми следами целует соски, сосет, руками гладит по шее и ушам. Тот реагирует тонкими выдохами и дрожью от щекотки, ногтями царапает себе по плечам, прикрывает глаза. — Не нравится? — шепчет и поднимается к лицу, хотя замечает нервное, короткое дыхание животом. — Слова использовать ты не особо умеешь, да? — А ты член из-за размера не используешь? Чтобы не расстраиваться, когда партнер ничего не чувствует? Задетый, голос впервые пестрит слабыми эмоциями. Наруто не понимает этого. Злость ошпаривает так, что заставляет сдавить чужую шею. — А, может, ты своим пользоваться не умеешь? Поэтому меня провоцируешь? Оттенок розового растекается со щек, по носу, на лоб. Губы упрямо поджимает. Наруто отпускает горло, зачесывает его челку наверх, припадает к губам касанием, лижет языком. — Открой рот. — Не слишком ли мно... Ай. Кусает, вовлекает в поцелуй. Направляет чужие руки себе на плечи, в волосы, голыми бедрами трется. Оскорбления чувствует в чужом поверхностном дыхании, наученный другим телом. От чесания по чувствительному затылку сладко выдыхает, спускается влажными касаниями на шею, лижет, кусает, втягивает, торс сгребает, трет. — Ты... Со всеми... Так?.. — Да. Подонок оказывается мягким. Царапает по затылку, пытается толкнуть вниз, но Наруто привычкой слизывает все капли воды на груди, кусает за ключицу и одновременно нежно гладит член. От этого чувствует резкий выдох, нетерпеливое дыхание, поясницу навстречу, колено по боку. Когда терзает соски, чужие ногти впиваются в плечо, тот осознанно давит, направляет ниже, но голос молчит, частит из легких. Брови хмурит, глаза еле держит открытыми. Спокойное тело. Не то, вечно будто в шипах, мурашках, как в иглах — готовое сопротивляться, быть неприступным даже, когда мучает голод. Нет — податливое, мягкое. Живое — повторяет про себя Наруто, когда становится между ног, закидывает пятку себе на плечо, а складки на чужих животе и шее собираются, на плече, когда тот закрывает пылающее лицо ладонью. — Ты всегда так бреешься? — спрашивает, пока развозит смазку вокруг, по члену, яйцам. Где-то зажившими царапинами неудачное бритье, где-то выступ вросших волос. Проникает внутрь указательным, и большим трет под яйцами. — Всегда, — слабо отвечает, не показывая лица. Другой рукой сдавливает себе сосок. — Внизу живота тоже? И не муторно? — гладит внутри, вливает смазку, добавляет, растягивает. — На животе не растут. Привык, — послушно откликается на все. С приоткрытой головки течет на бедро. Обрезанный. Японец? Вьетнам? Наруто нагибается, закрытый тюбик оставляет рядом. Целует в плечо, отводит руку, целует в губы. На лице краска крови, пот на виске, еле порозовевшие губы. Смазанный взгляд. Смущение? Надо же. Подкладывает лишние подушки под таз, остается между ног. Натягивает презерватив, смазку из упаковки растирает по резинке. Из-под прикрытых ресниц парень наблюдает, пальцами прикрыв рот. Передние первые зубы чуть длиннее вторых. Короткие клыки слегка выступают вперед. Хмурится и закусывает фаланги, когда Наруто, оттянув кольцо, пытается войти. — Потом будет небольшое раздражение из-за меня. Расслабься, дай мне войти. Узумаки не помнит, когда последний раз был таким спокойным. Присутствующим и одновременно далеким от себя. Ярко-розовый на чужом носу. Распахнутые ноги. Гладкость тела. Сколько ему вообще лет? Почему Наруто не спросил об этом? — Расслабься, говорю тебе. Снова толкаясь внутрь. Держится за вспотевшее бедро. Голова ватная. — У тебя есть хоть какие-то навыки в этом или ты только и умеешь облизываться, как собака? — выпуская фаланги изо рта с четким слепком зубов, говорит ублюдок. Со взмокшей челкой, растрепанными висками, взведенными бровями, зло. Наруто толкается уверенней и входит. Напоминает себе, что жалеть здесь некого. Тот мычит в руку, стонет в ладонь, разгибается в попытке уйти, но Узумаки держит за бедра. Слегка по головке трет член, видит одинокую дорожку к уху, снова делает движение, снова слышит скулеж сквозь ладонь. Даже подмышки бритые начисто. Наруто поправляет подушки, переступает коленями, разгибается в пояснице, невольно проникая глубже. Резкий запах мужского пота, влага, желанное тесное давление. — Долго ты будешь ворон счи… тать?.. Легкие покачивания. — Мне вообще-то еще больно тебя трахать. Ты никак не привыкнешь. — Ты никак не научишься пользоваться своим пенисом. Наруто не нужно раззадоривать дважды. Наруто считал себя добрым, но не сдержанным человеком. Бедра больно врезаются, когда пытается двигаться размашисто и в счет. Приятно больше не от фрикций, а от взгляда на тело: мокрое, открытое, дрожащее. На округлые плечи, впалые ключицы, тонкие следы зубов, набухший сосок. Узумаки тянется дополнить внимание другому, одновременно касается члена. — Нет! Груди не коснулся, а члена успел — снова обхватывает, снова выкрик. — Хочешь кончить только от задницы? — спрашивает прерывисто, вместо этого давит на низ живота, кружит, гладит, движения слегка сбиваются. Вместо ответа тяжелое мычание, не находящие места руки. Восстанавливает ритм. Узумаки прижимает запястья к постели и спускается к соскам. Крупнее, чем те, розовым, вставшим, ребра от неровного дыхания все равно уходят вниз так, будто внутренних органов нет. Скрип дешевой койки. От спирта не осталось градуса, соль пота на языке слишком отчетливая. Теплая кровь в ушах разбухает и успокаивает, пока сохраняет темп. На животе теплеет и становится скользко. Наруто приостанавливается, чтобы убедиться. Белесая, полупрозрачная. Много выпил? Парень дрожит, взметнув брови. Даже не пискнул. Отпускает запястья, вздыхает. — Отсосешь или мне продолжать?.. Бесчувственно. Наруто бы никогда так не сказал, но вот, он здесь, придерживает за колено, все еще внутри этого уродливо не похожего парня, который поверхностно дрожит и еле слышно дышит. Приоткрывает глаза, наблюдает сквозь поволоку. — Если ты быстро, то можешь продолжить… — Ловлю на слове. Узумаки смаргивает пот на ресницах, помогает тому перевернуться, снова взбивает подушки. Возбуждение тянет — близко. Добавляет лубриканта на ягодицы, проталкивает внутрь — водная основа высыхает слишком быстро и плоха в анальном сексе. Добавляет на резинку, отбрасывает и снова погружается внутрь — гораздо легче, чем в прошлый раз. От феноменального мудачества почти не остается осадка, Узумаки гладит влажную спину, хватается за бока и натягивает на себя до протяжного стона в ладонь. — Только я не понимаю, — наклоняется. От того, что входит по чувствительному, от шлепков дрожь расходится по чужим бедрам. За углы челюсти разворачивает голову набок, чтобы видеть нахмуренные ресницы. — Тебе не нравятся твои стоны или ты любишь тихий секс? — От… куда... такой... интерес... — прерываясь между глубокими толчками и тихо выдыхая во взмокшую простыню. Наруто собирает пот по шее, зарывается в волосы на затылке, слегка оттягивает, заставляя скалиться и выбрасывать выдохи. — Забудь. От каждого движения сначала вздрагивает, потом привыкает, расставляет колени чуть шире, выгибает поясницу. Гладкая спина без острых, будто лишенных кожи, позвонков. Куча маленьких родинок. Родимое пятно справа на лопатке. Рубец слева на боку. Волосы в беспорядке. Слюна на постели. Тяжелое дыхание. Наруто привык считать себя если не нежным, то внимательным. К тому, как доставить удовольствие, как достучаться до чужого сердца, как найти правильные слова в нужный момент. Парень под ним не пытается быть обмудком. Он мнет простыню в кулаке, кусает пальцы, задевает ссадину, затем проталкивает их глуб... Наруто рывком поднимает его вертикально, под удивленный вдох, не прекращает движений, но проталкивает свои пальцы в рот, давит недалеко на язык, а другой рукой обхватывает член. От горячего пота слегка сносит крышу. Контроль. От трения по груди, от нового, от увиденного, от настоящего. Парень мычит громко, кусается, царапает по рукам, тело становится жестче и податливее. Наруто оставляет следы на шее, плечах, спине, везде, куда могут дотянуться зубы. Неправильно приятно, когда чужая слюна щекочет ладонь, а ногти царапают бок, ягодицу. Удовольствие и протест. Астрально. Приходится удерживать парня на месте, потому что ногами свозит белье, сжимает колени, снова кончает на подушки. Наруто приятно впиваться зубами во время оргазма, чувствовать дублирующую боль на косточках, фалангах, и задерживаться внутри. Отдавать себя, вдыхать чужой запах. Открывать глаза и встречать ночной узор на стене: свет фонаря или луны сквозь прозрачный тюль с рисунком. Не отпускать какое-то время, читая взглядом окружение, и запоминать грудью теплую спину. Плавно вынимает пальцы изо рта — вслед тянется слюна. На фалангах красной каймой больно пульсирует отпечаток. Чужая рука бьет по другой, что поддерживает вертикально — стоит расслабить, как парень начинает падать, так что Наруто осторожно опускает его рядом с испачканными подушками. Собственная грудь тяжело качает воздух с примесью сигаретного дыма. — Ты омерзителен, но я прощу тебя, потому что было неплохо. Первая реплика гниды после всего этого. Наруто хмурится, пока стягивает и завязывает резинку, думает «ты кончил дважды, где твое уважение, что с тобой не так». У мудака яркая слизистая глаз, приоткрытый рот, румянец на лице и плечах, оставленные следы принадлежности, пальцы дрожащие, прикрывающие член. Нет, щурится Узумаки, следов принадлежности нет, есть просто... кровь под кожей, знаки, оставленные им, которые скоро сойдут. Но все же. Будь возможность заклеймить Саске, Наруто бы так и сделал. Здоровая кожа, мутный взгляд. — Позови уборщицу, если соберешься здесь спать. — В каком плане? — Узумаки хрипит, откашливается. Медленно садится и распрямляет ноющие колени. — В плане, я не собираюсь вызывать тебе такси. Умоюсь и уеду. Ты как хочешь. Наруто жмурится и натягивает улыбку. Кулак непроизвольно сжимается, но приходится выдохнуть и первым пойти в душ. Если этот уникум, — все-таки обмудок, — останется в городе, то придется поспособствовать, чтобы его будни были красочными.