А Прайс всё видит

      Две недели.       Четырнадцать долгих, вытянутых в струну дней, каждый из которых Прайс отмечает в своём блокноте не столько выполнением новых задач, сколько тяжестью, которая оседает на плечах всё гуще. Он вернулся на главную базу в Херефорде, но его мир не встал на прежние рельсы. Что-то сломалось в самой оси.       Стены казались выше и холоднее, бесконечные серые коридоры — длиннее, а тишина в его собственном кабинете стала звонкой, пронзительной. Она давила на барабанные перепонки. Он ходил по знакомому бетонному лабиринту, механически отдавая честь, но его мысли безжалостно возвращались к анализу произошедшего, как следователь, снова и снова вскрывающий одно и то же дело. Каждый шаг отдавался эхом той самой неуверенности, которая теперь гнездилась где-то под рёбрами.       Операция в Урзыкстане формально значилась успешной: данные извлечены, ключевые цели нейтрализованы, в отчётах — сухие цифры и одобрительные резолюции. Но её истинным, неучтённым результатом стали две израненные души и треснувшее, как стекло после перепада температур, доверие.       Он знал детали, собранные по крупицам. После того взрыва их, отравленных едким дымом и истекающих кровью, едва успели выдернуть с точки эвакуации. Гоуст, как он слышал от врачей в скупых, профессиональных фразах, неделю балансировал на самой грани из-за чудовищной потери крови и химических ожогов дыхательных путей. Джонни отделался «легче» — множественными ушибами, парой трещин, контузией и ожогами первой степени. Его выписали первым, и он, полный неоформленной, яростной энергии, немедленно вернулся дожимать свой «Курс выживания», словно пытался доказать самому себе что-то. Саймона же, даже после выписки командование под жёстким предлогом отправило на принудительный больничный — редчайший случай для человека, чья выносливость и стоицизм давно стали легендой.       Джон не видел их. Его собственный график был забит под завязку совещаниями, брифингами и подготовкой к новым операциям. Но в один из вечеров он всё же нашёл момент, чтобы позвонить Мактавишу. Тот на другом конце провода звучал возбуждённо, с отчётливым отголоском того самого взрыва в голосе — не страха, а сжатой, упругой энергии. Договорились встретиться в баре у штаба. Парень досрочно, на волне «отличий в боевой обстановке», закончил подготовку и был официально закреплён за подразделением Прайса. Это была хорошая новость. Практически единственная за эти тягучие недели.       А самая главная и, по совместительству, самая дерьмовая новость заключалась в полном, абсолютном радиомолчании со стороны Саймона Райли.       Капитан отправлял сообщения — короткие, по делу. Оставлял голосовые — сперва официальные, потом с оттенком вопроса, в конце концов — с прямым, не завуалированным обращением. Звонил. Но трубка неизменно отзывалась парой гудков, прежде чем его выбрасывало на голосовую почту с холодным, механическим голосом автоответчика. Он звонил в разное время суток, словно пытаясь нащупать момент, когда железная дисциплина Райли даст сбой. Бесполезно.       Даже, чёрт побери, по возвращении в Британию он простоял пять часов под дверью неприметной квартиры лейтенанта. Стоял, пока не затекли ноги, безрезультатно нажимая на звонок и вполголоса разговаривая с глухой, крашенной в дешёвую краску деревянной поверхностью, будто она могла передать послание. Внутри была тишина — не сонная, а плотная, настороженная, пустая. Соседи, выглянув раз, больше не показывались.       Но ни ответа, ни привета. Ни тени.       Гоуст не просто исчез. Он растворился. Испарился, как его позывной. И это молчание было в тысячу раз страшнее, чем если бы он явился с ледяным, ничего не выражающим взглядом и официальным, сухим рапортом о несогласии с методами командования. Эта тишина была не его стихией. Она была чужой, неправильной. Тишина перед выстрелом. Предвестник бури, которая копится в абсолютном вакууме.       Прайс ловил себя на мысли, засыпая в своём кабинете или глядя на карту во время совещания: он не знает, что ужаснее — видеть перед собой Призрака или знать, что Призрак где-то рядом. Что он зол, ранен не только телом, и молча, методично выбирает момент, угол, слабину для удара. И в том, что Райли зол, капитан не сомневался ни на секунду. Эта злость была холодной, концентрированной, как жидкий азот. И он ждал её проявления с каждым днём всё напряжённее.

***

      Джон идёт к своему кабинету, тяжело ступая по вылощенному до слепящего блеска линолеуму, пытаясь разобраться в клубке вины, оправданий и холодного, послеоперационного расчёта. Да, он подставил их обоих. Да, он соврал, сыграл ва-банк на чужих жизнях. Но разве не его риск, в конечном счёте, оправдался? Данные добыты. Угроза «Карбона-6» нейтрализована. Оба живы, пусть и покалечены. Мактавиш прошёл крещение огнём и превратился из грубого алмаза в потенциально блестящего оперативника. Разве результат — не единственное, что имеет значение в их мире?       Мысли стучат в висках однообразным, изматывающим ритмом. Он почти не замечает, как его рука тянется к ручке двери, отмеченной стандартной табличкой «Кап. Дж. Прайс».       Он толкает дверь, погружённый в этот внутренний диалог, и замирает на пороге, тело мгновенно напрягается до состояния пружины.       В кабинете, вопреки всем правилам и привычкам, не горит свет. Сумерки раннего вечера просачиваются сквозь плотно сдвинутые жалюзи, вытягивая из углов длинные, искажённые тени. Воздух пахнет пылью, старым деревом стола и чем-то ещё — резким, медицинским запахом антисептика и свежих бинтов. И в самой глубокой, непроглядной тени у дальней стены, прислонившись к стеллажу с толстыми подшивками уставов и отчётов, стоит одна из них.       Фигура. Неподвижная, слившаяся с темнотой.       Гоуст.       В чёрной, бесформенной худи, капюшон глубоко натянут на голову, скрывая очертания. Но под тканью угадывается контур тактической маски, а в прорези для глаз на чёрной балаклаве виднеется бледная, осунувшаяся кожа. Скулы заострились, под глазами — жёлто-зелёные, не до конца сошедшие синяки от химических ожогов. Но глаза… глаза — те же. Почти чёрные, ледяные, лишённые всякого свечения. Они не отражают тусклый свет из окна. Они его поглощают. И сейчас эти глаза смотрят на Прайса не как подчинённый на командира. Они его изучают. Тактически, безжалостно. Как цель.       Холодный электрический разряд пробегает по спине капитана от основания черепа до копчика. Все мышцы приходят в тонус, но годы тренировок заставляют его двигаться плавно, почти медлительно. Он слышит, как за его спиной в коридоре смеются двое техников, звук стихает в отдалении. Он делает шаг вперёд и медленно, очень медленно закрывает дверь сзади себя, щёлкнув замком. Звук кажется невероятно громким.       — Саймон. Рад, что ты… — имя срывается с губ шёпотом, больше похожим на молитву или заклинание, призванное умилостивить призрак.       — Ты послал ко мне курсанта.       Фраза обрывает его на полуслове. Она звучит тихо, почти шёпотом, но в гробовой тишине кабинета грохает, как выстрел в замкнутом пространстве. Голос элти привычно низкий, густой, будто пропущенный через тёрку боли и невысказанных, сжатых в тиски эмоций. Он не спрашивает — он констатирует. Он не сомневается — он знает.       Время для Джона замирает. Холодок, пробежавший по спине, теперь сковал всё его тело, превратив в статую. Тайна, его маленькая, выверенная тактическая ложь — раскрыта. Не начальством, не бюрократами. Самым опасным, самым проницательным человеком, которого он знает.       — Саймон, послушай… — начинает он, но голос звучит глухо, неубедительно даже в его собственных ушах.       — Курсанта, Джон, — Райли не сдвигается с места, не делает ни одного жеста. Он — просто источник этого низкого, неумолимого голоса, и каждое его слово бьёт точно в незащищённое место, как пуля в щель между бронепластинами. — Зелёного, пахнущего казарменным мылом и пороховой копотью учебных патронов мальчишку, который ни разу в жизни не видел, как человек умирает от перерезанного горла, а не от красной надписи «ЛИКВИДИРОВАН» на экране симулятора. Ты приставил его ко мне. Ко мне, когда у меня было шесть патронов, одна рабочая нога и периметр, который сжимался с каждой минутой. И ты не сказал мне.       Голос не нарастает по громкости. Он нарастает по плотности, по убийственной, кристальной ясности, и это в тысячу раз страшнее любого крика. Это голос судьи, выносящего приговор, в котором уже нет места для апелляции.       — Ты предал оперативный протокол. Не нарушил — предал. Ты предал базовое доверие, на котором держится всё в этом подразделении. Ты поставил под угрозу не только миссию. Ты поставил на кон его жизнь, зная, что шансов у него нет. Прекрасно зная.       Прайс чувствует, как всё внутри него сжимается в тугой, болезненный ком, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом ледяном, неостанавливающемся потоке правды.       — Мне некого было больше послать, Саймон! — вырывается у капитана, и в собственном голосе слышится отчаянная защита, которую он ненавидит. — Все группы были в работе, все! Он… он был единственным вариантом в радиусе тысячи миль! Он показал невероятные результаты на отборе, он…       — Он подавал надежды? — перебивает Райли, и в его голосе впервые прорывается что-то живое — горькая, язвительная, ранящая насмешка. — Ему девятнадцать, Джон! У него ещё, блять, прыщи не сошли со лба! Он ребёнок, которого ты отправил играть в солдатики с теми, кто режет горла для забавы и вешает кишки на забор вместо флажков!       Конфликт, тлевший в густом воздухе кабинета, вспыхивает открытым, жгучим пламенем. Джон, зажатый в угол собственной виной и этим ледяным взглядом, инстинктивно пытается контратаковать. Он выпрямляется во весь рост, и его голос, сбросив шепот, обретает привычную, командирскую жёсткость, ставшую щитом.       — А что, он не справился, по-твоему? — его слова бьют, как молоток. — Он добрался до тебя, сквозь весь этот ад. Он выполнил задачу, которую ты не мог выполнить один. Он вытащил тебя оттуда, чёрт побери! Так что же, лейтенант? Что ты можешь сказать о сержанте Мактавише теперь, после того как он прошёл через твой личный, выжженный дотла полигон? Он ни на что не годен? Так?       Гоуст замирает. Его взгляд, до этого прожигающий Прайса насквозь, на мгновение отскакивает в сторону, к узкой полосе света между жалюзи. Но он видит не закат. Он видит там клубящийся жёлтый дым, слышит лай собак и звон разбитого стекла. Его челюсть сжимается так сильно, что кажется, вот-вот треснут кости под тонкой кожей.       — Он… решителен, — наконец вырывается сквозь стиснутые зубы. Слово даётся с огромным трудом, словно это признание личной слабости. — Агрессивен до безрассудства. У него… есть инстинкты. Животные. Но ему, Джон, нужен поводок. Жёсткий и короткий, а лучше стальную цепь. И я не собираюсь быть его нянькой. Не после этого. Никогда.       Капитан чувствует слабый, едва уловимый проблеск. Не оправдание, но хоть какую-то точку соприкосновения, трещину в ледяной стене.       — Значит, потенциал ты в нём всё же видишь? — настаивает он, уже мягче.       Элти резко, с силой выдыхает, и его следующая фраза вырывается наружу не как слова, а как сдавленный взрыв. В ней — вся та откровенная, грубая ярость, которую годами копил в себе этот мастер тишины и расчёта. Ярость к бестолковой, опасной браваде, к авантюризму, который ставит под удар не только себя.       — Потенциал? — тихий голос срывается на хриплый, горький смешок. — Он как кусок мокрого мыла, Джон! В любую, блять, жопу без смазки влезет, лишь бы пошуметь и всех перестрелять!       Слова повисают в воздухе кабинета, грубые, неотёсанные, неприлично громкие и чужие на устах всегда безупречно сдержанного лейтенанта. Они звенят, как разбитая стеклянная колба. И будто осознав это, будто почувствовав, что сказал слишком много, что потерял контроль над самой своей сутью, Саймон резко, почти яростно отталкивается от стеллажа. Он больше не смотрит на капитана. Его глаза теперь видят только дверь — выход. Он разворачивается на каблуках и уходит. Быстро, небрежно, не пытаясь закрыть дверь тихо или вообще закрыть. Он оставляет её распахнутой настежь, и в проёме на мгновение мелькает его ускользающая в полумраке коридора тень, прежде чем исчезнуть.       И через этот зияющий дверной проём Прайс, всё ещё стоящий как громом поражённый, видит в полутемном коридоре замерших солдат из соседнего отдела планирования. Они несли папки и термос, но теперь застыли, уставившись на него широкими, округлившимися глазами. Их позы выдают полную, ошеломлённую неподвижность. Они всё слышали. Каждое слово. Включая последнюю, грубую, взрывную фразу Гоуста.       Джон медленно, с невероятной тяжестью в каждой мышце, подходит и захлопывает дверь. Звук щелчка замка кажется финальным аккордом. Он опускается в своё кресло, уронив голову на сложенные на столе руки. Печаль, всепоглощающий стыд и горькая, едкая ирония смешиваются в нём в один тугой, болезненный клубок. Он проиграл эту битву. Не просто проиграл — был разбит вдребезги.       Блестяще и с оглушительным треском.

***

      Сначала приходит осознание земли. Не вид, а ощущение: жёсткая, колючая, усыпанная острыми камнями урузыкстанской степи, впивающимися в спину. Но потолка над степью не бывает. Мозг, отставая от нервных окончаний, с трудом складывает картину: низкий, давящий бетон казарм Херефорда нависает там, где должно быть небо. С него сыплется серая пыль штукатурки, оседая на лицо и губы мелкой, едкой горечью. Воздух не движется. Он густой, как кисель, и Прайс понимает, что каждым вдохом втягивает в себя пыль этих стен.       В конце этого кошмара, в размытом зелёном мареве, маячит «Карбон-6». Его скрюченные, ржавые трубы прорастают сквозь кирпич стен, раздвигая кладку с медленной, неумолимой силой живого существа. Чужеродная, ядовитая плоть, пускающая метастазы в его доме. От неё исходит слабое свечение — не свет, а сияние болезни, окрашивающее мир в цвета тошноты. Он чувствует этот взгляд — немой, всевидящий укор, прорастающий сквозь стены собственного прошлого.       Холод сковывает его изнутри. Не боснийская сырость, а стерильный, операционный холод морга. Он вымораживает не тело, а мысль, замедляя её до тягучего, вязкого состояния. И тишина. Та самая, оглушительная тишина после звонка, после провала. Она заполняет пространство до краёв, становится густой, физической субстанцией, давящей на виски и барабанные перепонки изнутри.       Он пригвождён к земле. Щека прижата к пыльному, ледяному камню, и мелкая крошка впивается в кожу, оставляя мозаику крошечных, чётких уколов. Боль приходит следом — накатывает тяжёлой, разрывающей волной из левого бедра. Она пульсирует тупо и неотступно, отзываясь эхом в пустоте. Выше раны туго, почти до хруста, врезается жгут. Ткань пережимает не только сосуды, но и само течение жизни, сжимая её в тугой, болезненный узел.       И он знает, с абсолютной, неоспоримой уверенностью, вбитой в подкорку, — у него шесть патронов. Ни больше, ни меньше. Он не помнит, откуда знает. Он просто знает. Каждый патрон в подсумке отзывается отдельной, драгоценной вселенной. Шесть. Шесть кристаллизованных шансов.       Одиночество накрывает его тяжелее бетонных плит. Полная, абсолютная изоляция. А инстинкт, выжженный годами, продолжает шептать на уровне нейронов: Прикрывай. Обеспечивай огневое превосходство. Создавай коридор.       Джон заставляет глаза скользить по пустому пространству перед ним в зелёном мареве. Искать. Но там никого нет. Ни хромающей тени, ни яростной вспышки. Только он. Холод. Шесть патронов. И немой укор труб, растущих из стен. Пытается пошевелить пальцем, сжать кулак — хоть какое-то доказательство, что он ещё здесь, — но тело не слушается, парализованное холодом и невыносимой тяжестью этой одинокой, бессмысленной миссии.       И тогда в его ухе, прямо в кости черепа, начинает звучать голос. Он исходит изнутри, резонируя в пустотах, превращаясь в физическую вибрацию, которая отдаётся в зубах.       — «Гоуст… это… Прайс… Подкрепление… в… пути… Сержант… Джон… Мактавиш… Позывной… «Рокки»… Он будет… тараном… Используй… его…»       Его голос, выловленный из того проклятого эфира, но замедленный до чудовищной растяжки, каждый слог тонет в густой, тягучей жидкости времени. Искажён металлическим эхом, будто доносится из глубины разбитой рации. Фраза накладывается сама на себя, звучит снова и снова, создавая какофонию, в которой он слышит только собственный, немой укор.       Щека инстинктивно приникает к прикладу. Холодный, несуществующий металл касается кожи. Перед его внутренним взором возникает окуляр тепловизора, и чудовищный силуэт «Карбона-6» заливает всё ядовитым, зелёным свечением. Среди десятков холодных, статичных пятен — врагов, движущихся в такт его собственному, тяжёлому дыханию — появляются два других. Ярко-красные. Пульсирующие, как открытые раны. Одно — низкое, стремительное, неистовое. Оно мечется у подножия, выписывая яростные, хаотичные зигзаги, оставляя за собой кровавый след на экране восприятия. Это Джонни. Его ярость, его слепой хаос, посланный в бой. Другое — высокое, абсолютно неподвижное. Застывшая статуя на самой крыше, вмороженная в лёд среди зелёных силуэтов. Это Гоуст. Его холодный, обречённый расчёт.       Сквозь давящую тишину внезапно прорывается тот самый звук. Короткий, сдавленный сигнал. Приоритетный вызов. Но он доносится не из наушника — он исходит из его собственного нагрудного кармана, прямо над сердцем. Звук не просто слышен. Он отдаётся в грудине, заставляя кость вибрировать, парализуя диафрагму. Он приковывает его к земле точнее любого кандала.       В окуляре красное, стремительное пятно вдруг срывается с места, превращаясь в кинжальную вспышку, и врезается в зелёное марево здания.       Тишина. Мертвенная, протянувшаяся на целую вечность.       Потом — взрыв. Но не оглушительный грохот, а глухой, тупой удар, будто бьют огромным молотом по мягкому, живому телу. Звук отдаётся в его собственных внутренностях тошнотворной волной, заставляя сжаться желудок.       И тут, накладываясь на отзвук, в наушнике, который теперь будто врос в ушной канал, звучит другой голос. Тихий, густой от сдержанной ярости, вгрызающийся прямо в сознание:       — «Ты послал ко мне курсанта… Ты предал базовое доверие…»       Прайс видит, как-то ярко-красное, стремительное пятно резко ослабевает. Его пульсация становится неровной, прерывистой, как аритмия. Оно начинает мерцать — слабо, отчаянно — превращаясь из вспышки в тлеющий, угасающий огонёк. Инстинкт кричит внутри, рвётся наружу, требует действия, требует выстрела, требует исправить.       Он пытается поймать в перекрестье зелёные, холодные силуэты, сгущающиеся вокруг угасающей красной точки. Но пальцы, обхватывающие винтовку, не слушаются. Они одеревенели, стали чужими, тяжёлыми, как свинцовые болванки, приросшие к прикладу. Он с диким, животным усилием посылает команду мышцам — нажать. Но между мозгом и спусковым крючком лежит пропасть, заполненная холодом и этим всевидящим, немым укором. Он не может выстрелить.       Шесть патронов. Шесть. Число жжётся в сознании. Каждый патрон теперь кажется невероятно, мучительно тяжёлым, бесконечно ценным, последним. И этот груз парализует сильнее любой раны. Он застывает в ледяном параличе, разрываемый на части долгом, который велит стрелять, и ужасом, который шепчет: Это бессмысленно. Это последнее, что у тебя есть.       А на крыше картина меняется.       Вокруг неподвижного, пульсирующего красного пятна, которое есть Гоуст, начинают появляться другие фигуры. Не две, не три. Десятки. Сотни. Холодные, ядовито-зелёные силуэты, лишённые лиц и форм. Они возникают из самой темноты, вытекают из трещин в бетоне, выплывают из-за ржавых труб. Беззвучно, с математической чёткостью, они смыкаются вокруг одинокой фигуры, образуя плотное, неумолимое, живое кольцо. Тишину нарушает лишь лёгкий, сухой скребель — звук сапог по гравию, скребущий по нервам.       Элти не двигается. Он не отступает, не поднимает винтовку. Он просто стоит. И медленно, с невыносимой чёткостью, поворачивает голову. Не к сжимающемуся кольцу врагов. А прямо через всё это искажённое пространство, через сотни метров, через стены казармы и пелену кошмара. Прямо в линзу прицела Джона. Прямо ему в глаза.       Его маска-череп в тепловизоре теперь — не предмет экипировки. Это чёрная дыра в самой ткани реальности. Пустота, абсолютная и всепоглощающая. Она всасывает в себя всё ядовитое зелёное свечение мира, оставляя лишь леденящую, беззвёздную темноту, которая смотрит на него.       Капитан парализован окончательно. Внутренний выбор разрывает его на атомы, создавая боль острее раны в бедре. Внизу, у подножия этого ада, мерцает, как агонизирующий светлячок, пятно Джонни. Оно зовёт на помощь, требует прикрытия, ждёт его огня. А вверху, в центре смертельного хоровода, стоит Гоуст. Цель. И он смотрит.       Этот взгляд не обвиняет. Он не судит и не гневается. Он просто констатирует с убийственной, нечеловеческой ясностью: «Ты здесь. И ты наблюдаешь. Снова. Как тогда. Только наблюдаешь».       Что-то в глубине Прайса щёлкает с сухим, костяным звуком. Это не мысль и не решение. Это древний, стволовой инстинкт загнанного в угол зверя, для которого единственный выход из тупика — укусить. Даже если кусаешь самого себя.       Его рука, мёртвая секунду назад, дёргается сама по себе. Мускулы предплечья сводит судорога. Палец на спусковой скобе сжимается в одном коротком, судорожном спазме.       Нет отдачи, вдавливающей приклад в плечо. Нет властного хлопка, разрывающего тишину. Есть только едва уловимое движение винтовки у щеки и мгновенное, леденящее душу понимание, пронзающее сознание, как осколок льда: прицел был выставлен. Курок спущен.       Он не целился в зелёные силуэты. Его подсознательный, всепоглощающий ужас перед этим взглядом. Злость на его немой укор. Отчаянное, животное желание заставить эти пустые глазницы перестать смотреть — всё слилось в один слепой, роковой импульс. Он выстрелил в Гоуста. Прямо в центр той чёрной маски-дыры. Прямо между пустых, всевидящих глазниц.       Гоуст не падает. Не вздрагивает. Он продолжает стоять. Смотреть.       Из идеально круглой, крошечной дырочки в самом центре лба маски возникает точка. Она тёмная, гуще ночи. А затем из неё начинает лить. Не сочиться, не капать — лить ровной, неумолимой, пугающе быстрой струёй, как из открытого на полную мощь крана. Густая, чёрно-красная субстанция, слишком тёмная для крови. Она течёт по пластику, беззвучно заливая пустые глазницы, стекая в углубления носовой полости черепа, заполняя каждую впадину.       И кровь не останавливается. Теперь она бьёт и из самих глазниц, и из-под нижнего края маски, хлещет из невидимых ран, заливая шею, плечи, камуфляж. За считанные секунды силуэт Гоуста превращается из человека в пугающий, абсурдный столп. В статую. В чудовищный памятник из живой, бесконечно льющейся крови. И он стоит, обливаясь ею, образующей вокруг его ног тёмное, растущее озеро.       И не отводит взгляда. Этот кровавый лик, утративший все человеческие черты, продолжает смотреть на капитана с тем же безмолвным, всепонимающим вопросом.       С ужасом, леденящим душу, Джон смотрит на свои руки. Они по локоть покрыты липкой, тёплой, почти горячей кровью. Она не просто пятнает кожу — она сочится из его собственных пор, пульсирует в такт бешеному сердцу, медленно стекая между пальцев, капая на колючую землю, которая жадно впитывает каждую каплю. Винтовка, скользкая, словно живая, выскальзывает из его окровавленных, не слушающихся ладоней. Она падает не с лязгом, а с глухим, оглушительным в этой тишине стуком — звуком тяжёлого, влажного тела, ударяющегося о камень.       Шлепок. Эхом разносится по всему кошмарному ландшафту.       Он отползает, не в силах смотреть. Его взгляд, затуманенный, скользит по земле. Нет больше кровавого столпа на крыше. Нет мерцающей точки внизу. Есть только пыль.       И в ней два тела.       Одно — в разорванной, насквозь пропитанной чёрно-красной кровью униформе. Лицо скрыто под клочьями ткани и осколком той самой маски-черепа, треснувшей пополам. Второе — молодое, исцарапанное сажей и пылью, с ещё не зарубцевавшимися ссадинами на скулах. Глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на бледную кожу. Рот приоткрыт в беззвучном последнем вопросе. Джонни.       Они лежат рядом. Абсолютно параллельно, вытянутые по струнке, с идеальной воинской выправкой даже в смерти. Как солдаты, уложенные в братской могиле. Безмолвные. Законченные.       И Прайс понимает не умом, а каждой клеткой своего существа, каждой нервной окончанием, пропитанным этой кровью. Кровь на его руках — это не абстракция. Это их кровь. Смешанная в одну густую, липкую, неотмываемую субстанцию. Он чувствует её температуру — остаточное тепло уходящей жизни. Чувствует её вес на своей коже, под ногтями.       Он не просто их подвёл, не просто совершил ошибку. А принёс их в жертву на холодный алтарь своего решения, своей веры в собственное чутьё. И сам, своими собственными, теперь окровавленными руками, нажал на спуск. Стал палачом. Механизмом, превратившим ярость и расчёт в вот это: в два безмолвных тела на пыльной земле. Этот последний образ, этот финальный акт предательства выжигается в его сознании навеки.       Это их кровь. Его руки в ней. Она смешалась, её уже не разделить. Запах — медь, порох и что-то сладковато-тяжёлое — заполняет его ноздри, проникает в лёгкие, не давая дышать. Он задыхается. Воздух больше не попадает в грудь, вытесненный этой сладкой, удушающей тяжестью. Джон силится вдохнуть, но втягивает только запах горячей меди и пыли, и этот глоток обжигает горло, как яд.       Воздух врывается в его лёгкие не как спасительный глоток, а как удар под дых. Прайс вырывается из сна с судорожным рывком всего тела — не вскакивает, а выстреливает из кресла. Мышцы, скованные кошмаром, спазмируют одновременно, и инерция с оглушительным скрежетом опрокидывает тяжёлое кресло. Оно падает на пол с глухим ударом, а сам капитан оказывается рядом, выброшенный на холодный, жёсткий линолеум своего кабинета. Удар локтем о пол отдаётся звонкой болью, но она кажется призрачной.       Он лежит на боку, спина прижата к ножке стола, руки инстинктивно вскинуты в защитном жесте, пальцы сведены в когти, будто пытаясь стряхнуть с них что-то. Грудь работает как кузнечные меха, каждый вдох — короткий, судорожный, со свистом в горле.       И он смотрит на свои ладони, залитые резким светом настольной лампы, которую задел при падении. Свет выхватывает каждую линию, каждую морщину.       Они чистые. Совершенно стерильно чистые. Ни пятнышка.       Но он чувствует её явственно, до мурашек, липкую, отвратительную теплоту, медленно стекающую между пальцев. Тяжесть запёкшейся субстанции, покрывающей кожу по локоть. В нос бьёт резкий, приторно-медный запах свежей крови, смешанный с едкой гарью пороха. Запахи настолько яркие, что вызывают спазм в горле. А ещё — жжение, будто от тугого жгута, всё ещё врезающегося в плоть выше левого бедра. Фантомная боль уступает место другой — всеобъемлющей, неконтролируемой дрожи. Она исходит из самого центра тела, сковывает челюсти, заставляет стучать зубы. Его трясёт изнутри.       Он не встаёт. Не может. Просто перекатывается на спину, потом с трудом подтягивается, обхватывает колени дрожащими руками и прижимается спиной к прохладной поверхности стола. Сидит так несколько долгих минут, уставившись в слепящий свет лампы. Медленно, с усилием трёт одну ладонь о другую, пытаясь счистить невидимую, но осязаемую плёнку. Движения становятся всё отчаяннее, почти до боли, пока кожа не начинает гореть от трения.       Но это не помогает. Чувство не проходит. Оно — глубже кожи. Вина, которая до этого была тяжёлой мыслью, горьким осадком, теперь стала физической. Она впиталась в поры, въелась под ногти, поселилась в суставах. Он ощущает её вес на руках, как будто только что выпустил из них что-то чудовищное. И смыть это, он понимает с той же безжалостной, интуитивной ясностью, с какой во сне знал количество патронов в магазине, — уже невозможно.       Она теперь часть него. Как шрам.