unforgiven

      Тюрьма дышала сыростью и отчаянием. Как положено. Серые стены, пронизанные стонами и шёпотом заключённых, казалось, впитывали в себя не только влагу, но и надежды тех, кто когда-то мечтал о свободе. Здесь время тянулось медленно, как смола, и каждый день был похож на предыдущий — бесконечная череда серых коридоров, железных решёток и тусклого света ламп, которые никогда не гасли. Но иногда, очень редко, в этой мрачной рутине появлялось что-то новое. Что-то, что заставляло сердца биться чаще, а разум — метаться между надеждой и ужасом.              Именно такое предложение и получил Феликс.              Кабинет, в который его привели, был небольшим, но удивительно уютным по сравнению с остальной тюрьмой. Мягкий свет настольной лампы освещал полированный стол, на котором стояла фарфоровая чашка с дымящимся чаем и тарелка с печеньем. Воздух здесь пах не плесенью и дезинфектором, а лёгким ароматом бергамота. За столом сидел мужчина — Сынмин. Харизматичный, спокойный, одетый в строгий костюм — выглядел здесь, в тюрьме, почти как из другого мира. Его глаза были пронзительными, но не холодными — в них читалось что-то вроде сочувствия, смешанного с расчётом.              — Господин Ли, — начал Сынмин, слегка улыбаясь и жестом приглашая заключённого сесть, — я понимаю, что Вы здесь не по своей воле, — с губ сорвался издевательский смешок. — Хотя, казалось бы, а кто по своей воле побежит в тюрьму? Обычно бегут из нее. Но твоя ситуация… Перевод из Сеульской был несколько неожиданным, верно?              Феликс опустился на стул, пальцы нервно сжали край стола. Он не знал, чего ожидать, но интуиция подсказывала: это не обычный разговор. Учитывая, как всё понеслось в пропасть, жизнь безвозвратно перечеркнулась, сейчас перенаправят в камеру смертников. А куда дальше? На электрический стул или впрягут подневольного тестировать вакцины для эвтаназии.              — У нас есть для тебя уникальное предложение, — продолжил мужчина гипнотическим тоном. — Это… не просто шанс выйти на свободу. Это шанс начать жизнь с чистого листа.              Феликс поднял глаза. Во взгляде боролись недоверие и отчаянная надежда.              — Что?       Ну точно: сладко стелет, осталось дождаться чего-то вроде «мы вколем тебе дохуя сложное название медпрепарата, и если выживешь — свободен, но ты не выживешь».       Сынмин слегка наклонил голову, улыбка стала чуть шире, но не потеряла своей загадочности.              — Скажем так, секретная программа, позволяющая заключённым улучшить свои условия содержания, сократить срок… Проект «Искупление».              Слово повисло в воздухе, как эхо. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок.       «Искупление» — звучало слишком красиво для этого места. Светло до ослепительного, возвышенно до приторного.              — Это доступно только избранным, — пальцы Сынмина медленно перелистывали папку, лежащую на столе. — Мы даём заключённым шанс доказать свою силу, выносливость… и желание измениться.              Он открыл папку, и перед Феликсом предстали фотографии: густые леса, заброшенные здания, поля, заросшие высокой травой. На одном из снимков виднелись размытые силуэты людей, но кто они, было неясно.              — Если ты выживешь в течение двенадцати часов на этой территории, — Сынмин изящно обвёл пальцем фотографии, — мы не только отпустим тебя, но и поможем начать новую жизнь! Новые документы. Деньги. Работа. Всё, что нужно для свежего старта. Со своими условиями, разумеется, ситуация у тебя кра-айне щекотливая, в столице тебе точно рады не будут.              Феликс замер. Его сердце билось так громко, что, казалось, Сынмин должен был услышать его. Слишком хорошо, чтобы являться правдой.              — Это звучит… как ловушка, — выдавил он.              Сынмин пожал плечами, не отрицая и не подтверждая.              — Что мне нужно делать? — спросил Феликс, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Выжить — что это значит?              — Выжить значит выжить, — просто ответил Сынмин. — Ты будешь не один на этой территории. Без оружия, но с правом использовать всё, что найдёшь, и делать то, что посчитаешь нужным. Главное — продержаться двенадцать часов. Если справишься, грубо говоря, свободен.              Феликс посмотрел на фотографии. Лес казался тёмным и бездонным, как пасть чудовища. Он представил, как бежит по мокрым листьям, как его преследуют, как он пытается спрятаться… или бороться. Но с кем? Заключённых соберут и столкнут друг с другом? С какими-то дикими животными? Неужели решили снять телешоу?! На выживание буквально.              — Это социальный эксперимент? — с ходу предположил. — На что расчёт?       — Ты знаешь то, что тебе нужно знать, остальное — не суть важно, — деликатно чертил границу Сынмин. — Ты и семьдесят девять других заключённых — кооперируйтесь, сводите счёты — что угодно.       — Это точно не прогулка по лесу.       — Точно не прогулка. Это охота.       Феликс сглотнул.       — И если оружия нам не дадут, так понимаю…       Он не смог говорить, но Сынмину это и не нужно, он кивает, подтверждая худшую догадку.       — Я могу убивать?       Сынмин воодушевлённо ахнул и щёлкнул пальцами.       — Вот это настрой! Против вас такие же люди, разве что с оружием, так что запретить защищаться было бы совсем негуманно.       — А если я не хочу убивать? — и восторг Сынмина поблек.       Мужчина повёл плечом, его взгляд стал холоднее.              — Никто не заставляет тебя убивать. Ты можешь прятаться, убегать, делать что угодно. Но помни: тебя не будут щадить. Так что советую, прежде чем согласиться, пересмотреть принципы.              Он шумно выкатил ящик стола, аккуратно достал сложенный лист бумаги и положил его перед Феликсом. Договор. Ровный, чистый — обещание свободы… Или как саван.              — Прочитай внимательно, — голос стал твёрже, официальным. — Здесь всё прописано: твои права, наши обязательства. Если подпишешь — получишь шанс. Если нет… — он сделал паузу, — ты уже знаешь, что будет. Могу только удачи пожелать. Здесь порядки куда строже, и я не про официально установленные.              Феликс взял лист дрожащими руками. Буквы плыли перед глазами, но он старался вникнуть в каждый пункт. Двенадцать часов. Никакого оружия. Если выживешь — свобода. Если умрёшь… смерть станет чьим-то развлечением.       Можно делать всё, что угодно, в попытке защититься, никакого наказания за убийство охотника. Но и у тебя, как и любого другого игрока, взамен будет свобода действий.       — Почему я? — вдруг спросил, поднимая глаза на Сынмина.              Тот встретил его взгляд без тени сомнения.              — Конкретно ты был моей инициативой, — решительно выбил почву из-под ног парня. — У меня обостренное чувство справедливости, скажем так. Но давай о другом: ты молод, повидал многое и кровожаден, у тебя есть все шансы, если соберёшься. Ты можешь сделать происходящее зрелищным, если постараешься. Ты же не хочешь провести лучшие годы своей жизни за решёткой, правда?              Феликс сглотнул. Он действительно не хотел. Но цена… цена была слишком высока.              — А если я откажусь?              Потому что повидал, пережил многое, но никак не кровожаден. Что было — случайность, в которую никто не поверил, состояние аффекта, за которое заработал чуть ли не пожизненное; загнанная в угол самая крохотная мышь способна дать отпор огромному коту с острыми когтями и клыками. Насколько удачно — очевидно, но крайности придают сил.       Сынмин холодно улыбнулся.              — Тогда ты останешься здесь. На долгие, долгие годы… Будешь просто одним из многих, но, к слову, самоубийства здесь не редкость, если решишь — твоё право. Держать, как и спасать, не будут, — Феликс от таких размышлений скривился. — Я так, мысли вслух, — он наклонился вперёд, переходя на шёпот: — Но если согласишься… ты станешь счастливым. Или умрёшь, пытаясь стать таковым. В любом случае, я, например, счастлив буду! Очень. Как и парочка других ублюдков, так что не думаешь о себе — подумай о других, ладно?              В кабинете воцарилась тишина. Только тиканье часов на стене отсчитывало секунды, как будто спеша подтолкнуть Феликса к решению.              — Выбор за тобой, — повторил, подначивая.              Феликс посмотрел на ручку, лежащую рядом с договором. Она казалась такой тяжёлой, будто была сделана не из пластика, а из свинца.       Белый лист бумаги резко контрастировал с тёмной поверхностью дерева. Буквы на нём были чёткие, безжалостные в своей официальности. Феликс проводил пальцами по строкам, как будто пытаясь нащупать подвох не только глазами, но и кожей. Его взгляд зацепился за фразы: «отказ от претензий», «организаторы не несут ответственности за жизнь и здоровье участника», «конфиденциальность гарантируется только в случае соблюдения всех условий». Каждое слово отдавалось в груди холодом. «Участник обязуется не разглашать информацию о проекте «Искупление» под страхом уголовного преследования», «Территория игры является закрытой зоной, любая попытка записи или передачи информации вне её пределов влечёт автоматическое исключение и аннулирование всех соглашений»… Феликс сглотнул. Всё это слишком официально, слишком цинично. Но альтернатива — остаться здесь, в этой тюрьме, гнить заживо. Тюрьма. Годы. Безнадёга. Он поднял глаза на мужчину. Тот наблюдал за ним с лёгкой, почти отцовской улыбкой, как будто уже знал его ответ.              — Хорошо, — сказал Феликс, его голос дрогнул, но он силой воли заставил себя говорить твёрже. — Я подпишу.              — Мудрый выбор. Ты не пожалеешь.              Но Феликс уже жалеет.              Его перевели сюда всего вчера. Тогда он ещё не понимал, что такое настоящий страх. Когда кажется, что хуже быть не может, это всегда ложное ощущение — страдания, в отличие от всего хорошего, безграничны. Он думал, что знает, что такое отчаяние, но это было детское, наивное представление. Тогда он просто сорвался. Тогда он не сдержался. Тогда он не смог терпеть.              А теперь он здесь.              Тюрьма была старым, мрачным зданием из серого камня, стены покрывал слой грязи и плесени, местами отваливалась штукатурка, обнажая ржавую арматуру, как вены под кожей. Окна — маленькие, высоко под потолком — были защищены толстыми решётками, через которые едва просачивался тусклый, пыльный свет. Воздух здесь был густой, тяжёлый, пропитанный запахами сырости, пота и едкого дезинфектора, который не убирал вонь, а лишь смешивался с ней в тошнотворный коктейль. Коридоры были узкими, с низкими потолками, освещёнными мигающими лампочками, которые гудели, как назойливые насекомые. Стены выкрашены в грязно-зелёный или серый цвет, местами исписаны надписями — некоторые из них были просто бранью, другие пугающими, угрожающими, как предупреждения. «Бог не слышит», «Ты уже мёртв». Полы — холодный камень, местами треснувший, — отмечали каждый шаг глухим эхом, будто тюрьма сама слушала и запоминала каждого, кто проходил по её недрам.              Двери камер — массивные, металлические, с маленькими окошечками для надзирателей — скрипели и грохотали при открытии, будто сопротивлялись, не желая отпускать своих узников. Вдоль коридоров стояли столы для охраны, за которыми иногда можно увидеть надзирателей. Они смотрели на заключённых то равнодушно, то с садистской улыбкой… Разве будет нормальный человек улыбаться в подобном месте? Работать.              Атмосфера здесь была сгустком безысходности и страха. Постоянный шум — крики, стоны, ругань, лязг металла, скрежет решёток — не умолкал ни на минуту. Каждый звук отдавался в груди, как удар. Здесь не было сострадания. Здесь каждый был сам за себя.              Феликс шёл по коридору, окружённый двумя надзирателями, чувствовал на себе взгляды — заключённые выглядывали из камер, некоторые с любопытством, некоторые с открытой враждебностью. Руки были холодными, ладони потными. Он не знал, что пугает больше: заключённые, надзиратели или сама тюрьма, которая казалась живым организмом, медленно переваривающим узников. Он никогда прежде не был в тюрьме, не знал правил, не понимал, как себя вести, всего две недели и перевод. И эта тюрьма куда хуже той, что была в Сеуле. Это не тюрьма — это откровенная пыточная. Каждый взгляд в его сторону казался угрозой. Он чувствовал себя слабым. Уязвимым. Стыд жёг изнутри — он попал сюда из-за отсутствия выдержки, из-за одного глупого, импульсивного поступка.              Запахи здесь вызывали физическое отторжение — смесь немытых тел, плесени, дешёвого табака и чего-то ещё, чего он не мог определить, но что заставляло желудок сжиматься. Он дышал через рот, пытаясь не вдыхать этот воздух слишком глубоко.              Один из надзирателей, широкоплечий мужчина с шрамом на щеке, обернулся и ухмыльнулся, увидев его бледное лицо.              — Новичок, да? — насмешливый хрип. — Не волнуйся, привыкнешь.              Феликс ничего не ответил. Он знал, что здесь его слова не имеют значения.              Теперь он шёл по коридору, но уже не как заключённый, а как участник «Искупления». Его вели в новую камеру, в другое крыло — более современное, чистое, где воздух пах не плесенью, а антисептиком. Но это не успокаивало. Наоборот — оно пугало ещё больше. Здесь всё слишком стерильно, слишком официально. Как будто он уже не человек, а предмет, фигура в чьей-то жестокой игре.              Камера была тесной, как гроб для троих, если судить по количеству кроватей, которых кроватями-то не назвать — доска и матрас. Братская могила. Но сейчас здесь двое: Феликс и он — какой-то монстр на голову выше. Воздух густой, пропитанный запахами пота, ржавчины и тухлого металла — от дырки в полу, которая служила вместо туалета. Лампочка под потолком, тусклая и пыльная, никогда не гасла, отбрасывая жёлтое, болезненное сияние на серые стены. Одна койка заправлена, вторая раскурочена, а третья пуста, но на ней лежали чьи-то вещи: потрёпанная футболка, пара книг с обложками, порванными на углах, и самодельная зажигалка из батарейки и проволоки. На стене висело старое, рваное расписание и правила внутреннего распорядка, которые давно никто не соблюдал. Единственное окно — маленькое, высоко под потолком, закрытое толстой решёткой — едва пропускало свет. Через него можно разглядеть лишь клочок неба, серого и безжизненного, как всё вокруг.       Хорошо, однако, что самоубийц не останавливают и не спасают. Милосердно, чёрт возьми.       — Имя?       Тело, покрытое потом, двигалось ритмично, без усилий — как машина, отточенная годами тренировок. Мускулы играли под кожей, на руках и шее виднелись татуировки: тюремные звёзды на коленях, череп на предплечье, надписи на пальцах, которые Феликс не мог разобрать. На теле — шрамы, некоторые свежие, другие давно зажившие, но всё равно заметные. Волосы коротко стрижены, местами неровно… Лицо с мягкими чертами, глаза — чёрные, холодные, пронзительные.       — Феликс, — тут же выпалил. — Ли… Ли Феликс. Перевели… недавно. Здравствуйте, — не зная, что сказать и что сделать, он согнулся в поклоне. — А ты… Вы… Вас как?       Он чувствовал себя лишним, слабым, неуместным в этом мире. Мальчики не плачут, но Фелис хочет рыдать — одна беда, вырыдал годовой запас в первые дни заключения, на настоящий кошмар не осталось.              — Утомляешь, — вздохнул мужчина, наконец прекратив отжиматься, поднявшись, чтобы поприветствовать нового сожителя. — Хан Джисон.       — Вы тут давно? — наконец выдавил, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Когда рука сжала в приветствии, едва не ломая пальцы, Феликс понял, что да.              — Достаточно, — Джисон отпустил и сделал шаг, кивнул в сторону свободной койки: — Твоё. Прижмись и не отсвечивай, терпеть не могу, когда мельтешат. Тесно пиздец.              Феликс огляделся и поспешил послушно приземлиться на спальное место, едва не сломав копчик.              — Извините, а где третий? Тот, кто на верхней должен спать?              Джисон пот со лба майкой и бросил на Феликса холодный, оценивающий взгляд.              — Знаешь, как здесь говорят: если вызвали и не вернулся — значит, либо в карцере, либо в морге, — он сделал паузу. — Или того хуже — в «специальной программе».              Феликс напрягся.              — Программе?       — Здесь есть одна игра, — улыбнулся Джисон. — Если соглашаешься — либо умираешь, либо… На свободу не выйти, не, это наёб. Но вот условия улучшить — за милую душу сделают чуть более сносными.              Феликс глотнул слюну. Искупление.              — А Вы участвовали?       — Я всё ещё здесь, жив, — ответил Джисон. — Потому что участвовал.              Он подошёл ближе. Его присутствие давило, как физическая сила.              — Я не из тех, кто верит в сказки. Здесь выживают только сильные. Или везучие. Или те, кто готов на всё, — он опустил тяжёлый взгляд на Феликса, и в глазах мелькнуло что-то вроде презрения. — Ты не похож ни на одного из них.              Феликс почувствовал, как в нём закипает злость — не столько на Джисона, сколько на себя, на свою слабость, на то, что он здесь, в этом Аду, и не знает, как выжить.              — Ты кто такой, чтобы судить? — выпалил он.              Джисон не рассердился. Он просто кивнул, как будто этого и ожидал.              — Я тот, кто здесь уже три года. Не показывай слабость, здесь это приговор.              Джисон вернулся к тренировкам, начав с одного из немногих упражнений, доступных в этой клетке, — отжиманий. Тело двигалось механически, как часы, отсчитывающие время в этом сером, безрадостном мире. Пот стекал по спине, но он не останавливался — каждый подъём, каждый вдох были частью ритуала, который держал в тонусе, не давал сойти с ума. Феликс наблюдал за ним, чувствуя, как тяжелеет воздух в камере. Его взгляд скользнул по пустой койке, по вещам, брошенным на ней, как молчаливое напоминание о том, кто здесь был и куда исчез.              «Ад», — подумал Феликс. Он попал в ад, и выхода отсюда не было. По крайней мере, лёгкого.              — Извините, так а где третий сосед-то? — спросил, будто надеясь, что ответ изменит что-то в его судьбе. — Тут его вещи…              Джисон собирался ответить, но не успел.              Дверь камеры с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Двое надзирателей вошли внутрь, их лица были безразличны, как всегда, но с ними вошёл новый человек. Молодой, с широкой, детской улыбкой на лице. Он ворвался внутрь, глаза сияли, как будто он только что вернулся из парка аттракционов, и впечатления всё не отпускают.              Где, чёрт возьми, он побывал? Чего Феликс не углядел в этом мерзком месте?              — Привет, ребята! — воскликнул, протягивая руку Феликсу. — Меня зовут Чонин! Ян Чонин, рад познакомиться!              Феликс автоматически пожал протянутую руку, но не успел ничего сказать, как новоприбывший схватил его ладонь обеими своими и начал трясти с таким энтузиазмом, будто они были старыми друзьями.              — Как же я рад новым лицам! — голос звенел неистовой радостью. — Вы даже не представляете, как здорово снова быть здесь! Жизнь налаживается-я, всё просто чудесно!              Феликс растерянно посмотрел на него, затем — на дверь, за которой только что исчезли надсмотрщики.              — Ты не обольщайся, — раздался холодный голос за спиной и хлопок. Джисон развалился на койке, лицо оставалось непроницаемым. — Он только с изолятора откинулся, — продолжил, глядя на Чонина с отвращением. — Не советую тебе вестись на милую мордашку и напускной позитив.              Улыбка уязвлённого Чонина слегка поблёкла, но не исчезла. Он посмотрел на Джисона, затем на Феликса, как будто пытаясь понять, что происходит.              — Да ладно, хён, — сказал, всё ещё скалясь, но уже не так широко. — Я просто рад, что меня отпустили. Здесь ведь не так уж и плохо, правда? Получше, чем в гробике метр на метр, где спать приходится согнувшись во всех суставах.              Джисон фыркнул.              — Здесь — Ад. И ты это знаешь.              Феликс смотрел на них, чувствуя, как внутри него растёт отчаяние. Что-то в этой картине не сходилось. Слишком много радости. Слишком много света в глазах человека, который только что вышел из изолятора. Чонин, с его навязчивой радостью, казался таким же заключённым, как и все остальные, но с одной разницей — он пытался притвориться, что всё хорошо. Джисон же не притворялся. Он знал правду и не боялся её говорить.              «Лучше уж умереть, чем жить здесь, — подумал Феликс, — в окружении психов».              Он вспомнил слова Сынмина о «специальной программе». О шансе. О свободе.              — А ты участвуешь в проекте? — спросил, обращаясь к Чонину.              Тот посмотрел на него.              — В «Искуплении»?              Джисон нахмурился.              — Для него это как Диснейленд.              Чонин лишь отмахнулся, заявив:              — Предпочитаю попытаться выжить там, чем гнить здесь. Здесь душно, тесно, вдобавок за участие падают бонусы, печеньем угощают, всегда разным, кстати… Ещё пара ходок — и на свободу выпорхну!              Джисон долго смотрел на него, затем медленно покачал головой.              — Как наслушаешься его, — сказал, обращаясь к Феликсу, — после не говори, что не предупреждал.              — О чём это ты? — спохватился парень.              Но никто не ответил.              

• • • • •

             Лесная поляна раскрылась как иллюстрация из глянцевого журнала — идеальная, нереальная в своей красоте. Высокие сосны и клёны окружали просторную лужайку, их верхушки колыхались под лёгким ветерком, шепча что-то на языке листвы. Воздух был насыщен ароматами: свежей хвои, скошенной травы, лёгкого дымка от костров, разожжённых по краям поляны. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры из света и тени, как будто сама природа готовилась к празднеству.              По краю поляны стояли деревянные домики в скандинавском стиле — светлая древесина, большие панорамные окна, уютные веранды с плетёной мебелью и мягкими подушками. Каждый домик выглядел как отдельный мирок, рассчитанный на четверых–шестерых гостей, оснащённый всем необходимым для комфорта: каминами, современной сантехникой, мини-барами. Аккуратные дорожки из натурального камня вились, обрамлённые ухоженными газонами и декоративными фонарями, которые вечером зальют территорию тёплым светом. В центре поляны горел большой костёр, вокруг него были расставлены деревянные лавки и столы, уставленные закусками и напитками. Недалеко стояла открытая беседка с грилем и барной стойкой, где уже суетились служащие, наливая вино и раздавая бокалы. Всё здесь дышало роскошью и беззаботностью, обещая отличный отдых.              Охрана и персонал двигались незаметно, служащие в униформе разносили еду и напитки, поддерживали огонь в костре, следили за порядком. Их движения были отточены, как у опытных актёров, играющих свои роли на сцене. Охранники, одетые в тёмные костюмы, держались в тени, не привлекая внимания, но их присутствие ощущалось — как лёгкий холодок, пробегающий по спине. Они были вооружены, но оружие скрывали, чтобы не привлекать лишнего внимания, отвлекая гостей. Гости — мужчины и женщины в стильной охотничьей одежде — смеялись, поднимали бокалы и стаканы, обсуждали предстоящее с азартом. Куртки из высококачественных материалов, сапоги, перчатки — всё подчёркивало их статус, их принадлежность к миру, где охота была не выживанием, а развлечением. Звон стекла, гул голосов, смех — всё это сливалось в единую симфонию праздника, где каждый чувствовал себя хозяином жизни.              Группа из четырёх мужчин вошла в один из домиков. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, отрезая от внешнего мира, внутри их встретило сочетание роскоши и функциональности — каждый предмет был подобран так, чтобы подчеркнуть статус хозяев и одновременно обеспечить максимальный комфорт. Гостиная поражала уютом: большой кожаный диван и кресла стояли полукругом около камина, на стенах висели охотничьи трофеи — головы оленей, чучела птиц, как молчаливые свидетели прошлых побед. Полки были заставлены книгами об охоте и выживании, а на столе уже стояли бутылки алкоголя, закуски, карты местности с отмеченными маркерами зонами. В спальне ждали четыре кровати своих хозяев, покрытые пуховыми одеялами, а в ванной — душ с массажными насадками, полотенца с вышитыми монограммами, наборы косметики и аптечки — всё, чтобы даже в лесу чувствовать себя как в пятизвёздочном отеле. Кухонная зона была оборудована мини-холодильником с напитками, кофемашиной, микроволновкой. На столе стояла подарочная корзина с фруктами и бутылка шампанского в ведёрке со льдом — маленькая приятность, подчёркивающая, что здесь всё продумано до мелочей.              Но настоящая суть этого домика была не в комфорте.              На столе лежала карта территории с отмеченными зонами, где предпочитают оседать «объекты охоты». Рядом — ящик с патронами, ножи с лезвиями, отражающими свет, бинокли, рации. В углу стояли охотничьи ружья и пистолеты в специальных чехлах, готовые к использованию. Оружие было не для защиты — для удовольствия.              Первым в гостиную вошёл высокий брюнет атлетического телосложения, с карими глазами, в которых играла лёгкая улыбка. На запястье блеснули Ролекс, которые впору бы снять, когда он бросил сумку на диван.              — Хван, я всё понять не могу, куда? — поправив свитер, товарищ кивнул на массивный рюкзак, который Хёнджин аккуратно поставил у стены. — Мы на выходные, охота и вовсе всего день. К тому же всё, что для жизни понадобится, предоставляется.              — Наш блогер приволок чемодан, — заметил Хёнджин, бросив взгляд на Бан Чана, который в этот момент уже оккупировал диван. Не ожидал, что пешая прогулка окажется столь утомительной и долгой.              — Крови будет много, — сказал Бан Чан, растягивая слова с наслаждением, зарываясь пальцами в волосы, прочёсывая пряди, часть которых осветлена. — Значит, надо много одежды!       Потянувшись, соскользнув с дивана, он распахнул чемодан, и оттуда высыпались дополнительные футболки, штаны… Когда выглянула запасная обувь, Чанбин закатил глаза, Минхо, стоящий рядом и не оценивший настрой, потолкал локтем в бок.              — Ну что, — он обвёл взглядом комнату, — наконец-то мы здесь! Один день — и мы снова в цивилизации… — осёкшись, он оглядел товарищей. — Вы уверены, что мы всё правильно поняли? Здесь действительно можно стрелять в людей?              — В тех, кто участвует в программе, — подал голос Минхо, не скрывая предвкушения. — Они добровольно согласились на это, так что всё окей.              Бан Чан фыркнул, проверяя объектив.              — Это же просто невероятно! — воскликнул он. — Я реально сниму лучший контент в своей жизни!              Чанбин, прищурившись, буравил взглядом камеру, что не укрылось от её хозяина.              — Да ладно, я знаю, что съёмка запрещена! Но снимают же.              Он ухмыльнулся, наводя объектив на Хёнджина, делая пробный снимок, в котором объект вместо позирования закатил глаза.              — Хочу запечатлеть этот опыт для себя.       И, может быть, для узкого круга лиц.              — Если тебя поймают, — угрожающе начал Чанбин, — тебе оторвут голову. И это будет не в кадре.              Бан Чан засмеялся, откинув голову назад.              — Со, ты всегда такой душный! — отложив дорогую игрушку, он решительно направился к мини-бару, из которого вытащил бутылку; янтарная жидкость внутри заблестела в свете лампы. — В сексе ты… э, любитель придушивать? Поэтому у тебя нет девушки? Чёрт, я не придумал шутку, мне за это не платят, но знай, что ты опасен для общества, тем более в тесной комнате без вентиляции. Серьёзно, прикройте окно кто-нибудь! — он демонстративно махнул ладонью, изображая погибающего от духоты. — Риск — это часть игры. Давайте обсудим стратегии? Я беру дробовик! Читал, надёжнее на близкой дистанции.              Он поставил бутылку на стол и кивнул в сторону ящика с оружием.              — Кто со мной?              Чанбин не шелохнулся.              — Я возьму винтовку, — без тени эмоций. — Буду стрелять издалека. Меньше риска, больше точности.              Хёнджин кивнул, барабаня пальцами по столешнице.              — А я предпочитаю пистолет. Легче управляться в лесу.              Все взгляды обратились к четвёртому мужчине, который молча устроился. Минхо — высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом, пересекающим бровь. Его лицо было мрачным, как грозовая туча, а глаза — пустыми, как у человека, который слишком многое видел.       —Только нож, — сказал тихо, почти беззвучно.              Наступила тишина. Даже Бан Чан перестал улыбаться. Но затем он же неожиданно рассмеялся, нарушая напряжение, и комнату последовательно наполнил хохот.              — Ли, а вот тебя я люблю! — он поднял стакан с виски. — Конечно, ты возьмёшь ствол! Не будешь же в самом деле резать людей, как дикарь! Слишком много беготни и грязи.              Минхо не ответил сразу. Он просто смотрел на Бан Чана долгим, немигающим взглядом. Затем губы едва заметно дрогнули.              — Конечно, — рассмеялся, хлопнув по столешнице, и поднялся. — Я возьму ствол. А то пока ножом заколю кого-нибудь, так все восемьдесят и кончатся.              Бан Чан поднял бокал ещё выше.              — Вот это другое дело! — голос пропитан предвкушением. — Ну что ж, за удачную охоту и конченые впечатления!              Все, кроме Чанбина, подняли алкоголь в тосте. За окном раздавался смех других гостей, гул подготовки к завтрашнему дню. Кто-то проверял оружие, кто-то обсуждал стратегию, кто-то просто наслаждался атмосферой предстоящего азарта.