Беспричудный Вдохновитель

Точка Зрения Ночноглаза: Что я только что видел? Мой разум метался, как застывшее озеро, но неспокойное подо льдом. Обманули ли меня глаза, или мой ученик — парень без причуды, без защиты — только что принял нож в собственную руку? Время в тот миг казалось остановившимся. Я видел бесчисленное множество столкновений, но ничто не могло подготовить меня к этому. Я знал, что Аянокоджи чрезвычайно проницателен, с аналитическим умом, граничащим с тревожностью. Он осознал риск и решил, каким-то образом, поставить себя щитом против Пятна. Как будто он рассчитал, что этот жестокий метод был единственным способом сдержать угрозу. Я мог лишь предположить, что после встречи с Ингениумом он почувствовал прилив долга — или даже боли. Но это... это была опасная отвага. Это было смело, полно мужества, но абсолютно угрожающе. То, как его ударили ножом прямо на моих глазах, вернуло меня к жизни. Прежде чем я успел сказать слово, мои ноги рванулись, но Мирио был быстрее, который переместил своё тело к нему сквозь землю, поскольку его причуда, Проницаемость, позволяет ему становиться неосязаемым, проходя сквозь любую материальную материю. Однако нагота его ситуации не имела значения, так как его одежда не проникала вместе с ним. — Ты в порядке??? — Голос Мирио дрожал, его беспокойство пронизывало каждый слог. — О боже! Кохай! Как... Почему?! Ты с ума сошёл? Его руки зависли над раной, его паника была явным контрастом с жуткой невозмутимостью Аянокоджи. Всё это было слишком сложно осмыслить, но я заставил свою тренировку включиться. Одним плавным движением я потянулся к отброшенному геройскому плащу Мирио, оторвав широкую полосу, чтобы использовать её в качестве импровизированной повязки. Мои руки двигались быстро, но мой разум всё ещё пытался примириться с тревожной лёгкостью, с которой Аянокоджи организовал эту ситуацию. И всё же он был совершенно невозмутим. Его голос был ровным, почти отстранённым. — Я сам перевяжу, Ночноглаз. Но у нас есть чем продезинфицировать? Мои руки замерли на мгновение, застигнутые врасплох леденящим спокойствием в его тоне. Как он мог, с такой травмой, сохранять эту невозмутимость? И, к тому же, будучи беспричудным. Это не поддавалось логике. Сохраняя самообладание, я полез в свою сумку, доставая упаковку антисептических салфеток, одобренных Всемогущим — необычный предмет, но неожиданно полезный в такие моменты. Быстрым кивком я передал их, чувствуя непреодолимый прилив противоречивого восхищения и разочарования. Лицо Мирио всё ещё было напряжённым, смесь ужаса и восхищения мелькала в его глазах, когда он смотрел, как Аянокоджи очищает и перевязывает собственную рану, как будто это было небольшим неудобством, а не откровенным актом самопожертвования. Эти руки умело обвязали плащом его истекающие кровью пальцы, как будто это было пустяком. — Аянокоджи, — наконец сказал я, мой голос был тихим и размеренным. — Эта... безрассудность. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит для окружающих. Но Аянокоджи посмотрел на меня с тем же, нечитаемым выражением. — Это просто боль, сэр. А ради достойной цели боль — это всего лишь фактор, а не препятствие. И если возможно, я хочу встретиться с Исцеляющей Девочкой как можно скорее. Моё сердце сжалось, напряжение нарастало, пока я обдумывал его слова. Он был методичен, почти холоден, но за этой отстранённостью стояло что-то необъяснимо мощное. В нём горел огонь, который пылал тихо, без нужды в громких демонстрациях, но был столь же силён. И впервые я задался вопросом, был ли этот беспричудный, расчётливый молодой человек более готов к этому пути, чем большинство героев, которых я видел за свою жизнь. — Вздох... Я организую её визит, но это займёт ночь. Я закажу обезболивающие в офис, как только мы туда доберёмся, — сказал я, мой голос был полон смирения. Звук сирен скорой помощи эхом отдавался вдали, навязчивое напоминание о хаосе, который только что развернулся. Аянокоджи быстро увезли, оставив после себя леденящую тишину, которая ощущалась тяжелее любого звука. Она висела в воздухе, как густой туман, растягиваясь в вечность, пока из отделения наконец не вышел врач. — С ним всё будет в порядке. Для парня без причуд, это, безусловно, загадка, почему он не просил анестезии. В любом случае, мы связались с Исцеляющей Девочкой. Она будет здесь через час. Он скоро поправится. Эти слова должны были принести облегчение, но они разбились о тяжесть моей вины. Исцеляющая Девочка — одна из самых почитаемых медицинских героев в стране — была известна своими чудодейственными способностями к исцелению, но её скорое прибытие казалось пустым обещанием. Даже с моими связями, я знал, что ей обычно требуется не меньше ночи, чтобы скорректировать своё расписание. Но сегодня, по какой-то причине, она была готова бросить всё ради него. Я опустился в кресло, обхватив голову руками, и из моих губ вырвался смех острыми толчками, который ощущался скорее как звук трескающегося стекла, чем радость. — Ха-ха-ха... — ХА! — Ха-а-а... Что я за наставник? Я позволил своему собственному ученику наткнуться на опасность, позволив ему принять этот нож в собственную руку — и всё это ради нашей миссии, ради неуловимой поимки Пятна. Я стоял там, застывший, пока он жертвовал собой, играя в смертельную игру, которую я невольно запустил. Это было не просто безрассудство, это было отвратительно. Сама мысль об этом скручивала мой желудок в узлы. Я обращался с ним как с инструментом, пешкой в моей великой стратегии, игнорируя при этом реальную цену того, что мы от него требовали. Как я мог это допустить? Мои приоритеты размылись. Я был настолько поглощён идеей поимки Пятна, что не смог увидеть последствия своего выбора. Аянокоджи встретил боль и опасность лицом к лицу, в то время как я закрыл глаза, доверяя тому, что его аналитический ум сохранит его в безопасности. Мне стало тошно до глубины души. Моё сердце болело с остротой, которая отражала лезвие, которое он принял. Я тупо смотрел в пол, смех умер в моём горле, сменившись удушающей тишиной. Я должен был направлять его, защищать его, но вот я — в ужасе от реальности своего провала. Сидя там, в момент абсолютной ясности, я почувствовал, как волна решимости захлестнула меня. Я не позволю, чтобы это стало концом истории Аянокоджи. Независимо от тьмы, которая меня окружала, я буду бороться, чтобы мой ученик не стал ещё одной жертвой в этой извращённой игре. Я буду защищать его, даже если это будет означать рискнуть всем. И пока я ждал Исцеляющую Девочку, я поклялся себе, что не совершу ту же ошибку снова. Больше никаких жертв. Больше никакого отворачивания. Я стану наставником, которого он заслуживает. Я всегда думал об Аянокоджи как о своём союзнике. Он. С Мирио. С Баббл-Гёрл. Все люди — не более чем союзники, они не мои инструменты. Неважно, как это будет сделано. Неважно, чем придётся пожертвовать ради победы, В этом мире союзники — это всё. Пока я могу защитить каждого, ...это всё, что имеет значение. [Примечание переводчика: ЛОЛ] Точка Зрения Аянокоджи: Лёжа там, на больничной койке, скованный стерильными ремнями и пикающей аппаратурой, я не мог не ощутить глубокое чувство иронии, захлестнувшее меня. Я был физически ограничен, но парадоксально свободен в мыслях. Моё тело могло быть привязано к этой койке, но мой разум беспрепятственно блуждал по коридорам различных возможных сценариев, которые могли произойти при моей следующей встрече с Пятном. Прохладный, антисептический воздух побеленной комнаты казался почти ностальгическим, как будто я освободился из царства, где время не имело иного значения, кроме выживания. За пределами этого кокона мир угасал, оставляя только эхо моих собственных усилий, отражающееся в моём сознании. Я смотрел в потолок, где флуоресцентные лампы отбрасывали резкое свечение на всё вокруг, и размышлял об абсурдности всего этого. Вот я — пристёгнут к больничной койке, марионетка, чьи нити были обрезаны, и я думал о Ночноглазе и Мирио, об их лихорадочных попытках спасти меня. Их беспокойство пронзило оцепенение, которое долгое время окружало моё сердце, но ощущалось лишь как наблюдение издалека. Они видели во мне не пешку, а человека, достойного заботы и защиты. В их глазах я был не просто инструментом для достижения цели, а жизнью, которую стоило сохранить, другом, которого нужно спасти. Их непоколебимая верность всё ещё не была достаточной, чтобы зажечь то, что отсутствовало во мне, подобие эмоций, которые я похоронил под слоями апатии и неустанного желания выжить. Но что бы они подумали обо мне, если бы я разрушил эту выдумку? В конце концов, я знал всё. — Молчание ни к чему не приведёт, мистер. Голос Мирио был тише обычного, лишённый его характерной жизнерадостности. — Да, но сначала, как твоя рука? — вмешался Ночноглаз, беспокойство было написано на его лице, когда он поправил очки. — Она скоро заживёт. — Вот как? Поэтому ты бросился вперёд? — Пристальный взгляд Ночноглаза был безжалостным, его руки были скрещены, когда он сидел рядом с Мирио. — Я просто хотел знать, что этот человек задумал, чтобы навредить брату моего друга. У меня возник слабый проблеск заботы о нём, — осторожно сформулировал я, позволяя разуму Ночноглаза выдвинуть гипотезу, что мои действия проистекали из искренней заботы об Ингениуме, а не из моей собственной организации событий. — Так что ты узнал, раз уж ты явно не позволишь нам рассказать или показать тебе, почему твой метод был неправильным? — надавил Ночноглаз. — Вы хорошо меня понимаете, Ночноглаз, — ответил я, и в моём голосе проскользнула искренняя нотка восхищения. Мирио наклонился вперёд, от него исходила срочность. — Сэр Ночноглаз, мы не можем просто позволить ему разгуливать на свободе! Он ударил моего кохая ножом! Философия Пятна опасна. Он думает, что делает миру одолжение, но он просто распространяет смерть! Ночноглаз сидел в размышлениях, его выражение лица было смесью задумчивости и беспокойства. — Мирио, я понимаю твой гнев, но важно, чтобы мы изучили его идеологию, а не просто отмахнулись от неё. Аянокоджи рискнул своей жизнью ради этого. Мы должны использовать то, что он извлёк. Внимание переключилось на меня, и я заставил свои глаза сфокусироваться, пульсирующая боль в руке приземляла меня в этой мрачной реальности. — Философия Пятна — это крайняя реакция на мир, который он воспринимает как коррумпированный. Хотя ему это может казаться благородным, она в корне ошибочна. — Я сделал паузу, собирая мысли среди дискомфорта. Мирио кивнул, но я видел огонь в его глазах. — Но разве это не немного романтизировано? Он выходит и причиняет людям боль, думая, что он герой! А СМИ безумно распространяют эту информацию по сабреддитам и Твиттеру. — Романтизировано? — повторил я, позволяя термину повиснуть в воздухе. — Чего Пятно не понимает, так это того, что героизм — это не единичный акт, определяемый насилием или чистотой. Это сложная паутина, сотканная из многих нитей — жертвы, сочувствия и, самое главное, связи. Он отчуждает себя от общества, что в конечном итоге делает его философию опасной. Ночноглаз наклонился ближе, заинтригованный. — Ты говоришь о связи. Объясни. — Пятно верит в абсолютного героя, кого-то вроде Всемогущего, — продолжил я, слова текли, несмотря на мой физический дискомфорт. — Но этот идеал невозможен. Никто не может воплотить такое совершенство. Герои — люди. Они совершают ошибки, они оступаются. Навязывая бинарное видение героев и злодеев, он пренебрегает сложностями человеческой природы, сводя людей к простым инструментам в своём крестовом походе. Мирио покачал головой, нахмурившись. — Но если мы не выступим против него, скольким он навредит? Сколько невинных пострадают из-за его извращённой идеологии? — И в этом суть проблемы, — ответил я. — Ответ Пятна на коррумпированное общество — это насилие, но насилие порождает насилие. Он думает, что избавляет мир от фальшивых героев, но он увековечивает цикл страха и недоверия. Истинное изменение происходит не от лезвия ножа, а через понимание и сотрудничество. Речь идёт о том, чтобы поднимать других, а не сбивать их. Выражение лица Ночноглаза изменилось, в его глазах мелькнул проблеск восхищения. — Ты глубоко задумался над этим, Аянокоджи. Но как нам противостоять нарративу Пятна? Как нам показать миру, что героизм существует за пределами его жестокого взгляда? Их взгляды впились в меня, ожидая моего мнения. — Философия Пятна не является полностью бредовой. Это гротескное отражение мира, в котором мы живём, — сказал я, мой голос был ровным среди бушующего хаоса. — Он прав в одном: герои — это фарс. Они носят свои идеалы как броню, но под поверхностью они так же несовершенны, как и все мы. Как говорится, полуправда часто бывает самой опасной. Мирио попытался возразить, но Ночноглаз призвал меня продолжать. — Пятно видит гниль, которая гноится под героическим фасадом. В мире, где власть развращает, где герои эксплуатируют свой статус, легко понять, почему кто-то принял бы такую нигилистическую перспективу. Его методы жестоки, но они проистекают из глубоко укоренившегося разочарования. Однако его мышление, каким бы благородным оно ни казалось, не может оправдать его действия. Ночноглаз сдвинулся, хмурясь. — Мне придётся сообщить об этом ближайшим героям и собрать всех. Ха... Мне даже не хочется никого называть героем в данный момент. Мирио заявил: — Я сам пойду и выслежу Пятна. Хватит. Даже у меня есть пределы быть неудачником. Его глаза отражали глубокий стыд, когда он смотрел на меня в таком состоянии. — Ты хочешь броситься на него и надеяться на лучшее? Ты думаешь, стояние перед лезвием делает тебя героем? Это жалко. Чем более ты тороплив, тем быстрее падёшь, — сказал я, встречая его взгляд с непоколебимой убеждённостью. Ночноглаз заговорил: — Мы герои. Аянокоджи прав. Мы лучше, чем они. — Предоставлю тебе пищу для размышлений: мы не лучше. Мы несовершенные создания, движимые жадностью, ненавистью и страхом. Ты думаешь, кто-нибудь может действительно изменить систему? Оглянись. Герои, которых мы боготворим, — это те самые люди, которые увековечивают этот цикл насилия. В тот момент, когда ты это примешь, ты перестаёшь притворяться, что придёт спаситель, чтобы нас спасти, — сказал я, произнося голую правду, которую видел перед собой. В этот момент в комнате раздался стук, и появилось видное лицо: это был Незу, сопровождаемый Исцеляющей Девочкой. — Хо-хо, похоже, у тебя всё хорошо! — Незу дотронулся до своих усов, его голос был весёлым контрастом к напряжению. — Я слышал довольно интересные мысли, которые вы все высказали. Как нечеловек и не совсем герой, Пятно является отражением нашего общества — общества, которое отказалось от своей морали в пользу власти и славы. Каждый может притворяться героем, но в конце концов, мы просто играем роли в трагической пьесе. Нет ни героя, ни злодея, только пустота, которая поглощает нас всех. И это то, что я должен изменить как директор. Ночноглаз кивнул, проблеск понимания забрезжил в его глазах. — Вы говорите об изменениях, Незу. Но как нам инициировать эти изменения, не попав в те самые ловушки, которые мы пытаемся демонтировать? Как нам убедиться, что мы не станем тем, что презираем? Усы Незу дёрнулись, пока он размышлял. — Мы начинаем с принятия наших несовершенств. Признания того, что мы не непогрешимы. Мы должны показать миру, что героизм — это не совершенство. Речь идёт о стремлении к лучшему, даже среди наших недостатков. Плечи Мирио слегка расслабились от слов Незу, его собственный внутренний конфликт смягчился, когда он начал понимать серьёзность ситуации. — Значит, речь идёт о том, чтобы быть настоящим? Не просто натягивать храбрую маску? — Именно, — ответил Незу, его глаза прояснились. — Речь идёт о связи, сочувствии и признании того, что каждый наш выбор влияет на мир вокруг нас. Мы должны взаимодействовать с теми, кого стремимся защитить, а не просто стоять над ними как спасители. Это может быть нашим истинным призванием. Я позволил их обмену репликами устояться в пространстве вокруг нас, обдумывая вес их слов и ответственность, которую они несли. Возможно, я был слишком увлечён механикой героизма, слишком отстранён, чтобы оценить сердце, стоящее за ним. И всё же суть их слов затронула струну во мне — тоску по связи, по теплу человеческих эмоций, которое так долго ускользало от меня. Мирио повернулся ко мне, робкая улыбка прорвалась сквозь бурю в его глазах. — Итак, что теперь? Мы просто сидим здесь, или находим способ объединиться и противостоять Пятну, показывая миру, что героизм — это нечто большее, чем его извращённое видение? — Нам нужно быть стратегически подкованными, — ответил я, мой голос был ровным. — Мы не можем действовать из отчаяния. Если мы это сделаем, мы рискуем стать тем, с чем боремся. Нам нужно сплотить наших союзников, просвещать окружающих и показать им, что идея «идеального» героя — это фантазия. Пришло время принять грязную правду о нашей человечности. Когда эти слова слетели с моих губ, меня накрыло чувство ясности. Возможно, это был первый шаг в моём собственном путешествии — шаг к пониманию не только мира вокруг меня, но и людей в нём. — Ладно, хватит! Я устала от всей этой интеллектуальной тарабарщины. Всё, что я знаю, это то, что прежде чем произойдут все эти изменения, вы все соберёте свои задницы вместе и остановите Пятна! Мне это надоело! — Голос Исцеляющей Девочки прорезал напряжение, как лезвие, её решимость была непоколебима, несмотря на годы, написанные на её лице. Под её добрым видом скрывалась свирепая страсть, та, что исходила от жизни, посвящённой спасению жизней, в то время как Пятно безжалостно их уносил. Её глаза горели смесью разочарования и решимости, когда она повернулась ко мне, нахмурившись. — А ты, только потому, что я пообещала тебя подлатать. Ты собираешься разрушить психическое здоровье этой старой бабули в её-то возрасте? Тебе не стыдно? Прежде чем я успел ответить, она наклонилась и нежно поцеловала меня в лоб — жест, который нёс вес бесчисленных пережитых моментов, спасённых жизней и глубину сострадания, превосходящую простые слова. Это было то, что я учёл, когда меня ударили ножом. Я использовал эту женщину тоже. Я действительно был монстром. Её тепло задержалось, волна спокойствия нахлынула на меня, хаос в комнате утих на заднем плане. Я почувствовал, как бремя моих мыслей соскользнуло, сменившись колыбелью белого шума — симфонией исцеления и отчаяния, переплетённых вместе. Впервые за то, что казалось вечностью, я позволил себе дышать, существовать в этом моменте покоя. Но затем меня поразило глубокое осознание, которое тяжело осело в моей груди: покой был всего лишь иллюзией, мимолётной фантазией, которая танцевала прямо за пределами досягаемости. Жизнь, не тронутая тенями конфликта и потерь — мирная жизнь — никогда не предназначалась для такого, как я. Я подошёл слишком близко к краю, слишком глубоко заглянул в бездну и почувствовал её холодную хватку на своей душе. — Даже когда его глаза пытаются уснуть, его лицо полно мыслей... Вздох! Интригующий ученик, не так ли. Никакой формы покоя! — съязвил Незу, когда мои глаза наконец закрылись. Однако последние слова Незу застряли у меня в голове: — Истинный покой — это не отсутствие борьбы, а понимание того, что мы никогда не одиноки в нашей битве. Спокойной ночи, ученик.