«Любовь с преградой.»

... Прошёл почти месяц. За это время Адам и Энджел стали неразлучны. Их дружба казалась невероятной — спокойный, воспитанный бельгиец и дерзкий, взбалмошный сын американского бизнесмена. Но именно эта противоположность и притягивала их. Энджел стал для Адама глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере тоски по дому, а Адам — для Энджела чем-то вроде тихой гавани, забавным и немного загадочным существом из другого мира. Сейчас они сидели на последнем уроке истории. Преподаватель монотонно бубнил о событиях, которые казались такими же далёкими и незначительными, как и всё в этой канадской реальности. Даже Адаму, обычно старательному ученику, было невыносимо скучно. Он смотрел в окно, где заходящее солнце окрашивало небо в оранжевые тона, и думал о том, что сейчас бы делал в Бельгии. Энджел, сидевший рядом, уже давно уткнулся в телефон, откровенно игнорируя лекцию. Вскоре он с громким вздохом отложил его. —Умираю от скуки, — прошептал он, наклоняясь к Адаму. — Хей, давай после урока ко мне пойдём? По-нормальному пообщаемся, без этих зануд. Адам нерешительно поколебался. —Ну, я даже не знаю... Уроки же надо делать, — пробормотал он, с тоской глядя на учебник. Энджел фыркнул. —Да не гони, это же пятница! Завтра весь день впереди, всё успеешь. Да ладно, Адам, не будь занудой! — он посмотрел на него с таким театральным упрёком, что Адам не выдержал. — Ладно, ладно, давай, — сдался он, чувствуя, как на душе становится чуть легче. Энджел тут же просиял. —Вот и хорошо! — он снова понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Сделаем ночёвку. Не бойся, приставать не буду, — добавил он со своей фирменной ухмылкой. Адам, как всегда, смутился, ощутив, как по щекам разливается лёгкий румянец. Энджел уже сто раз шутил в таком духе, но Адам никак не мог к этому привыкнуть. В его прежней жизни, рядом с Люцифером, всё было иначе — сдержанно, чинно, безопасно. Энджел же постоянно испытывал его границы, но делал это так беззлобно и открыто, что обижаться было невозможно. Ирония судьбы заключалась в том, что оба они были детьми из очень богатых семей. Но если Адам находился под постоянным, хоть и отстранённым, контролем, то Энджел был предоставлен сам себе. Он был младшим сыном, у его отца уже был «настоящий» наследник, старший брат, который и должен был продолжить дело. Энджела же отправили в эту престижную школу-пансион просто «для галочки», чтобы он был где-то пристроен и не мешал. Эта свобода от родительского внимания позволяла ему делать практически всё, что он хотел, — хоть до утра тусоваться в барах, хоть устраивать ночёвки с новым другом. Когда прозвенел звонок, Энджел схватил свой рюкзак и потянул Адама за рукав. —Пошли, ангелочек! Покажу тебе свою берлогу и научу играть в приставку как нормальный человек, а не как заучка. Адам, смирившись с участи, последовал за ним. Мысли об уроках и тоске по дому на время отступили, уступая место лёгкому нервному возбуждению и предвкушению чего-то нового. Возможно, эта ночёвка станет ещё одним маленьким шагом в его новой, канадской жизни. --- Комната Энджела в пансионе была полной противоположностью стерильно-аккуратной комнате Адама. Здесь царил творческий, если не сказать хаотический, беспорядок. Постеры с рок-группами и провокационными изображениями покрывали стены, на столе, заваленном учебниками, стояли пустые банки из-под энергетиков, а на полу лежала гитара. При этом в хаосе чувствовался свой уют — мягкий плед был наброшен на кровать, а на полках среди книг теснились фигурки из видеоигр. — Добро пожаловать в моё скромное убежище, — с пафосом провозгласил Энджел, развалившись на кресле. — Правила просты: не трогай гитару без спроса и не наводи порядок, а то я ничего потом не найду. Адам осторожно присел на край кровати, оглядываясь. Эта комната была таким же отражением Энджела, как и строгий порядок в его собственной — отражением Люцифера. Мысль о дворецком снова кольнула его, но он постарался отогнать её. Вечер пролетел незаметно. Энджел заставил Адама играть в шумные видеоигры, которые тот никогда раньше не пробовал. Сначала Адам проигрывал, чувствуя себя неловко, но потом, под смех и подбадривания Энджела, он начал осваиваться и даже выиграл несколько раундов. Они ели пиццу, которую Энджел тайком заказал через знакомого охранника, и пили газировку, а Энджел без умолку рассказывал невероятные истории из своей жизни — о поездках на мотоцикле, о работе в баре и о своих многочисленных, хоть и недолгих, романах. — И он такой: «Я не гей!», — с хохотом пересказывал Энджел один из своих неудачных флиртов, — а сам глазки строил! Ну, я ему сразу сказал: «Милый, не обманывай себя, это только портит макияж». Адам слушал, заворожённый и немного шокированный. Он никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то так открыто и легко говорил на такие темы. Позже, когда они уже лежали в темноте — Энджел на кровати, Адам на разложенном на полу матрасе — разговор пошёл на более личные темы. — А ты? — спросил Энджел, глядя в потолок. — Ни разу не влюблялся? Ни в кого? Ни... мальчика, ни девочку? Вопрос повис в темноте, и Адам почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Месяц дружбы с Энджелом показал ему, что за маской балагура и бунтаря скрывается тот, кто не осудит и не предаст. Энджел был тем, кто видел тебя настоящим и принимал таким. И сейчас, в этой безопасной темноте, гнетущая тайна, которую Адам носил в себе, запросилась наружу. — Я... — голос Адама прозвучал хрипло, и он сглотнул. — Я думаю, что влюблён. Кажется, очень давно. Он замолчал, собираясь с мыслями. Энджел не перебивал, давая ему время. —Это... мужчина, — наконец выдохнул Адам, и произнести это вслух было одновременно страшно и освобождающе. — Он намного старше. И он... работал в нашем доме. Дворецким. Из темноты не последовало ни возгласа удивления, ни осуждающего молчания. Только спокойный, ободряющий вопрос: —И каков он? И слова полились сами собой. Адам рассказывал о Люцифере. О его спокойной силе, о редких, но таких драгоценных улыбках, о том, как он заботился о нём все эти годы. Он говорил о своём детском обожании, которое, повзрослев, незаметно переросло в нечто большее, острое и болезненное. Он рассказал о том, как боялся этих чувств, как пытался их отрицать после разговора с Костиком, и о том, как мать поддержала его, даже не зная всей правды. — А он? — мягко спросил Энджел, когда Адам замолчал. — Он знает? — Нет, — прошептал Адам. — И не узнает никогда. Он... он смотрел на меня как на ребёнка. И сейчас я здесь, а он там. Это просто... глупо. Безнадёжно. — Глупо? — Энджел фыркнул. — Ангелочек, любовь не бывает глупой. Бывает неразделённой, неудобной, чертовски болезненной, но не глупой. То, что ты чувствуешь — это настоящая вещь. А всё остальное — условности, расстояния и прочая ерунда. — Но он мужчина, и он старше, и он... —И что с того? — перебил Энджел. — Мир полон людей, которые пытаются всем сказать, кого можно любить, а кого нельзя. Но твоё сердце — это твоя территория. Там правят твои законы. Адам слушал, и тяжёлый камень на душе понемногу начинал крошиться. Он не находил ответа, который изменил бы реальность — Люцифер был за океаном, и между ними лежала пропасть из лет и социальных барьеров. Но впервые он почувствовал, что его чувства не являются чем-то постыдным или ненормальным. Энджел, со своим безграничным принятием, дал ему то, в чём он так нуждался — разрешение чувствовать. — Спасибо, — тихо сказал Адам, и в его голосе слышалось неподдельное облегчение. — Не за что, — отозвался Энджел. — Просто запомни: твоя любовь — это твоё сокровище. Не позволяй никому убедить тебя, что это мусор. Они ещё какое-то время лежали в тишине, каждый со своими мыслями. Для Адама эта ночь стала исцелением. Он всё так же тосковал по Люциферу, но грусть его больше не была отравлена стыдом. Она стала чистой, почти светлой печалью. А громкое, живое присутствие Энджела рядом напоминало ему, что даже в самой глубокой тоске можно найти понимание и дружбу, которые помогут пережить любое расставание.