unforgiven

      Его шаги были бесшумны — не из-за особой осторожности, а потому, что он знает, как двигаться. Нога ставилась на землю кошачьим движением, вес распределялся так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Он не торопился. Лес стал его территорией, а время — союзником. Заходящее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя на земле пятна света, но Хёнджин предпочитал оставаться в тени. Там, где воздух был прохладнее, где запахи были острее: сырая земля, вечерняя свежесть, металлический привкус крови — не своей, чужой.              Он не искал жертв. Он просто шёл. И если судьба подбрасывала ему встречу — ну что ж, он не отказывался.       Пистолет в его руке был не игрушкой, как у некоторых других участников этой игры, а инструментом; продолжение его воли. Хёнджин не получал удовольствия от крови сама по себе. Его наслаждение было тоньше, изысканнее. Он любил момент, когда жертва понимала, что спасения нет. Когда её глаза расширялись от ужаса, а тело начинало дрожать — не от холода, а от осознания ничтожности перед неизбежным. Хёнджин не получал удовольствия от крови, но если уж приходится стрелять, то пусть это будет чисто. Без лишней жестокости, без садизма — просто выстрел.       Он не стрелял сразу. Иногда его умоляли, иногда бросались на него в отчаянной попытке выжить. Хёнджин не торопился, наслаждался борьбой. Если жертва пыталась бежать, он позволял ей сделать несколько шагов — лишь для того, чтобы услышать, как она спотыкается, как её дыхание превращается в хриплые всхлипы. И только тогда — когда надежда уже угасла — он стрелял.              Но не в спину. Он предпочитал смотреть в глаза. Он давал шанс. Всегда. Беги — и, возможно, ты спасёшься.              Выстрел разрывал тишину леса, и жертва падала. Иногда сразу, иногда медленно, с хрипом, с последней попыткой ухватиться за жизнь, за окружение. Хёнджин наблюдал, как кровь растекается по земле — тёмная, чёрная в тени деревьев. Она просачивалась в мох, смешивалась с грязью, образуя липкие, блестящие лужицы. Иногда она пульсировала, будто сердце жертвы ещё билось где-то под грудой плоти. Он видел, как свет угасает в глазах — не сразу, нет, сначала зрачки сужались, потом расширялись, как будто пытались вобрать в себя последний кусочек мира, а затем блекли.       Он не отворачивался. Смотрел.       Его взгляд был холодным, расчётливым. Он не моргал, не вздрагивал, впитывал каждую деталь: как мышцы подёргиваются в предсмертной судороге, как кровь стекает по виску, рисуя на щеке кровавые слезы…       Очередной шорох. Не резкий, не панический. Осторожный. Хёнджин замер, прислушался.       Дыхание.       Тяжёлое, сбивчивое. С хрипом. Кто-то ранен — или очень напуган. Воздух втягивался с булькающим звуком: в лёгких скопилась кровь. Хёнджин провёл языком по губам, пальцы самостоятельно сжали рукоять пистолета, но он ещё не поднимал. Не спешил.       Он обогнул куст, и увидел его: мужчина лет сорока. Лицо в грязи и поту, волосы слипшиеся от крови — чужой или своей, неважно. Всего трусило, пальцы судорожно сжимали и разжимали воздух, пытались ухватиться за что-то невидимое. На рукаве потрёпанной робы темнело пятно — кровь. Не его. Слишком мало. Значит, он уже успел кого-то прикончить. Или попытался.       Мужчина ещё не заметил, он оглядывался, его глаза метались по лесу. Зрачки расширены, веки подёргиваются, а губы шепчут что-то — молитву? Проклятие? Просьбы прекратить, обращённые к организаторам? Он не видел Хёнджина, но чувствовал. Как жертва чувствует хищника за спиной.       — Ты знаешь, почему ты здесь? — негромко поинтересовался Хёнджин.       Мужчина обернулся, распахнул глаза шире. Не оттого, что увидел пистолет — его ещё не было на виду. А оттого, что понял: он больше не один. И этот незнакомец не выглядел испуганным. Наоборот. Он выглядел… спокойным. Как будто смерть была для него обычным делом. На нём была не белая роба — это говорило о многом и ставило точку.       — Потому что мир от тебя устал, — продолжил Хёнджин, не поднимая пистолета. — Понимаешь ли, мы не такие уж и плохие. Помогаем избавиться от мусора, разве что немного специфическим образом. Но это довольно-таки благородно, не думаешь?       Мужчина попятился, пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, прорывая кожу.       — Не стреляй! — выдохнул он. Хриплый голос сорвался. — Я… Я не хотел никого убивать! Это они первыми… Они первыми…       Хёнджин молчал, давая шанс высказаться, оправдаться… Но перед смертью не надышишься.       Если бы мужчина бросился бежать, и весьма успешно, он бы не стал преследовать. У него были правила. Никаких выстрелов в спину — нечестно, неспортивно. Преследовать кого-то — унизительно.       Но мужчина не убежал, а бросился неловким, отчаянным движением в попытке сбить с ног. Рот был открыт, зубы оскалены, а глаза налиты кровью и полны ужаса. Хёнджин уклонился ловко, почти танцуя. Тело двигалось с изяществом, несовместимым с обстановкой, и в последний момент, когда глаза встретились, Хёнджин достал пистолет.       Выстрел.       Громкий. Чёткий. Окончательный?       Пуля вошла в лоб — не сверху, не сбоку, а прямо в центр. Череп треснул, кровь, кости, мозг — всё это выплеснулось назад, обдав ствол дерева за мужчиной. Тело дёрнулось, руки подбросило вверх. Затем он рухнул — не как человек, а как мешок с мясом, тяжело и бесформенно, совершенно отвратительно.       Кровь брызнула — на траву, на землю. Хёнджин смотрел, как жизнь уходит из тела, как последняя искра гаснет — не с удовольствием, не с отвращением, а с профессиональным интересом.       — Спасибо за игру.       И двинулся дальше. Разве это убийство? Это схватка. Да, не на равных, но равны ли были этот мужчина и те, кого он когда-то лишал жизни?       Лес замер.       Нет настроения, не та погода, не те люди… Раньше было веселее, но сегодня так некстати нахлынула отвратительная меланхолия, убивать по-деловому — совсем не развлекает. Минхо, несомненно, веселится, как и Бан Чан, носящийся по лесам с камерой — тому вообще раздолье. Чанбин, возможно, где-то отлёживается, завалившись на холмике, тренируя меткость. Хёнджин же, волей судьбы почти не натыкаясь на объекты охоты, больше прогуливается, наслаждаясь природой, ища что-то.       Он не ожидал найти интересное, но судьба, однако, подготовила сюрприз.       За пригорком, среди корней старого дуба, сидел парень. Светлые волосы, лицо бледное, прозрачное от страха. У его ног валялся труп с чередой ножевых — глубокие, хаотичные… Парень что-то бормотал.              Дуло направлено прямо на голову незнакомцу.              — Как дела? — Хёнджин обратил на себя внимание, не повышая голоса. — Чем занимаешься?              Парень вздрогнул всем естеством и задрал голову. Взгляд метнулся от пистолета к лицу Хёнджина, потом снова к пистолету.              — Я… — голос пропал на миг. — Я никого не хотел убивать.              Хёнджин прищурился. Этот парень не был похож на остальных, не было той жестокости в глазах, того закоренелого цинизма, который делал других заключённых такими предсказуемыми. Он был слишком молод. Слишком человечен.              — Сколько тебе лет? — спросил, не опуская оружия.              — Двадцать.              — За что сидишь?              Парень скривился, как от физической боли.              — Превышение самообороны.              Хёнджин усмехнулся.              — Значит, ты у нас не убийца? Просто не повезло.              Он сделал шаг вперёд, давя не столько физически, сколько морально, заставляя парня прижиматься к стволу дерева.              — Имя?              — Феликс.              — Феликс, — повторил Хёнджин, пробуя на вкус. Он оглядел его с ног до головы, затем кивнул на труп у его ног. — Раздевайся.              Феликс опешил.              — Что?              — Если заметил, все заключённые в одной форме. Ты слишком выделяешься, — Хёнджин присел на корточки и начал стягивать куртку с трупа. — Надо бы переодеться.              Феликс смотрел на него, будто не понимает сказанного, что Хёнджин не уловил: многие заключённые и сами додумались до подобной уловки — сменить робу на непримечательную одежду охотников. Слиться выйдет едва ли, но на время одурачить, чтобы совершить манёвр, — самое то. Боишься быть убитым, боишься убивать — первым делом найди труп, раздень, повышая шансы на выживание, и не отсвечивай.              — Вы… Вы мне помогаете?              Хёнджин альтруистом никогда не был. От альтруизма тошнило, как и от банальной помощи окружающим. Увы, но бескорыстие — не про него.       — Я помогаю тебе выжить, — сказал, бросая окровавленную одежду к ногам Феликса. — Посмотрим, как далеко ты сможешь зайти.              Феликс колебался, глядя на вещи мертвеца. Мысль о том, чтобы надевать одежду с трупа — того самого, которого он только что убил, — вызывала отвращение. Но вариантов не было.              Неужели судьба смилостивилась?       Хёнджин наблюдал за ним, наслаждаясь контрастом: хрупкий, напуганный, заброшенный в ад этой охоты. Хёнджин наблюдал, изучал каждый вздох, каждый взгляд — всё это складывалось в портрет, который заинтриговал больше, чем он ожидал. Феликс был не таким, как остальные. Не слабым, не безвольным, но сломленным заранее. Он был хрупким, но упрямым — тонкая веточка, которая всё гнётся, но не ломается.       — Надевай, — торопит Хёнджин. — И без глупостей, в голове держи, что живёшь только потому, что я решил дать тебе шанс.       Он хочет контролировать его, видеть страх, благодарность. Как он трещит и трескается.       Феликс дрожащими руками натянул куртку. Она была чужой, слишком большой, пропитанной запахом крови, пота и чего-то ещё — может быть, страха. Но она была тёплой. И это было главное. Хёнджин наблюдал, как Феликс прячет дрожь, как пальцы судорожно застёгивают молнию, как будто боятся, что если он замедлится, то потеряет этот хрупкий кусочек безопасности. Игнорируя совершенно не подходящий размер, надел и штаны. Его губы слегка сжались, Хёнджин кивнул, и это было не просто удовлетворение — это было одобрение.       Лес постепенно редел, ветви расступались, пропуская вперёд, и сам воздух становился легче. Феликс шёл за Хёнджином, ноги подкашивались от усталости, но он не осмеливался замедлить шаг. Молча, безропотно, стараясь не отставать и ничем не провоцировать. А что остаётся? Он только что едва не умер, охота не спешила заканчиваться… Успел проклясть всё вокруг и самого себя за подписание того договора.       Впереди показалась поляна, а на ней — маленький деревянный домик, спрятанный в тени высоких сосен. Хёнджин подошёл к двери, открыл её и жестом пригласил войти.       — Здесь безопасно, — сказал, следя за реакцией парня. Его голос был обманчиво дружелюбным, Феликс с облегчением вёлся на это.       Феликс переступил порог и замер. Дверь закрылась за ним, заперлась, и впервые за долгие часы он почувствовал что-то похожее на безопасность. Но это ощущение быстро сменилось недоумением.       Внутри пахло дымом, кожей и чем-то тёплым, далёким домашним. На столе лежала аккуратно сложенная одежда, на полке стояли бутылки с водой, фрукты, аптечка… Всё было слишком… нормально. Нет, хуже — роскошно. Стоило оглядеться, Феликс понял, что очутился не иначе как в логове хищника.       — Что это… — он обернулся к Хёнджину. — Что это за место?       Хёнджин ухмыльнулся, прислонившись к стене.       — Наш лагерь. Скажем так, курортная зона — костры, мангалы и ночные вечеринки.       Феликс почувствовал, как душа начала покидать тело. Это же всё, финал. Он огляделся ещё раз, и теперь всё казалось зловещим. Личные вещи, одежда, еда.       — Вы… Вы здесь живёте?       — Сервис и условия оказались лучше, чем ожидалось, — Хёнджин пожал плечами. — Милое местечко, не правда ли?       Феликс сглотнул. Он понял, что не в безопасности и близко. Он в ловушке.       — Зачем ты привёл меня сюда? — спросил, пятясь.       Спаситель смотрел долго и оценивающе, нагнетая.       — Чтобы ты выжил, — наконец объяснил он. — Дожил до конца охоты. Лучше места не найти, ведь это не игровая зона. Сюда могут вернуться, чтобы отдохнуть, перевести дух, освежиться или банально завершить игру. Если вдруг интерес пропадёт. Но никто не вернётся, будь уверен.       Феликс покачал головой.       — Зачем? — голос упал до шёпота. — Что ты хочешь?       Хёнджин оглядел его с ног до головы, медленно, взвешивая каждую деталь, и задержался на шрамах Феликса — тех, что были видимы, и тех, что прятались под одеждой.       — Я помогу тебе, — повторил он. — Но ты должен мне что-то взамен.       Феликс замер. Он знал, что речь не о деньгах. Ведь что может предложить обычный заключённый тому, у кого есть всё и даже больше?       — Что ты хочешь? — сердце сжимается, зная ответ.       Хёнджин сделал шаг вперёд, протянул руку, но не для того, чтобы ударить или схватить. Он легко коснулся плеча Феликса.       — Я хочу максимум эмоций. Максимум ощущений, — вкрадчивым тоном удовлетворил любопытство. — Хочу видеть, как ты борешься. Как выживаешь. Как остаёшься собой, несмотря ни на что.       Феликс вздрогнул. Он не понял. Не понял ничего, ни слова — будто говорят на разных языках. Зато почувствовал — это было не так, как с другими охотниками. Хёнджин точно не настроен его убивать. По крайней мере, пока не появится причина.       — Ты… ты хочешь, чтобы я… — не смог договорить.       Хёнджин не ответил словами. Он просто ждал.       Феликс стоял, нервно теребя край куртки, думая, как отсрочить неизбежное. Он не хотел, но альтернативой, несомненно, была смерть.       Медленно, как во сне, он начал расстёгивать куртку, заставил себя двигаться. Хёнджин наблюдал, не помогая и не торопя.       Замок остановился, застегнулся обратно едва не до горла.       — Можно мне… снять только штаны? — прошептал Феликс сиплым от стыда голосом.       Хёнджин на мгновение задумался. Затем коротко кивнул.       — Да, — сказал он. — Твоё право.       И когда Феликс медленно опустил их, скинув вместе с бельём, Хёнджин не двинулся с места.              Феликс не разделся полностью; оставив верх, он оголил низ. Хёнджин разорвал упаковку презерватива зубами, не отрывая взгляда от парня. Он толкнул Феликса назад на койку, матрас застонал под их тяжестью. Хёнджин устроился между ног парня, раскатав презерватив по эрекции, Феликс медленно опустил штаны, скинув их вместе с бельём. Он не разделся полностью — куртка и рубашка под ней всё ещё прикрывали. Но Хёнджин видел всё. Видел, как Феликс сжимается, как мышцы напрягаются от стыда и страха, как он пытается стать меньше, чтобы исчезнуть. Вместо того чтобы сразу войти, вопреки худшим опасениям, Хёнджин потянулся к флакону со смазкой. Феликс вздрогнул, когда холодный гель коснулся кожи. Пальцы Хёнджина протолкнулись без лишних движений, но с явной целью. Феликс прикусил губу, упёр взгляд в потолок, пытаясь уйти далеко, подальше от этих тёмных, требовательных глаз.       Вскоре член Хёнджина прижался к нему — твёрдый, настойчивый. Это лучше смерти? Феликс напрягся, впился ногтями в кожаную обивку. Не впервой. Да, бывало и хуже. Но это не делало его безразличным. Его тело помнит боль, каждый разрыв, каждую каплю крови, которая когда-либо стекала по бёдрам. Хёнджин вошёл одним плавным движением. Феликс вскрикнул, выгнувшись на кровати, и вмиг закусил собственное предплечье, заглушая звуки. Растяжение обжигало, оно глубже, чем пальцы, заполняло полностью. Хёнджин простонал, его бёдра прижались, замерев, чтобы дать освоиться.       — Двигайся, — выдавил Феликс, отчаянно желая, чтобы боль стала меньше или сильнее — он не мог сказать точно.       Хёнджин согласился, почти полностью выйдя из него, прежде чем вновь войти. Он задал бешеный темп, каждый толчок сотрясал тело Феликса, смазка и подобие подготовки защищали от разрывов, но сила лишала дыхания. Хёнджин крепко схватил за бёдра, притягивая к себе с каждым рывком. Член Феликса тёрся о живот, о куртку, причиняя боль. Грубая ткань жгла при каждом движении.       Он выдохнул имя Хёнджина — звук, вырвавшийся из глубины. Хёнджин наклонился к нему, царапая зубами плечо. «Громче», — прорычал, ускорившись. Диван ударялся о стену — яростно, ритмично, непристойно.       Хёнджин убрал руку с бедра Феликса и нежно обхватил горло. Пальцы не давили, лишь удерживали, и Феликс откинул голову, обнажил шею и закрыл глаза. Внутри него нарастало острое, электризующее напряжение, стирающее грань между болью и наслаждением. Толчки Хёнджина становились хаотичными, бёдра двигались судорожно. Феликс ощущал, как учащается дыхание мужчины, как презерватив натягивается всё туже. Хватка на его горле усилилась.       — Смотри на меня, — приказал Хёнджин.       Феликс заставил себя открыть глаза и встретился с потемневшим взглядом в тот самый момент, когда охотник достиг кульминации, заполнил презерватив с низким, гортанным стоном. Хёнджин навалился, его грудь тяжело вздымалась, он оставался внутри, переводя дыхание. Феликс лежал, дрожа, отголоски трения всё ещё раздавались в нём.       Хёнджин, наконец, вышел, снял использованный презерватив, небрежно завязал и бросил на пол. Не говоря ни слова, он встал, застегнул штаны.       Феликс повернулся на боку, подтянул колени к груди. Комната была тихой. Слишком тихой. После шума леса, криков, выстрелов эта тишина медленно убивала.       Он не плакал, не кричал. Просто лежал, пытаясь забыть не то, как Хёнджин прикасался к нему, как руки обжигали кожу, а он сам — сам! — позволил этому случиться, нет. Насколько отвратительным вышел этот год. Хуже предыдущих, хуже школьных лет.       — Разденься.       Голос Хёнджина, холодный и не терпящий возражений, разорвал тишину. Он отпил из бутылки, прохладная вода из мини-бара стекла по подбородку. Он уже был почти голый, но ткань — грязная, чужая, пропитанная запахом крови и пота — всё ещё прикрывала его торс, те места, которые он не хотел показывать никому. Особенно этому человеку.       — Зачем… — голос превратился в позорный шёпот. Он знал ответ. Знал, что Хёнджин не просто так требует этого. Но страх и стыд душили.       Хёнджин не повторил приказа. Он просто протянул бутылку, и в этом жесте было что-то человечное — не жалость, не сострадание, а просто пауза. Как будто он дал Феликсу время, чтобы тот сам решил, что делать дальше.       Феликс вырвал бутылку из его рук, сделал крупный глоток, а затем, не в силах остановиться, осушил до половины. Вода обожгла горло, но не смягчила комок, сдавивший изнутри. Он вытер губы рукавом, пальцы дрожали, когда он начал стягивать куртку — эту последнюю, жалкую защиту. Он не хотел этого. Но он и не хотел умирать.       За курткой пошла рубашка, и когда ткань соскользнула с плеч, Феликс инстинктивно сгорбился, пытаясь прикрыть себя руками. Его тело было усеяно шрамами — тонкие белые линии от порезов, грубые рубцы от ожогов, маленькие и большие, аккуратные и отвратительные. Некоторые шрамы были старыми, незаметными, другие — свежими, красными, воспалёнными, как будто кто-то систематически, методично пытался сломать его. И сломать не только тело, но и душу.       — Что это? — Хёнджин спросил без лишних эмоций.       Феликс сглотнул. Он не хотел говорить. Не хотел вспоминать. Но что-то в взгляде Хёнджина — тот странный блеск — заставляло открыть рот, несмотря на стыд, несмотря на боль.       — Я… падал, — пробормотал, зная, как глупо звучит. Как жалко. Как ничтожно, лживо.       Только интерес. Беспощадный и честный.       — Падал, — повторил, растягивая.       Феликс стиснул зубы. Он чувствовал, как горят щёки, как слёзы подступают к горлу. Он не хотел плакать. Не здесь. Не перед ним.       Хёнджин сел на край и хлопнул по дивану рядом.       — Ко мне.       Феликс колебался, ноги не слушались, но что-то в этом жесте — не приказ, не требование, а приглашение — заставило послушаться. Он сел рядом, обхватив себя руками, как будто пытался спрятаться от собственного тела.       — Много кто или кто-то конкретный? — Хёнджин потянулся к одному из шрамов на плече.       Феликс вздрогнул от прикосновения.       — Много кто, — прошептал он. — Но некоторые… особенно.       Хёнджин провёл пальцем по другому шраму — длинному, неровному, от пореза, который явно был нанесён не случайно.       — Кто это с тобой сделал? — голос стал тише, но не потерял силы. Он не требовал ответа, просто спрашивал, и в этом была своя страшная власть.       Феликс молчал, глотая слёзы. Он не хотел говорить. Не хотел вспоминать тех, кто делал с ним это. Кто резал. Кто жёг. Кто бил. Кто называл это «шутками», «игрой», «наказанием».       Пальцы впились в кожу.       — Говори, — потребовал громче. — Или я решу, что ты врёшь.       Феликс задрожал. Он не мог сдержаться: слёзы потекли по щекам, горькие и обжигающие.       — В школе… — сдавленно пискнул. — Меня недолюбливали. Некоторые особенно.       Хёнджин не отпустил его плечо. Он смотрел на шрамы, как будто читал по ним историю — историю боли, унижений, страха. Пальцы скользили по коже, касаясь каждого рубца.       — И что, они думали, что имеют на это право?       Феликс только кивнул, не в силах сказать больше. Тело сотрясают рыдания, стыд и боль смешиваются в груди, пока он снова становится тем беспомощным мальчишкой, которого уничтожали просто потому, что могли.       Хёнджин смотрел на него долго. Потом рука опустилась, и он откинулся на спинку дивана.       — Ты сильный, — себе на уме задумчиво заключил. — Сильнее, чем они думали.       Его палец осторожно провёл по бугристому рубцу от ожога на лопатке Феликса. Прикосновение было ласковым, совершенно не вязавшимся с холодной аурой.       — Ты станешь моим ходячим доказательством, — с расстановкой проговорил Хёнджин, не отрывая взгляда от отметины. — Поможешь приструнить одного знакомого.       Феликс вздрогнул, вопросительно взглянул на него.       — У меня есть один… Да, знакомый, пусть так, — пояснил Хёнджин, посмотрев парню в глаза. — Очень важный человечек. Я хочу, чтобы ты помог мне с ним разобраться, взамен…       Он сделал паузу, словно прикидывая, что предложить. Затем палец нежно коснулся шрама на лице Феликса — безобразного следа от ожога, тянувшегося от виска вниз к подбородку.       — Взамен я помогу тебе опустить с небес на землю Пака, которому ты выколол глаз карандашом.       Феликс резко отшатнулся.       — Откуда? — выдохнул он. — Откуда ты…       Хёнджин только загадочно улыбался, наблюдая за реакцией. Он видел Феликса насквозь, читал его душу, как открытую книгу.       Увидев, что Феликс вот-вот разрыдается, Хёнджин смягчился и притянул к себе. Крепко обнял, погладил по спине, ощущая и пугающую неровность кожи, и как Феликса трясёт от беззвучных рыданий.       — Тебе нелегко пришлось, — прошептал Хёнджин. — В школе, в колледже… В тюрьме.       Феликс отчаянно вцепился в его плечи, словно утопающий, ухватившийся за спасательный круг. Он чувствовал себя слабым, беззащитным — всегда и прямо сейчас. Стены, которые он так тщательно выстраивал вокруг себя, рухнули в одно мгновение. Он не мог сдерживать боль, обиду, страх, которые терзали годами.       — Я сделаю что угодно, — прохрипел сквозь слёзы, — если ты мне поможешь. Что угодно.       Он вновь зарыдал, захлёбываясь словами, выплёскивая на плечо Хёнджина всё, что так долго копил в себе. Все унижения, оскорбления, побои, весь тот ад, который он пережил, вырвались наружу неудержимым потоком.       Хёнджин не отстранялся. Он крепко держал в объятиях, гладя по спине, лаская выпирающие позвонки.       — Ты не один, — как бальзам на израненную душу. — Теперь у тебя есть шанс.       Феликс цеплялся за него, потому что у него нет ничего.       — Что угодно, — повторил в отчаянии, — только помоги мне. Вытащи меня из этого кошмара.       Хёнджин медленно кивнул.       — Я знаю, — сказал, растягивая слова, взвешивая каждый слог. — И ты сделаешь. Теперь у тебя есть шанс отомстить. И не просто отомстить — стать тем, кого будут бояться.