unforgiven

      Лес встретил Минхо тишиной — густой, липкой, как смола. Он вдохнул глубоко, наслаждаясь запахом хвои, влажной земли и чего-то ещё — металлического, острого. Солнце едва пробивалось сквозь кроны деревьев, бросая на землю дрожащие пятна света. Улыбка невольно поползла по лицу. Он любит это — когда всё только начинается, каждую клетку наполняет предвкушение.              Это развлечение, экстремальный спорт, где ставки максимально высоки. Адреналин, власть, отсутствие морали — всё это смешивалось в крови, как коктейль, от которого невозможно отказаться.              — Эй, где вы все? — крикнул в лес. — Приходите, поиграем!              Он смеялся, поднимая пистолет; пальцы сжимали рукоять с привычной уверенностью. Минхо не скрывался, не крался. Он шёл открыто, как хозяин этого места, этой игры, этой жизни. Его присутствие само по себе было угрозой, которую лес ощущал каждой веткой, каждым листом. Его шаги — шаги ленивого хищника, знающего, что добыча сама прибежит на встречу. Он наслаждался каждым вдохом, пропитанным запахами сырости, гниющих листьев и того самого привкуса — крови, которая ещё не пролилась, но уже витала в воздухе, как обещание.       Оружие вернулось и покоится в кобуре на бедре, Минхо предпочитал начинать с голых рук. Пистолет был слишком быстрым, слишком лёгким способом закончить. Застрелить — это скучно, в этом никакого вкуса.       Первая жертва нашла его сама. Мужчина лет тридцати пяти, с всклокоченными, слипшимися от пота волосами и глазами, полными животного ужаса, вывалился из-за кустов, спотыкаясь о корни и падая на колени. Его одежда — когда-то белая тюремная роба — теперь изорвана и пропитана кровью, чужой и своей. На рукаве темнело свежее пятно, липкое и блестящее, а пальцы судорожно сжимали зазубренный кусок ржавого металла, едва ли заслуживающий названия ножа. Увидев очередного охотника — не иначе, мужчина замер, хрипло хрюкая и всхлипывая.       — Не подходи! — истеричный визг и жалкое подобие оружия. — Я не хочу умирать! Я ничего не сделал!       Глаза Минхо сверкнули голодным блеском, ботинки беззвучно утопали в траве.       — Все так говорят, — пальцы скользнули по рукояти ножа на поясе, но он не торопился его доставать. — Но если бы ты на самом деле был таким чистым, ни в чём не повинным, и не оказался бы здесь, верно? Не скажу, что в тюрьмы не сажают без причин, но у тебя всё на лице написано.       Мужчина попятился, его ноги подкосились, и он рухнул на колени, руки трясло так сильно, что нож вывалился. Он начал ползти назад, его пальцы впивались в землю, оставляя глубокие борозды в грязи.       — П-пожалуйста… — голос превратился в хрип, когда Минхо наступил ему на запястье, прижимая к земле. Кости хрустнули под весом ботинка, и мужчина закричал, его крик эхом разнёсся по лесу, смешиваясь с шумом листвы. — Я передумал! Я лучше отсижу!       Минхо присел на корточки, сжал подбородок жертвы, заставляя того поднять голову. Большой палец провёл по нижней губе мужчины, чувствуя, как та дрожит.       — Все вы виноваты, — прошептал Минхо. — Но ты особенно. Не хочешь умирать, потому что боишься посмотреть им в глаза? Жене, сыну…       Рука метнулась к горлу мужчины, пальцы впились в мягкую плоть, перекрывая доступ воздуха. «Заткнись» — сорвалось с губ, и жертва начала биться, её ногти впились в руку Минхо, полосуя кожу до крови, но тот лишь улыбался, наблюдая, как лицо сначала краснеет, болезненно багровеет. Пульс под пальцами бился отчаянно, пока наконец не начал замедляться.       — Ты хочешь выжить? — Минхо наклонился ближе, говоря на ухо мужчине: — Тогда бери себя в руки, ничтожество.       Он отпустил горло, и жертва рухнула на землю, хватая ртом воздух, свистя, как проколотый баллон. Мужчина попытался подняться и отползти, развернулся, готовясь рвануть из последних сил, но Минхо наступил на спину, прижимая к земле. Рука метнулась к ножу, лезвие блеснуло в слабом свете, проходящем сквозь кроны деревьев. «Нет!» — раздался вопль, когда нож врезался в плечо, разрывая кожу и мышцы. Кровь хлынула густой струёй, пропитывая робу, стекая на землю.       — Кричи громче, — нож снова врезался в тело, на этот раз в бок, проходя по рёбрам. Кровь брызнула на руку.       Но крики становились всё слабее, переходя в хриплые всхлипы. Совсем скоро мужчина затих, разочаровав. Минхо вытер лезвие о чистый участок рубахи и выпрямился. Он напоследок глянул на труп.       — Херня, — буркнул и пнул тело носком ботинка. — Слишком быстро сдался.       Но тем не менее, ожидания были огромными, шаги — весёлыми, танцующими. Знает Кима лично и уверен, что такой человек, как он, попросту не способен разочаровать.       Адреналин уже бушевал в жилах, разогревая кровь до кипения, заставляя кожу покалывать от предвкушения. Острый взгляд зацепился за неё. Девушка спотыкалась между деревьями, её ноги путались в корнях, а изорванная одежда прилипла к телу, обнажая кровоточащие раны на руках и боку. Её дыхание было прерывистым, хриплым, а пальцы судорожно сжимали какой-то осколок стекла. Услышав шаги Минхо, она замерла, её глаза расширились от ужаса, зрачки полностью поглотили радужку.       — Умоляю… — её голос сорвался на шёпот, когда она попыталась отползти назад. Кровь из пореза на боку стекала по бедру, оставляя на траве тёмный, липкий след. — Не убивайте меня…       Минхо не ответил. Он просто наблюдал, как её тело сотрясает дрожь, как её пальцы крепче сжали нож, а губы шептали молитвы, которые никто не услышит. Его улыбка стала шире, когда он заметил, как её грудь, выглядывающая из-под остатков рубашки, тяжело вздымается, как она пытается вдохнуть воздух, который кажется слишком густым, слишком тяжёлым. Он сделал шаг вперёд, и девушка попятилась, её пятка зацепилась за корень. Она упала на спину с глухим стоном, её голова ударилась о землю. Минхо навис над ней, тень закрыла солнечный свет.       — Ты знаешь, что я люблю больше всего? — вкрадчиво задаёт вопрос. — Когда добыча пытается сбежать.       Он присел на корточки, обхватил тощее запястье и выкрутил руку до хруста. Стекло вывалилось из разжавшихся пальцев, упало на землю, звякнув о камень. Девушка вскрикнула от боли, её крик эхом разнёсся по лесу, и Минхо жадно наблюдал, как её лицо искажается от страха и боли. Свободная рука сжала волосы, и девушка тут же начала биться, её ногти впились в руку, раздирая свежие раны.       — Кричи, — потребовал Минхо, наклоняясь так близко, что она почувствовала его горячее дыхание на своём лице. — Мне нравится, когда кричат.       Его зубы впились в шею, и девушка закричала, её тело выгнулось, пытаясь вырваться, но Минхо только крепче сжал волосы, будто намеревался сорвать скальп. Он отпустил жертву, и та рухнула на землю, хватая ртом воздух, кашляя, давясь собственными слезами и кровью. Руки метнулись к ране на шее, но кровь продолжала сочиться.       — Вставай.       Девушка попыталась подняться, но её ноги подкосились. Она поползла прочь, её руки впивались в землю, пытаясь вцепиться в саму жизнь. Минхо внмиательно наблюдал за ней, улыбка стала шире, когда он увидел, как её пальцы оставляют кровавые следы на зеленоватом мхе. Он наступил на кисть, прижимая к земле так, что кости едва не захрустели. Возможно, попал по свежим ранам — крик был пронзительным, полным отчаяния и боли.       — Куда это? — Минхо присел на корточки. — Мы же только начали.       Обменявшись взглядами, пальцы скользнули по холодной коже, убирая спавшие на лицо чёрные пряди, перекрывая доступ кислорода. Обломанные ногти тщетно пытались разжать хватку, а после впились в предплечье, но Минхо только улыбался, наблюдая, как меняются эмоции на окровавленном лице. Он чувствовал, как пульс под его пальцами замедляется, как тело начинает ослабевать. Когда девушка обмякла, прекратила даже подобие сопротивления, он отпустил её, тело безвольно рухнуло на землю. Минхо встал, отряхнув колени от грязи и крови.       — Пробежимся? — предложил, но девушка лишь скривилась, придерживаясь за кровоточащую рану на боку, и зажмурилась. — Как хочешь.       На нет и суда нет, не хотите — не надо: Минхо достал пистолет и прицелился. Черепная коробка издала оглушительный треск, куски кости, мозга и крови брызнули на траву, на листья, на ботинки. Пистолет вернулся в кобуру. Руки липли от крови, а в ушах звенели голоса. Минхо облизнул губы. Адреналин — немыслимое ощущение; жить следует ради острых ощущений и безграничной власти. Нетерпение бушевало в жилах, требуя больше. Больше боли. Больше крови.       Первый, второй, третий… Снова и снова. Он наслаждался каждым звуком, выстрелом, хрустом костей. Это лучше любого алкоголя, лучше любого наркотика. В безнаказанности, неприкрытом насилии и утолении тёмных желаний сама жизнь.              — У меня уже девятнадцать! — крикнул в сторону, где, как он знал, прятались другие охотники. — Догоняете?              Ему ответили смехом и выстрелом. Минхо любит это чувство — когда мир сужается до одного момента, до одного выстрела, до одной жизни, которую он может забрать.              Чувство власти опьяняло его. Он не просто охотник. Он судья. Палач. Бог, решающий, кто достоин жить, а кто нет. Его жертвы — не люди. Объекты для развлечения. Это монстры, от которых мир предпочёл избавиться, общество открестилось. Он делает всем одолжение. Ведь кто они? Маньяки, убийцы, насильники… Те, кто раньше сам был агрессором. Те, кто не заслуживал сострадания.              Скука от обычной охоты давно преследовала. Раньше он охотился на животных — оленей, кабанов, лис… Но это стало рутиной. Олени не рыдают и не молятся, лисы не умоляют о пощаде. Они просто падают. А здесь — каждый выстрел как спектакль. Огонь сопротивления, отчаяние, слёзы. Адреналин бьёт ключом, а сердце колотится так, что казалось, вот-вот разорвётся.              Цель была проста: получить максимум удовольствия. Минхо не разбирался, кто перед ним — мужчина или женщина, молодой или старый. Главное, что это преступники, условные жертвы. Те, кого общество уже списало со счетов. Восемьдесят — достаточно, чтобы разгуляться.              «Спокойной ночи, — прошептал перед очередным выстрелом. — До встречи в Аду».              Выпущенная пуля. Ещё один труп. Ещё одна победа.              Но даже Минхо мог оступиться. Из-за ствола старой сосны вынырнул мужчина — высокий, подтянутый шатен с холодными глазами и шрамами на руках. Одежда изорвана, тело покрыто ссадинами и царапинами, но ни одной серьёзной раны… А ведь самый разгар охоты!              — Хочешь поиграть? — с долей восторга — зверь на ловца бежит! — предложил Минхо.              Мужчина в ответ молниеносно рванул вперёд, впечатал колено в живот Минхо, выбив воздух. Боль взорвалась, на миг ослепив, но Минхо успевает закрыться предплечьем — лезвие ножа впивается в мясо, разрезая кожу, но не шеи. Он рухнул на колени, сжимая кровоточащую полосу, разглядывая безжалостно уничтоженную куртку и цедя ёмкое «сука!». Мужчина не дал опомниться: одним движением прижал к земле коленом, надавив на грудь так, что воздух вырвался из лёгких с хрипом.              — «Поиграть», уёбок? — прошипел, склонившись над Минхо. — Думал, здесь все будут ждать, когда их пристрелят богатые ублюдки вроде тебя?              Минхо закашлялся, хотел ответить дерзкое, гордое, но лишь получил кулаком в нос, и кровь заструилась по лицу. Но он засмеялся — хрипло, с кровавым пузырём на губах.              — Хороший удар, — он выплюнул сгусток крови своей жертве в лицо. — Но тебе всё равно не победить.              И та на секунду зажмурилась — в этот момент Минхо рванул головой вперёд, ударив лбом в переносицу. Хруст. Мужчина отшатнулся, потеряв равновесие, Минхо не упустил возможность: перекатился, обхватил горло добычи и сдавил. Та захрипела, дёргаясь, пытаясь вырваться, но пальцы только сильнее впились в трахею.              — Сильный, — прошипел, глядя в наполненные ненавистью глаза. — Но я сильнее.       Мужчина трепыхался, дрался, пытаясь сбросить с себя тяжёлое тело, но Минхо, будто осуществив месть, ударил кулаком в скулу.       — Ты мне нравишься, — вполголоса признался, садясь на запятнанную кровью и грязью грудь. — Ты не как эти убогие. Кто ты? — спросил, наклоняясь к самому уху. — Подпольный боец? Бывший наёмник? Оступившийся мент? На члена банды не тянешь — тело слишком чистое.              Вместо ответа, Минхо получил не долетевший до лица плевок кровью и ядовитое:              — Пошёл на хуй.              — Упрямый, — подытожил. — Хорошо.              Опустошив вторую кобуру, Минхо упёрся дулом прямо в лоб, безжалостно вдавливая голову в землю. Палец на спусковом крючке.              — Последний шанс, — по-важному осведомил. — Имя скажи. Потом цветочек кину.              Мужчина задышал чаще. Но он не умолял. Он не просил, но страх… У него специфический запах, Минхо его привык ощущать физически, и сейчас он не чувствует ничего.              — Джисон, — выплюнул, как проклятие.              Минхо кивнул.              — Джисон, — повторил, смакуя имя, как вино за ужином. — Красивое имя. И некрасивое обвинение — государственная измена. Суд был закрытым, приговор — смертная казнь. «Искупление», так понимаю, последний шанс «заработать» прощение или последняя проверка лояльности?       Губы Минхо искривились в улыбке. Он наклонился ниже, так что их лица почти соприкоснулись. Дыхание Джисона было полным горячей ненависти. Но Минхо не спешил, наслаждался каждой секундой — тем, как дрожат мышцы на шее, как сжимаются кулаки, как в глазах вспыхивает ярость, смешанная с отвращением.       — Давай так, — голос не к добру стал вкрадчивым. — Я тебе помогу. А ты поможешь мне.              Джисон моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Адреналин, жажда жизни бушевали в жилах, слова Минхо пробивались сквозь туман боли.              — Ты о чём, урод? — просипел, с трудом шевеля языком.              Минхо усмехнулся, почти не обидно. Он заметил — да, он не мог не заметить — как напряглись бёдра Джисона, когда тот пытался сбросить его с себя. Как тело предательски отреагировало на борьбу, на близость смерти.              — Ты понимаешь, о чём я, — прошептал, проводя дулом пистолета по виску Джисона. — Ты чувствуешь то же, что и я. Только боишься признаться.              Джисон фыркнул, скривившись от боли.              — Пошёл на хуй. Услышал?              Минхо рассмеялся — низко, хрипло.              — Может, ты? На мой.       — Я тебя…       — Ах, Джисон-а… — он громко и вычурно перебил, покачал головой. — Ты думаешь, это слабость? Это сила. Сила признать, чего ты хочешь на самом деле.              — Я хочу, чтобы ты сдох, — процедил Джисон, пытаясь приподняться, но Минхо прижал его к земле коленом, не давая пошевелиться.              — Лжёшь. Сейчас ты хочешь жить, и я могу дать тебе жизнь. Но за это ты дашь мне что-то взамен.              Джисон замер. Его глаза сузились, в них мелькнуло понимание — и брезгливость. Он понял. И это понимание заставило паниковать.              — Уж лучше убей, — выдохнул, с силой плюнув в лицо Минхо.              Минхо не моргнул. Слюна стекла по щеке, но он только повёл плечом.              — Как хочешь.              Приклад пистолета обрушился на висок с тупым хрустом, кость отозвалась глухой вибрацией. Джисон закашлялся, рот наполнился густой солёной кровью из прикушенного языка, стекающей по подбородку. Голова откинулась назад, но Минхо не дал ему даже секунды на осознание: резким, отточенным движением перевернул на живот, придавив коленом позвоночник так, что хрящи хрустнули. Земля холодная и сырая, врезалась в разодранную кожу на щеке.       «Нет!» — Джисон дёрнулся, осознав происходящее, но Минхо, оставив пистолет, как стальной капкан сдавил запястья и вывернул руки за спину. Джисон готов поклясться — что-то хрустнуло, и это была кость, он зарычал от боли, но звук заглушил смех, как скрежет ржавого металла. «Кричи», — прошептал, наклоняясь так близко, что Джисон почувствовал горячее, пахнущее табаком и алкоголем дыхание. Пальцы впились в бёдра Джисона, стягивая рывками штаны с бельём, вынуждая панически биться. Джисон сопротивлялся, но Минхо только сильнее впечатывал в землю, старательно удерживая запястья одной рукой, раздвигая ноги коленом. Холодный воздух обжёг открытые участки кожи. Джисон задыхался, лёгкие сжимались от тошноты и головокружения, а из разбитой губы капала кровь, рисуя на мхе.       Минхо густо сплюнул на ладонь, грубо растёр слюну с кровью по члену, а затем прижал распухшую багровую головку к тугому, сопротивляющемуся Джисону. Никакой смазки. Никакой подготовки. Только сухое, рвущее давление, как нож, вгоняемый в неподатливую плоть. Джисон вскрикнул — звук сорвался хриплым, сдавленным, когда Минхо резко толкнулся вперёд. Мучительное жжение пронзило изнутри, ослепляя и выжигая сознание. Кровь — его собственная, тёплая и липкая — потекла по бёдрам, смешиваясь со слюной и потом. Минхо издал животный, гортанный стон, проникая глубже, преодолевая сопротивление мышц, которые пытались сжаться, но были беспомощны против грубой силы.       — Уже, чем я представлял, — прохрипел Минхо, сжимая бока Джисона до синяков. — Идеально.       Джисон затрясся всем телом, горло выдало громкий, надорванный крик. Минхо, запустив пальцы в волосы на затылке, вдавил лицом в грязь, прижимая к земле, чтобы заглушить звук. Песок заскрежетал на зубах.       — Не ёрзай, — прорычал Минхо, совершая резкие, глубокие толчки. — Это мешает.       Каждый толчок разрывал шире, оставляя внутри огненный след. Кровь тягуче растекалась по ногам, скапливаясь внизу, где Минхо вгонял себя снова и снова. Дыхание жгло шею, пот капал на спину, смешиваясь с кровью. Руки скользили по телу Джисона, как по трофею; надавив между лопаток, Минхо заставил выгнуться, открывая ещё больше. «Возьми, — прошипел Минхо, хватая Джисона за волосы и дёргая голову назад так, что позвонки хрустнули. — Возьми каждый сантиметр, блять».       Ритм стал невыносимым. Тела бились друг о друга с мокрыми, глухими хлопками. Толчки Минхо стали хаотичными, неистовыми — его член уничтожал израненную кожу Джисона; кровь из разбитой губы стекала на землю, смешиваясь с грязью и слюной. Джисон едва видел сквозь слёзы, зрение расплывалось, а в ушах гудел собственный пульс.       Минхо, сжав шею, вдавил в землю сильнее, перекрывая доступ воздуха. Джисон захрипел, лёгкие горели, а тело предательски выгибалось навстречу каждому новому толчку. Минхо рассмеялся — хриплый, надтреснутый смех, от которого по коже Джисона пробежали мурашки.       — Видишь? Твоё тело знает, что ему нужно.       Он резко подался вперёд, проникая так глубоко, что Джисон почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Вновь. Раскалённая, белая, боль заливала сознание, стирая всё, кроме этого жгучего, постыдного ощущения. Минхо провёл рукой по волосам Джисона, запрокидывая его голову назад, удостоверяясь, что мужчина в сознании. Толчки стали быстрее, резче — бёдра двигались с грубой, механической точностью. Джисон чувствовал, как член Минхо внутри него набухает, пульсирует, готовясь к финальному удару. Лесной воздух пропитался запахом крови, пота и спермы — первобытным, грязным мускусом. Минхо издал гортанный стон, который отозвался в костях Джисона, как вибрация от выстрела.       Последний толчок. Минхо содрогнулся, его тело напряглось, а горячие струи хлынули в Джисона — густые, властные, обжигающие изнутри. Перед глазами Джисона вспыхнули звёзды, сознание помутилось, но Минхо не отпускал — он всё ещё крепко держал, тяжело дыша.       Неохотно он вытащил член. Джисон всхлипнул от боли — его тело изуродовано, внутренности горели, а кровь сочилась оттуда, откуда он и представить не мог, смешанная с белыми сгустками. Минхо вытерся мхом, не сводя глаз с тела под собой.       — Хороший мальчик, — пробормотал, застёгивая штаны.       Лес дышал влажной прохладой, ветви шептались над головами, а солнечные блики, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле дрожащие пятна света. Минхо медленно выдохнул, наслаждаясь послевкусием боли, сопротивления, ненависти — того самого коктейля эмоций, ради которого он и жил.       Джисон лежал под ним, разбитый, но всё ещё дышащий, раздавленный, но живой. Тело содрогалось от глухих рыданий, которые он не мог сдержать. Кровь из разбитой губы стекала на землю, смешиваясь с грязью и слезами. Минхо наклонился, прижав дуло пистолета к затылку.       — Тебе следовало согласиться. Было бы проще, — прошептал Минхо, чувствуя, как напряглись мышцы Джисона, — и приятнее нам обоим.       Джисон не ответил. Он просто лежал, стиснув зубы, пальцы рыли землю, ища опору в этом кошмаре.              — Три… — начал, смакуя секунды.              Джисон замер, сердечный ритм ускорился.              — Два…              Палец Минхо погладил спусковой крючок. Джисон напрягся, готовясь к смерти. Но в последний миг Минхо отвёл пистолет в сторону. Выстрел эхом прокатился по лесу, вспугнув птиц.              — Удачи, сладкий, — пожелал, не глядя на Джисона. — До встречи.              Джисон перевернулся на спину, удивив и порадовав стойкостью.              — Эй! — крикнул сорванным, хриплым голосом. — Убей меня, блять!              Минхо рассмеялся, вставая на ноги.       — Нет, — отказался, качая головой и поправляя одежду, старательно игнорируя боль в разрезанном предплечье. — Ты слишком интересный. Я хочу, чтобы ты жил. И помнил меня.              — Ненавижу тебя, — прошипел Джисон, с трудом поднимаясь на локтях, — сукин сын.              — Это хорошо, — кивнул Минхо. — Ненависть делает людей сильнее. И моя мать на самом деле довольно сомнительный человек, поэтому ты попал метко.              Джисон закашлялся, плюнул кровью на землю. Во рту слишком много слюны, слишком много крови.              — Убей меня или я убью тебя.              Минхо вновь приблизился, присел на корточки, чтобы глаза оказались почти на одном уровне.              — Ты мне нравишься, — объяснил вслух. — Поэтому ты выживешь. И мы ещё встретимся.              Джисон задрожал, впился пальцами в траву и землю. Он не хотел жить. Не после этого.              — Убей меня! — завопил из последних сил. — Убей, сволочь!              — Нет.              Минхо уже отвернулся — разговор закончен. Джисон собрал последние силы. Рука метнулась к карману, и в следующее мгновение между ними блеснула заточка — короткое кривое лезвие. Джисон бросился вперёд, неуклюже, зато с глухой жаждой. Лезвие вновь блеснуло в слабом свете, прорезав воздух, и врезалось в шею Минхо. Неглубоко, но достаточно, чтобы кровь хлынула горячей струёй, стекая по ключице. Минхо зашипел, но не от боли — от восторга.              — Ну зараза, — Минхо отскочил, зажимая рану рукой, вспыхнул неожиданной радостью — мир не темнеет, не косится. Упадка сил нет — по артерии, вене не попал. Больно разве что пиздец. — Вот это я понимаю! Мужик — он и с членом в заднице мужик: сказал — сделал.              Джисон рухнул на колени, лёгкие горели, как после забега на износ. Он смотрел на Минхо, ожидая, что тот теперь точно его убьёт, сквозь красную пелену — кровь из разбитой брови стекала в глаз, размывая картину. Но даже сквозь боль и головокружение он видел: Минхо улыбается. Не просто улыбается — ухмыляется, как волк, нашедший раненого оленя. Губы были влажными от крови, которую он только что вытер с шеи, а глаза горели нездоровым огнём.       — Похвально, это я называю духом, — оценил Минхо, медленно разминающий кулак. Кожа на костяшках содрана, а под ногтями застряли клочья чужой плоти. — Ты действительно стоишь того, чтобы на тебя охотиться.       Джисон не успел среагировать — Минхо молниеносно схватил за волосы, выдёргивая пряди с корнем, и с размаху впечатал голову в землю. Хруст. Не просто боль — кость прогибалась под давлением, мозг ударился о черепную коробку, и на секунду мир потемнел. Но Джисон не закричал. Он стиснул зубы до скрипа, почувствовав, как клыки впиваются в внутреннюю сторону щёк. Кровь хлынула в рот, солёная и металлическая. И в этот момент что-то внутри него сломалось. Он рванулся вперёд, как раненый зверь, цепляясь за руку Минхо. Пальцы — ослабщие, окровавленные — впились в запястье противника, ногти вонзились в кожу, оставляя полумесяцы крови, а следом — и зубы. Они покатились по земле, сцепившись в смертельной борьбе. Минхо пытался вырваться, но Джисон, несмотря на боль, несмотря на унижение, несмотря на всё, что этот монстр с ним сделал, не сдавался. Глаза пылали ненавистью — чёрной, всепоглощающей, как пламя в безвоздушном пространстве. Он не думал. Он действовал. Его пальцы нащупали в траве оброненную заточку — короткое, кривое лезвие. Оно было тупым от времени, но достаточно острым, чтобы резать.       — Сучонок… — прошипел Минхо, пытаясь оттолкнуть Джисона, но тот уже навалился сверху, прижав к земле. Вес давил на рёбра Минхо, а колено впивалось в живот, выбивая воздух. Заточка дрожала в руке, но лезвие уже упёрлось в горло, касаясь пульсирующей артерии.       В этот раз он не промахнётся.       — Я всю жизнь на таких, как ты, работал, — выдохнул Джисон, дрожа от ярости, а слюна с кровью брызнула на лицо Минхо вместе со слезами. — На уродов, которые думают, что они боги. И где я оказался? В этом дерьме.       Его рука с лезвием дрогнула. Ему хотелось врезать поглубже, почувствовать, как жизнь уходит из этого монстра, как горячая кровь хлещет на пальцы. Он хотел увидеть страх в глазах Минхо. Боль. Унижение.       Но в этот момент что-то разорвало тишину — резкий хруст веток, и чья-то рука схватила за шкирку, как щенка. Его выдернули назад, в реальность, и он взлетел в воздух, прежде чем с силой шлёпнулся о землю. Удар выбил из него последний воздух, заточка выпала из руки, звякнув о камень.       Минхо откашлялся, прижимая руку к порезу, и медленно сел.              — Всё в порядке? — не скрывая беспокойства спросил Чанбин.              Минхо вытер кровь с шеи.              — Да, всё отлично, — ответил, вставая и поправляя одежду. — Не убивай его.              Чанбин нахмурился, взгляд сканировал тело, лежащее в грязи. Убить было бы куда гуманнее.              — Он чуть не перерезал тебе глотку, — укоризненно выделил каждое слово.              Минхо, подойдя вплотную, достал из кармана Чанбина пачку сигарет, вытряхнул одну и прикурил, наслаждаясь первой затяжкой.              — Это часть игры, — сказал, выпуская дым через нос. — И он играет хорошо, — взгляд снова упал на Джисона, который пытался подняться, но тело отказывалось слушаться. — Очень хорошо. Молодец, получается.       — Ли. Надо вернуться и заклеить шею, не говоря уже о лице.       — У него характер. Тебе не по нраву, а я делаю на него ставку.              Чанбин пожал плечами, вспомнив, с какой глухой стеной имеет дело, и отступил, оставляя Джисона лежать в грязи. Тот пытался подняться, но силы покинули его. Он только смотрел на Минхо, полный обиды и бессилия.              Минхо подошёл ближе, присел на корточки и провёл рукой по голове мужчины, как по макушке щенка.              — Ты живёшь только потому, что я так решил, — услужливо объяснил.              Джисон дёрнулся, пытаясь укусить, и Минхо пробило на хохот.              — Спокойно, сладкий, — он сделал последнюю затяжку и бросил окурок на землю, придавив носком ботинка. — Я бы оставил тебе ствол, но ты бы тут же попытался выстрелить мне в спину. Поэтому удачи.              Он отряхнул колени и кивнул в сторону.              — Или глянь во-он под той ёлочкой, вдруг найдёшь подарочек.       С этими словами Минхо развернулся и пошёл прочь, оставляя Джисона лежать в грязи с ненавистью, жгущей изнутри. Лес снова поглотил, а Джисон понял: это была не победа и не поражение. Это была пауза. Охота ещё не закончена.