Беспричудный Вдохновитель

Примечание переводчика: Фух, под вечер только вспомнил и отредактировал до конца главу, выложив её. Новый том COTE, кстати, имба, добавить нечего... — Кажется, Киётака-кун хорошо вздремнул. — Голос был мягким, почти хрупким. Изуку. Его присутствие ощущалось скорее как шёпот, чем как тяжесть в комнате. Его голова с зелёными волосами слегка наклонилась, та же вечно искренняя улыбка была на его лице, но даже самый беспечный мог увидеть трещины в ней. Улыбки, как его, не были предназначены для того, чтобы нести бремя горя. — Да, это было... нечто, — ответил я, мой голос был едва слышным бормотанием. Мой взгляд переместился к окну рядом со мной, где стая голубей танцевала на оранжевом холсте вечернего неба. Их крылья, чистые и беззаботные, несли их к горизонту, ничем не связанные. Свобода. Вкус настолько сладкий, что, должно быть, божественный. Но свобода не была предназначена для такого, как я. Я наблюдал, как голуби поднимаются, их формы уменьшаются на фоне необъятности небес, и вопрос тихо укоренился в моём сознании. Поднимусь ли я когда-нибудь, как они? Как только я выполню амбиции Белой Комнаты и утвержусь в этом мире как что-то вроде героя, почувствую ли я, наконец, воздух, которым эти существа дышали так легко? Или небо — это ложь, за которой я могу только гнаться, но никогда не достичь? И всё же, Пятно — из всех людей — не обрезал мне крылья. Нет, его клинок, отточенный ненавистью и убеждением, сделал что-то странное. Вместо того чтобы перерезать мою способность парить, он отсёк вес, удерживающий меня. Своим жестоким способом он подтолкнул меня вперёд, дальше, чем я думал, возможно. Его ярость, его идеалы, вытряхнули что-то, что я ещё не мог назвать. Это иронично, не так ли? Что человек, который олицетворял цепи, стал катализатором моего полёта. Однако Тога была причиной того, что этот катализатор проявился, я должен был когда-нибудь вернуть ей эту услугу. Я задумался, что, если бы я никогда не спас Тогу, пошло бы что-нибудь сегодня по этому пути? Иида умер бы? Вероятно, нет. Получил бы я признание так быстро? Тоже нет. Изуку неловко заёрзал рядом со мной, несомненно, смущённый моим молчанием. Но у меня не было для него слов, не сейчас. Голуби снаружи синхронно ныряли и выгибались, их движения были обдуманными, но естественными, как будто они принадлежали самому небу. Я мог только задаваться вопросом — буду ли я когда-нибудь принадлежать миру таким же образом? Буду ли я когда-нибудь больше, чем тенью, машиной, созданной для превосходства, фигурой, нарисованной на пейзаже, но никогда не являющейся его частью? — Прошу прощения за вторжение. — Голос был хриплым, но странно сдержанным, пробиваясь сквозь шум пищащих мониторов и гнетущую тишину. Он нёс невысказанный вес авторитета. — Кажется, вы трое хорошо отдохнули. Я Кэндзи Цуругаме, начальник полицейского управления Хосу. — В поле зрения вошла гетероморфная фигура, собачьи черты лица резко выделялись на фоне сурового флуоресцентного света. Его присутствие не было властным, как у героев, но обдуманным — следователь, измеряющий каждый взгляд и вдох. Изуку, нехарактерно собранный, ответил первым. — Приятно познакомиться. — В его тоне не было его обычного налёта нервозности, что слегка заинтриговало меня. Уже дважды он говорил с тревожной ясностью. Это было следствием боя? Сдвиг в его решимости? То, как текли его слова, лишённые колебаний, предполагало, что что-то пробудилось — черта, которую я каталогизировал, но редко видел. Уши инспектора дёрнулись от ответа, но его глаза оставались прикованы ко мне. — Гав. Для меня тоже честь познакомиться с вами тремя, — сказал он, хотя его взгляд метнулся к Мирио, всё ещё без сознания. Устойчивое гудение монитора сердечного ритма отмечало его ритм на решительных 100 ударов в минуту — обманчивая нормальность для того, кто, вероятно, боролся с демонами в своём уме. Я поправил свою позу, слегка наклонившись вперёд, чтобы встретиться с собачьими глазами Цуругаме. Его намерение было ясным, хотя и не было прямо высказано. — Я полагаю, у вас есть причина для того, чтобы быть здесь, и, возможно, объяснение, почему ни один из наших наставников не присутствует, чтобы проинструктировать нас лично. — Мой голос был ровным, холодным и прорезал прямо к сути дела. Усы Цуругаме дёрнулись, его выражение лица сменилось на что-то, напоминающее уважение — или, возможно, расчёт. — Гав. Ты оправдываешь свою репутацию, Аянокоджи Киётака. Незу-сан хорошо отзывался о тебе. — Он слегка выпрямился, его тон смягчился. — Причина, по которой их здесь нет... прискорбна. Ваш товарищ, Иида Тенья, был замучен при исполнении служебных обязанностей. Остальные разбираются с последствиями. Ночноглаз находится в состоянии, аналогичном состоянию вашего товарища, а Незу заботится о семье Ииды. Остальные, как вы, вероятно, догадались, борются с медиа-безумием. Я слегка кивнул. Его слова совпадали с моими выводами. — А Всемогущий? — спросил я, проверяя его прозрачность. — Никто не будет настолько глуп, чтобы поставить его перед камерой. Инспектор сухо усмехнулся. — Действительно. В настоящее время он следит за тем, чтобы СМИ не переступали свои границы. Страх — полезный сдерживающий фактор, не так ли? — В его словах был едва уловимый, невысказанный вызов, проверяющий, соглашусь ли я с этим чувством. Я не ответил, да и не нужно было. Молчание было оружием острее любого ответа. Он продолжил, выпрямив свою стойку. — Моя цель здесь двояка. Во-первых, лично поблагодарить вас за вашу службу. Хосу обязан своим спасением вам троим. Без вашего вмешательства потери были бы катастрофическими. И во-вторых, проинформировать вас о... нюансах, окружающих ваши действия. Было ясно, учитывая новости, которые я слышал несколько мгновений назад, что я уже был на всех новостных каналах, однако Иида — не так сильно. Но это не имело значения. Губы Изуку сжались, его разочарование было очевидно. Инспектор кратко взглянул на него, прежде чем снова повернуться ко мне. — Аянокоджи-сан, ваши действия привлекли значительное внимание. Однако, из-за характера этой операции, ни Мидория, ни Тогата не будут публично признаны. Они... нарушили закон. Самосуд, даже успешный, имеет последствия. Голос Изуку прорезал комнату, как лезвие, резкий и непреклонный. — Мне не нужно их признание. — Его тон был сырым, его обычное заикание было заменено чем-то гораздо более изменчивым. На мгновение я позволил себе понаблюдать за ним. Его гнев не был неуместным, но он был плохо контролируемым — уголёк, угрожающий воспламениться в неподходящий момент. Уши инспектора дёрнулись от комментария, но он продолжил, сосредоточившись на мне. — Вы, однако, отличаетесь. — Его голос приобрёл размеренное качество, а его усы слегка дрогнули, как будто он взвешивал свои слова. — Ваш статус человека без Причуды... повышает значимость ваших действий. Вы — история, в которой Хосу — и, возможно, Япония — нуждается прямо сейчас. Маяк стойкости и надежды. Я сложил руки, сохраняя нечитаемое выражение лица. — Понимаю, — просто сказал я, позволяя весу его заявления повиснуть. — А как насчёт самого повествования? Как моя роль в убийстве Пятна и смерть моего одноклассника будут представлены для общественного потребления? Он слегка наклонился вперёд, понижая голос. — Реальность проста: вы покончили со злодеем, который был неприкасаем традиционными методами. Пятно забрал слишком много героев, доказал свою эффективность в сеянии страха и разногласий. Вы разорвали этот цикл. СМИ будут освещать эту победу — жертву одного одноклассника ради спасения бесчисленного множества других. Голос Изуку, пропитанный горечью, снова прорвался. — Удобно, не так ли? Для вас подмести грязь под ковёр и назвать это чистым. Взгляд инспектора сместился, встречая гневный взгляд Изуку, не вздрогнув. — Удобство — не цель, Мидория. Контроль — вот цель. — Он снова повернулся ко мне. — Ваше имя будет в заголовках, Аянокоджи. Первый герой без Причуды в Японии. Мир нуждается в символе, и вы уникально расположены для выполнения этой роли. — Я не герой, — поправил я, хотя правда в его словах была ясна. Это был результат, который я организовал — просчитанное повествование, которое послужит моим более широким целям. Тем не менее, этот образ требовал тщательного управления. Его губы скривились в нечто, напоминающее улыбку, хотя его глаза оставались холодными. — Ещё нет, — признал он. — Но скоро. Между нами воцарилась тишина, отягощённая невысказанными намерениями. Инспектор выпрямился, его голос слегка смягчился, когда он закончил. — Хорошо отдохните. Вам это понадобится. Когда он покинул комнату, напряжение осталось. Изуку сидел неподвижно, его разочарование было ощутимым, в то время как устойчивое пищание Мирио обеспечивало единственное подобие нормальности. Я позволил себе момент тихого расчёта, собирая воедино следующие шаги. Эта игра видимости была далека от завершения. Тук... Тук... — Пациент 042, ваш отец пришёл навестить вас. Он попросил, чтобы вас отвели в гостевую комнату. Слова донеслись до моего сознания, слабые и разрозненные, как шёпот, несомый ветром. Мой отец? Здесь? Это понятие было своеобразным, почти шокирующим, но я не позволил себе зацикливаться на его странности. — Хорошо, отведите меня туда, — сказал я, мой голос был плоским, лишённым любопытства. — Э-э, твой отец, Киётака? Это интересно. — Никаких «-кун» или «-сан», да? Интересно. Так много изменений в этом парне и так быстро? Интересно, это временно. — Возможно, мы поговорим позже, Изуку. — Я признал его и встал с кровати. Медсестра двинулась к инвалидному креслу, её намерения были ясны, но я поднял руку, останавливая её на полпути. — Нет необходимости. Просто покажите мне путь. Холод в моём тоне заставил её заколебаться, её глаза слегка расширились, прежде чем она опустила голову в знак повиновения. Лёгкая дрожь пробежала по её телу, хотя она пыталась скрыть это. Тонкая реакция не ускользнула от меня. Казалось, мои манеры становились холоднее с каждой секундой, как мороз, ползущий по трещинам когда-то тёплой поверхности. В коридоре было тихо, когда я следовал за ней, стерильная белизна стен бесконечно тянулась, освещённая резким флуоресцентным светом верхних ламп. Мои шаги отдавались эхом, резкие и обдуманные, в отличие от её мягкого, торопливого шага. Она не оглядывалась — ни разу. Наконец, мы достигли гостевой комнаты. Медсестра робко жестикулировала, пробормотала что-то неразборчивое и исчезла в коридоре, как клубок дыма. Я сам открыл дверь, входя в тускло освещённое пространство. Там, сидя в кресле у окна, был человек — фигура, которую я знал слишком хорошо. Его поза была жёсткой, его взгляд зафиксирован на чём-то невидимом за стеклом, но воздух вокруг него ощущался гнетущим, мрачным. Слабый свет отбрасывал длинные тени на его фигуру, заостряя резкие черты его лица. Он не повернулся, чтобы поприветствовать меня, не заговорил. Ему не нужно было. Его присутствие заполнило комнату, как грозовая туча, тяжёлое и удушающее. Значит, он был здесь. — Ты здесь, — донёсся его голос, низкий и ровный. Ни следа теплоты, только хирургическая точность вопроса. — В таком ухудшенном состоянии. Как продвигается прогресс? Ни приветствия. Ни беспокойства. Только лезвие его слов, режущее прямо к цели. — Сразу к делу, я вижу, — ровно ответил я. Мой голос был таким же безэмоциональным, как и его, идеальное зеркало его отстранённости. — Ответь на вопрос, подопытный. — Слово «подопытный» прозвучало намеренно, остро и расчётливо. Напоминание. Я никогда не был его сыном — просто проектом. Я слегка откинулся назад, сохраняя ровный взгляд. — Вы уже знаете ответ. Зачем спрашивать? Проблеск раздражения пересек его лицо, исчезнув так же быстро, как и появился. — Потешь меня. — Хорошо, — сказал я, мой тон был плоским. — Прогресс оптимален. Пятно нейтрализован, хотя и не навсегда. Хосу остаётся нетронутым. Город обязан своим спасением моим действиям, хотя... не без сопутствующего ущерба. — Сопутствующий ущерб. — Его пальцы один раз постучали по подлокотнику, прежде чем резко остановиться. — Ты имеешь в виду смерть твоего одноклассника. — Да, — подтвердил я, без намёка на раскаяние в тоне. Его глаза впились в меня, ища слабость. — Я предупреждал Ииду. Я сказал ему, что он умрёт, если пойдёт за Пятном без подготовки. Он не послушал. Его смерть была предсказуемой. Даже предотвратимой. Но не мной. Я не предупреждал Ииду, но мне нужно было убедить его в обратном. Это было просто намёком на то, что я якобы меняюсь. — Ты позволил ему умереть. — Это был не вопрос. Это было обвинение. Я не моргнул. — Он сам выбрал смерть. Его действия были его собственными, а не моими. Вы учили меня не брать на себя бремя дураков. Его губы слегка скривились, слабое подобие одобрения. Затем его тон обострился. — Тем не менее, ты позволил навредить себе. И не какому-то мастеру-тактику или обученному солдату, а прославленному убийце — бродяге, как ты мог бы выразиться. Почему? — Пятно был просто слишком силён. — Не оскорбляй мой интеллект, — рявкнул он, его голос прорезал воздух, как лезвие. — Ты серьёзно рассчитываешь обмануть меня? Я встретил его взгляд непоколебимым спокойствием. — А вы как думаете? Его пальцы один раз пробарабанили по подлокотнику, прежде чем его рука ударила вниз, резкий треск дерева эхом отозвался в комнате. Его голос понизился на октаву, холодный и кипящий. — Я думаю, — сказал он, слова были размеренными и обдуманными, — что подопытный, способный устранить пятнадцать вооружённых угроз менее чем за двадцать минут в возрасте десяти лет, мог бы легко устранить одиночную цель, такую как Пятно. — Пятно — не обычный боец, — ровно сказал я. — Он сражается инстинктом. Непредсказуемостью. В то время как другие полагаются на тренировку или структурированный подход, он процветает в хаосе. Это делает его опасным. Даже для такого, как я. Его выражение лица потемнело. — И всё же, ты не предвидел этого? — Я предвидел его физические возможности, — поправил я, — но не культовую идеологию, которую он вдохновил. Это было неожиданно — и, как оказалось, полезно. — Полезно? — усмехнулся он. — Фанатик, вдохновляющий больше фанатиков, полезен? — Да, — сказал я, мой тон был таким же холодным, как и его. — Потому что это объединяет его последователей в предсказуемую группу. Одной идеологией легче манипулировать, чем сотней разрозненных голосов. Позволив ему сбежать, я обеспечил рост его послания — а с ним и мою возможность контролировать его. Пауза. Его глаза сузились, прорезая меня, как скальпель. — Значит, ты решил позволить ему сбежать? — Верно. — И позволил Ииде умереть? — Тоже верно. Его рука ударила по столу, резкий треск эхом отозвался по комнате. — Ты либо дурак, либо лжец, — сказал он, его голос сочился презрением. — Ты знал, что Иида умрёт. Ты предупредил его. И всё же, ты удивлён? Почему? Я встретил его взгляд, не вздрогнув. — Потому что даже я недооценил глубину его безрассудства. Я думал, что он отступит, столкнувшись с реальностью собственной смертности. Я просчитался. — Ты просчитался. — Он медленно повторил слова, как будто пробуя их на вкус. — Ты, кто видит на десять шагов вперёд. Кто предупредил его. Кто знал возможности Пятна. Ты просчитался? — Да, — просто сказал я. — Люди — это переменные. Иррациональность Ииды — его слепая погоня за местью, внезапно сменившаяся желанием спасти меня, — вышла за рамки моего предсказания. Это была моя ошибка. И я исправил её, я изменил свои расчёты, чтобы его смерть соответствовала моим дальнейшим целям. — Каков был твой первоначальный план? — Я планировал получить удар прямо в плечевой сустав, слегка сдвинувшись, пока не появился Иида, — ответил я. — Получить там травму было необходимым шагом для эффективного достижения моих целей по превращению определённого одноклассника в мой лучший инструмент. Независимо от сценария, я никогда не был в опасности смерти. В любом случае, Изуку изменился бы, либо моя боль была бы катализатором, либо в этом случае смерть Ииды. Неудачно, но, безусловно, в пределах моих расчётов. — Эффективно? — Его брови нахмурились, в его тоне была смесь недоверия и презрения. — Разве вывести из строя этого грязного ублюдка сразу не было бы гораздо более простым решением? Тебя бы провозгласили героем без какого-либо ущерба для себя. — Если бы я победил Пятно слишком легко, его идеология была бы усилена посмертно, и я не получил бы никакого признания, учитывая мой статус, и заслуга досталась бы другим, что было бы просто потерей потенциала. Его смерть сделала бы его мучеником, а общественность, уже разочарованная после спортивного фестиваля, раскололась бы ещё больше. Борясь явно, я контролировал повествование. Люди видели студента без Причуды, едва справляющегося с монстром, — образ, очеловечивающий меня. Фокус сместился на мои ограничения, а не на убеждения Пятна. Если бы я не выполнил действия, как было сказано, первая встреча только повысила бы репутацию Ночноглаза, и если бы последовала вторая встреча, это повысило бы известность Всемогущего. — Снова сказал я, позволяя слову задержаться на мгновение, прежде чем продолжить. Его взгляд впился в меня, анализируя каждое слово. — А Иида? Ты знал, что он может умереть. Разве ты не предупредил его перед столкновением? — Я предупредил, — сказал я прямо. — И он сделал свой выбор. Он издал резкое фырканье, его пальцы барабанили по подлокотнику. — Удобно для тебя, не так ли? Позволить кому-то другому нести на себе последствия твоей неэффективности. — Это не было удобством, — поправил я. — Это была неизбежность. Геройский комплекс Ииды был предсказуемой переменной. Его действия создали идеальную сцену — момент жертвы, который изменил ход общественного мнения. Его смерть, хотя и прискорбна, была оптимальным исходом для более широкой картины. — Что это за более широкая картина, подопытный? — задумался он. Я объяснил: — Я сформировал повествование, чтобы оно служило моим целям. Позволив битве выглядеть изнурительной, я завоевал полное доверие Ночноглаза и укрепил заинтересованность Незу в дальнейшем воспитании меня. Кроме того, внимание СМИ — будь то похвала или критика — теперь сосредоточено на мне. Моя природа человека без Причуды сделала очевидным, что если ситуация будет достаточно резкой, я смогу перетянуть на себя всеобщее внимание. Я рассчитал этот результат. Его пальцы сложились домиком, пока он обдумывал мои слова, хотя блеск в его глазах предполагал, что он не был полностью убеждён. — Ты слишком много ставишь на их личности. — Я не ставлю, — поправил я. — Я изучил их. Если бы я не позволил Пятну сбежать в тот день, я не смог бы использовать его правление как катапульту для моего признания. Я здесь не для того, чтобы спасать жизни, я просто здесь, чтобы выполнить миссию, которую вы мне поручили. Его челюсть напряглась, проблеск эмоции — возможно, гнева — пробился сквозь его маску. — Ты игнорируешь его смерть, как будто это ничто. — Это не ничто, — сказал я, мой голос был ровным, но твёрдым. — Это странная потеря, но ничто, что нельзя было бы учесть на лету. Идеология Пятна нашла отклик, потому что герои терпели неудачу снова и снова. Позволив Ииде действовать так, как он действовал, мы дали общественности лицо, чтобы скорбеть. Лицо, которое подтвердило их гнев, но также восстановило их веру. Без него это повествование рухнуло бы. — Хмф, — усмехнулся он, хотя под его холодным поведением мелькнул проблеск одобрения. — А другая причина? Твои действия никогда не имеют единого мотива. Как удобно, что его последователи теперь присоединяются к Лиге Злодеев. Совпадение, что сразу после твоего столкновения с ним целая стая Ному была готова служить Пятну по его зову? — Не совпадение, — ответил я, мой тон был непоколебимым. — Это было запланировано. Проникновение Тоги обеспечило связь между Пятном и Шигараки. Она пешка, которая верит, что её лояльность вознаграждается, но на самом деле она служит моей цели. Объединив идеологию Пятна с амбициями Лиги, я создал единую, консолидированную угрозу. Одну сущность для отслеживания. Другую сущность для демонтажа. — Зачем обременять себя превышающими проблемами? Устранять их шаг за шагом было бы оптимальным. — Но это позволило мне вывести Лигу Злодеев в центр общественного внимания, — сказал я прямо. — И как, — медленно спросил он, его голос был пропитан подозрением, — ты уверен, что это сработало, как ты задумал? Как ты планируешь контролировать то, что ты высвободил? — Мне не нужно контролировать это напрямую, — сказал я. — Мне нужно только направлять это. Рост Лиги был неизбежен со мной или без меня. Объединив их с Пятном, я гарантировал, что их внимание останется внутренним — на консолидации своей власти, а не на нападении на нас напрямую. Их подъём, хотя и опасен, предсказуем. Он откинулся назад, сложив пальцы домиком, его выражение лица стало нечитаемым. — Ты разрушил часть города. Позволил умереть однокласснику. И теперь ты сидишь здесь, оправдывая всё это эффективностью. — Я ничего не оправдываю, — просто сказал я. — Я выполняю миссию, которую вы мне поручили. Ничего больше. Впервые его самообладание треснуло — проблеск чего-то более тёмного, более извращённого, пересек его лицо. — И ты ничего не чувствуешь к парню, который спас тебе жизнь? — Нет, — ответил я, мой тон был холодным и непреклонным. — Чувство чего-то не изменило бы исход. Его глаза впились в мои, ища трещины в броне. Не найдя их, он усмехнулся. — Ты машина, именно такой, какой я тебя сделал. — Возможно, — сказал я, мой голос был таким же спокойным, как всегда. — Но я машина, которая даёт результаты. Он был удовлетворён, но закончил определённым ответом: — То, что ты станешь героем, необходимо для того, что должно произойти. Помни о последствиях, если твоя задача не будет выполнена. Я приехал, чтобы прояснить эту ситуацию. Моё любопытство угасло. Он был похож на меня, любопытен до крайности. — Надеюсь, больше никогда вас не увидеть. — Рассуждал я, когда он уходил. Я вышел из комнаты несколько минут спустя, когда услышал плач, пронзительный плач из комнаты рядом со мной. Если я не ошибаюсь, то... — Ах, вот и ты, Аянокоджи. Я слышал, приходил твой отец. Была ли встреча приятной? — Голос Незу был лёгким, весёлым, мелодия, которая казалась такой неуместной в удушающей тяжести скорбных стен больницы. Всего несколько мгновений назад он утешал семью внутри комнаты. Теперь его глаза-бусинки сияли своим обычным блеском, яркий контраст с тусклой дымкой, которая омрачила мой разум. Вот вам и грызун. Всегда улыбается, всегда действует, всегда играет роль. Он не чувствовал эмоций так, как другие; он просто наблюдал, изучал и имитировал их. Идеально. Без усилий. Вот кем я должен был стать. Не просто человеком — а идеей о нём. Тщательно сконструированный фасад, собранный путём анализа реакций и калибровки ответов. Я ответил на его улыбку, но только слегка. — Это был... опыт, — ответил я, мой тон был намеренно расплывчатым. Разговор уже терял свою актуальность. — Могу я встретиться с семьёй Ииды? Его уши дёрнулись, его голова слегка наклонилась, когда он обдумывал мой внезапный запрос. — О, хм, — промычал он, в его голосе теперь был оттенок любопытства. — Учитывая ситуацию, я думаю, это будет интересный разговор. Его выбор слов был... тревожным. Но я не зацикливался на этом. Без единого слова Незу повёл меня в комнату, его маленькие, быстрые шаги резко контрастировали с торжественной тишиной коридора. В тот момент, когда мы вошли внутрь, атмосфера изменилась, тяжёлая и удушающая, как будто мы вошли в комнату, где сами стены плакали. Первое, что я заметил, была она — женщина на полу. Мать Ииды. Она не сидела, не в той позе, которую можно было бы считать достойной. Она была скомкана на холодной, стерильной плитке, её ноги неуклюже согнуты под ней. Её руки цеплялись за ткань её платья, скручивая и натягивая, как будто она могла выдавить боль из собственного тела. Её крики были сырыми, живописными, звук, который разрывал воздух и, казалось, цеплялся за саму сущность комнаты. — Мой мальчик! — кричала она, её голос ломался под тяжестью её горя. — Тенья! Нет, нет, нет! Не мой сын, не мой сын! — Каждое слово падало с её губ, как осколки разбитого стекла, прорезая пустоту. Её голова упала вперед, её лоб прижался к плитке, как будто она могла физически втолкнуть своё горе в землю под собой. Её рыдания не прекращались. Они не останавливались. Они даже не замедлялись. Её муж стоял на коленях рядом с ней, его рука лежала на её плече, дрожа. Его губы двигались, произнося слова, которые, казалось, ускользали от него, как только они были произнесены. — Он не... нет... не мёртв... Тенья... Тенья... нет... нет... — Слова выходили фрагментами, разрозненной мантрой, которая выдавала его неверие. Его голос был пустым, механическим, как будто он был марионеткой, которую заставляли повторять одно и то же, тщетное отрицание снова и снова. Но его глаза. Его глаза говорили правду. Они были стеклянными, с красными ободками, слёзы молча текли по его лицу, пока он смотрел на стену впереди. Он не утешал свою жену — на самом деле. Его рука на её плече была рефлекторной, призраком того, что он должен был делать. По правде говоря, он был так же сломлен, как и она. Его плечи обвисли под тяжестью этого, всё его тело, казалось, обрушивалось внутрь. Вокруг них комната была жутко неподвижной. Ни одна медсестра не суетилась, чтобы утешить их, ни одна утешающая рука не протянулась, чтобы успокоить их горе. Были только они вдвоём, тонущие в своей боли, и мы — молчаливые свидетели их опустошения. Я видел смерть раньше. Я видел горе раньше. Но это... это было другое. Это была не просто смерть, это было оплакивание. Я никогда не сталкивался с оплакиванием, однажды мёртвые они были утилизированы, но эта ситуация была уникальной для моих глаз. Шанс научиться. Это было полное разрушение двух людей, которые построили свою жизнь вокруг сына, которого они потеряли. Воздух был густым от этого, пропитанным их агонией, их неверием, их яростью на мир, который забрал их ребёнка и оставил их опустошёнными. Я взглянул на Незу. Он стоял рядом со мной, его обычная весёлая улыбка отсутствовала, и теперь он был украшен обеспокоенным выражением лица. Его выражение было неразличимым, его маленькие руки были сложены перед ним, пока он наблюдал, как разворачивается сцена. Он понимал эмоции, хотя и не чувствовал их. Он был способен не просто анализировать их, как я, но и показывать их таким образом, чтобы это казалось реальным. Мне многое нужно было понять и узнать. Звук моих туфель о плитку привлёк взгляд миссис Иида. Её заплаканное лицо мгновенно исказилось, гнев и печаль слились в ядовитый коктейль. Она неустойчиво поднялась, цепляясь за стул для поддержки, её тело дрожало под тяжестью её горя. — Ты, — выплюнула она, её голос был хриплым, но достаточно острым, чтобы резать. — Ты был там, не так ли? Ты был его одноклассником, его другом. Как ты мог... как ты мог позволить этому случиться? Я не вздрогнул. Её слова ударили меня, как и было задумано, но я стоял на своём. — Ты всего лишь студент, — продолжала она, её голос дрогнул. — Я знаю это. Я знаю, что ты не... ты не герой. Но почему? Почему ты не спас его? Ты был там! Он отдал свою жизнь за тебя!!! Казалось, комната уменьшилась, её крики отражались от стен, усиливая её боль, пока она не стала почти невыносимой. — Мой Тенья был таким добрым, таким храбрым... Он хотел защитить всех, и это заставило моего малыша навсегда сбиться с пути. Неужели никто не мог защитить его? — Её голос сломался, и она упала обратно в объятия своего мужа, её рыдания сотрясали её тело. Мистер Иида наконец поднял глаза, его лицо было пепельным. — Мы не... не виним тебя, — медленно сказал он, слова были затруднёнными. — Но... он был нашим сыном. Он был нашей гордостью. Его взгляд встретился с моим, и в этот момент я увидел глубину скорби, которую я не мог даже начать постигать. — И теперь... его нет. Наконец, я заговорил, мой голос был низким и ровным, пытаясь инкапсулировать данные, которые у меня теперь были, так же, как Незу. — Иида был храбрым. Он сделал выбор, чтобы спасти меня, когда ему не нужно было. Я не могу вернуть вам вашего сына, но я могу обещать, что его жертва не будет забыта. Всё, что я делаю в дальнейшем, будет чтить то, что он отдал. Глаза миссис Иида сузились сквозь слёзы, сырая мука в них затвердела во что-то острое и непреклонное. Её голос, дрожащий, но громогласный, прорезал удушающий воздух, как лезвие. — Слова... слова легки. Что ты сделаешь? Вес её требования ударил меня, как само лезвие, чисто и точно. Мой разум отшатнулся, волна незнакомого пробежала по мне. Это не была вина, не совсем. Это не был и страх, хотя он грыз края моего самообладания. Нет — это было что-то другое, что-то чуждое и нежеланное. Моё дыхание прервалось, незаметно, и впервые за долгое время, что я помнил, я дрогнул. Слова, брошенные ею в меня, были тяжелее, чем имели на то право, давя на меня с такой интенсивностью, которую я не мог оценить. Мои руки, обычно твёрдые, похолодели. Это то, что Бакуго имел в виду под страхом? Это грызущее осознание того, что тебя видят, судят, но не за то, кто ты есть, а за то, кем ты не смог стать? Но я же рассчитал смерть Ииды, не так ли? Рационализировал её, отложил в сторону, как шахматную фигуру, потерянную в гамбите. Это был логический вывод из его действий — героических, да, но также и безрассудных. Смерть Ииды была поглощена уравнением моих следующих шагов, боль от неё притупилась после первоначального шока. Так почему же сейчас? Почему эта женщина, с которой я никогда раньше не встречался, не имея ничего, кроме своего горя и ярости, заставляет меня чувствовать себя так? То, как её слова отдавались эхом в комнате, громче любого крика, острее любого удара, было похоже на то, как будто они обходили холодные стены, которые я так тщательно возводил вокруг себя. Они пронзили насквозь сталь, которую я построил. Что это было? Это было чувство, теперь безошибочное — ужас, возможно? Нет. Это было что-то более глубокое, более тревожное. Тяжесть, которую я не мог стряхнуть, бремя, которое не должен был нести. Я всё рассчитал. Я ожидал этой реакции от неё, матери, потерявшей сына, но я недооценил её силу. Я учёл смерть Ииды, как холодную статистику, то, что можно было отложить с логическим объяснением, но это — это было за пределами чисел. За пределами расчётов. Её горе не было только её собственным. Оно излучалось наружу, инфекция, которая распространялась по комнате, вонзая свои когти в сам воздух, которым мы дышали. И под ним, её обвинение. Не только в её словах, но и в том, как её глаза горели, уставившись на меня. Она винила меня. Я чувствовал её ненависть без единого сказанного слова. Всё было в её взгляде. Это был не просто гнев матери, потерявшей сына; это был жгучий, обвиняющий взгляд того, кто ищет кого-то, кого можно винить, кого можно призвать к ответу. И всё же, даже в её горе, даже в её ярости, было что-то ещё. Проблеск понимания того, что я, в конце концов, всего лишь студент. Просто ещё одна фигура на этой ужасной доске. Она оставила надежду найти во мне героя, но нельзя было отрицать тот факт, что, так или иначе, она также приняла, что винить больше некого. Конфликт этого ударил меня сильнее, чем что-либо ещё могло. Дело было не только в том, что я подвёл её сына. Дело было в том, что я потерпел неудачу таким образом, что даже я не понимал, и эта женщина, эта мать, была первой, кто прозрел мои тщательно построенные маски и потребовал, чтобы я что-то с этим сделал. Воздух между нами казался густым теперь, как будто каждая секунда растягивалась в бесконечность. Её вопрос, простой, но невозможный для ответа, повис в комнате, удушая меня своей тяжестью. Что я сделаю? Что я мог сделать, когда я уже видел это как необходимую жертву в общей схеме вещей? Но обвинение миссис Иида не было чем-то, что я мог решить холодной логикой. Это не было чем-то, что можно было рассчитать. И впервые я не был уверен, есть ли у меня ответ, или будет ли он когда-нибудь. Я посмотрел на неё, не моргая, не зная, будет ли то, что я собираюсь сказать, правильным решением. Я не был уверен. — Я позабочусь о том, чтобы его имя вместе с именем его брата стало причиной того, что Хосу жив. Я не позволю, чтобы он был сведён к просто ещё одной жертве в системе, которая не может защитить своих. Мой одноклассник восхищался своим братом, всегда желая быть похожим на него. Я почту это желание, я позабочусь, чтобы его прославляли так же, как и его брата. Взгляд миссис Иида дрогнул, её губы задрожали, как будто сам воздух между нами сгустился невысказанными словами, ранами, которые ещё предстояло полностью открыть. Она резко вдохнула, как будто втягивая те самые слова, которые я только что произнёс, пытаясь осмыслить их, найти след чего-то, за что она могла бы ухватиться в моём холодном, расчётливом обещании. Я наблюдал за ней, неуверенный. Я знал, что то, что я говорю, было правдой, но понимала ли она? Могла ли она понять? Я тоже мог уловить лишь фрагменты того, что предлагал. Мои слова, хотя и проникнутые искренностью, звучали фальшиво так, как я не мог объяснить. Как я мог обещать что-то подобное, когда я ни разу не поставил под сомнение систему, которая позволила умереть её сыну в первую очередь? Как я, всего лишь студент, мог заставить исчезнуть тяжесть этой потери? Её слёзы не прекращались, но теперь в её глазах было что-то ещё. Что-то более острое. Подозрение, разочарование, сокрушительное горе — эти эмоции всё ещё были там, но теперь к ним присоединилось что-то ещё. Надежда. Огонёк, такой тонкий, такой хрупкий, что он почти терялся под тяжестью всего остального. — Его имя... его брат, — прошептала она, её голос ломался с каждым слогом. Она сжала кулаки, как будто мысль об этом была и бальзамом, и раной. Её эмоции вздымались, как волны, разбивающиеся о берег, но на этот раз я мог видеть проблеск чего-то другого. Это не было принятием — ещё нет. Это не было прощением. Но, возможно, просто возможно, это было начало хрупкого доверия. Надежда матери, разорванная и искорёженная, но ещё не полностью угасшая. У меня не было иллюзий о том, что значит почтить это желание. Недостаточно просто помнить его имя, оплакивать то, что было потеряно. Я знал это. Тяжесть этого знания опустилась на меня, тяжелее, чем слова, которые я только что произнёс. Чтобы по-настоящему почтить брата Ииды, чтобы почтить жизнь, которую он пожертвовал, потребуется больше, чем просто обещание. Потребуется действие. То самое действие, к которому я не был уверен, что готов. Но я сделаю это. — Я не позволю, чтобы его забыли, — сказал я, мой голос был твёрже, чем я чувствовал. — Я позабочусь о том, чтобы этот город помнил, что здесь произошло. Борьба его брата, жертва вашего сына — это не будет напрасным. Я клянусь. Миссис Иида сделала шаткий шаг назад, её тело поникло под тяжестью горя, её слова утонули в океане боли, которую она проглотила. Но я видел слезу, которая вырвалась из её глаза, поблёскивая в тусклом свете. Не ответ, не благодарность, но знак. Огонёк. Искра, которая сказала мне, что, может быть — просто может быть — я не так потерян в этом, как думал когда-то. Я пообещал что-то, что не был уверен, что смогу выполнить. Но теперь вопрос был не в том, смогу ли я. Вопрос был в том, смогу ли я жить с последствиями. Независимо от того, что я сделал или показал, моё существование и действия косвенно обагрили мои руки кровью одноклассника. Рядом со мной Незу наклонил голову, его взгляд переместился с семьи Ииды на меня, его острые глаза сверкали чем-то, что я не мог точно определить. Любопытство, возможно. Или, может быть, что-то более тёмное. — Интересно, — пробормотал он себе под нос. Интересно. Да. Это был один из способов описать это. Но пока я стоял там, окружённый эхом их боли, я не мог не задаться вопросом: это то, что значит быть человеком? Чувствовать, скорбеть, страдать так глубоко, что это грозит разорвать тебя на части? Или это просто ещё одна роль, которую нужно сыграть? Голос Незу нарушил тишину, сочившийся осторожной сладостью, которая маскировала неоспоримую остроту. Его слова повисли в воздухе, смесь доброты и холодного расчёта. — Я организую мемориал, Аянокоджи, и предприму все необходимые шаги, чтобы имя Ииды жило десятилетиями. Пожалуйста, не стесняйтесь просить о чём угодно. Мы позаботимся о том, чтобы его наследие было должным образом почтено. — Его тон тонко изменился, как будто намекая, что всё это было не просто о памяти, но и о контроле. В той комнате, когда родители Ииды остались наедине со своим горем, звук их плача был единственным, что действительно достигло меня — уродливый, сырой, сокрушающий душу звук, который, казалось, вытягивал воздух из моих лёгких. Но даже этот звук начал утихать, когда мы вышли, медсестра тихо проскользнула в комнату, оставив нас в жуткой тишине. Тяжесть всего этого казалась невыносимой на мгновение, но затем Незу нарушил тишину своим обычным чрезмерно фамильярным весельем. — Это, безусловно, был новый опыт, не так ли, Аянокоджи? Если бы только родители знали, как близко я был к тому, чтобы быть разорванным их яростью. К счастью, я смог перенаправить их гнев на более... праведное дело. Я не ответил сразу, серьёзность ситуации задерживалась в моём сознании. Сырая, невыразимая потеря родителей была ощутима, но слова Незу были, как всегда, просчитаны. Мне почти хотелось отмахнуться от этого, но его самодовольная усмешка напомнила мне о кукловоде за кулисами, всегда вращающем свою собственную повестку дня. — Вы имеете в виду, Пятно и Лигу Злодеев? Усмешка Незу расширилась, его выражение лица теперь было пропитано знающим, опасным блеском. — Да, действительно. Ваше небольшое столкновение с Пятном было записано — от начала до конца. Я отредактировал это, конечно, чтобы это идеально соответствовало нашим потребностям. Но прежде чем я отправлю это анонимно, я полагаю, у вас есть свои собственные правки, о которых вы хотели бы попросить. Было впечатляюще, как быстро он понял мои намерения, как будто само предложение изменить повествование уже было предвосхищено. Я едва заговорил, но его проницательность в отношении моего разума была почти сверхъестественной. Тем не менее, я не мог не чувствовать себя немного более встревоженным этим. — Да. Я хочу, чтобы СМИ, наряду с видео, были скорректированы и направлены в сторону жертвы Ииды — чтобы поднять её, чтобы это отражало моё положение в равной степени. Веселье Незу мелькнуло в его глазах, когда он ответил, его голос был окрашен насмешкой. — Даже сейчас ты не можешь позволить Ииде греться в центре внимания в одиночестве. Как же это предсказуемо. — Он помолчал на мгновение, его выражение лица изменилось — почти нежное, но было что-то более тёмное, похожее на гордость хищника, наблюдающего, как его детёныш делает свои первые шаги в охоте. — Но я признаю, это прогресс, Аянокоджи. Приятно это слышать. Его взгляд обострился, и на самое короткое мгновение я увидел проблеск чего-то более глубокого в его глазах — отвращение, возможно, смешанное с чем-то, что я не мог назвать. Но гордость в его голосе давала понять: Незу что-то видел во мне теперь. — Например? — спросил я, не в силах скрыть любопытство в своём тоне. Незу не ответил сразу. Вместо этого он издал тихий, знающий смех, как будто читал сценарий, который понимали только мы оба. — Давай не будем играть в игры, мальчик. Мы оба знаем, что ты не попросил бы меня редактировать кадры, если бы ты не столкнулся с этими родителями. Эта просьба — необходимость формировать историю, распределить часть внимания и на Ииду — это доказательство того, что ты изменился. Медленно, но верно, шаг за шагом. Его слова ударили меня с неожиданной силой, заставив меня остановиться. Это было правдой. Что-то сдвинулось внутри меня, но это было не совсем то же самое, что он предполагал. Я не чувствовал себя более человечным, сделав это обещание родителям Ииды, и не чувствовал, что становлюсь чем-то большим, чем был раньше. Но в тот момент я понял, что сделал шаг — опасный шаг, и всё же такой, который казался необходимым для пути вперёд. Взгляд Незу никогда не покидал меня, его глаза сверкали смесью гордости и тонкого отвращения. Я не мог точно понять, что он видел во мне, но знал одно наверняка: я не был тем человеком, которым был раньше. Вопрос теперь был — кем я стану? Всего несколькими часами ранее я думал, что мне всё равно, но теперь я целенаправленно позволял другому человеку использовать мои действия и для своего имени. Что-то определённо изменилось. Он помолчал на мгновение, обдумывая путь, по которому я шёл. Его слова были медленными, каждое из них обдуманным, как будто он тщательно обдумывал ответ, который был бы одновременно правдивым и тактически верным. — Ты сделал шаг вперёд, — сказал он, нарушая тишину. — Это тонко, но я вижу это. Ты больше не холодная, расчётливая машина, которой был раньше. Теперь в тебе есть что-то более... человеческое. Хочешь ты это признать или нет, твои эмоции начали формировать твои решения, Аянокоджи. Это только вопрос времени, когда ты научишься владеть этим — во благо или во зло. Я хотел возразить. Я хотел настаивать, что я всё тот же человек. Но слова застряли у меня в горле. Взаимодействие с родителями Ииды что-то сделало со мной. Даже сейчас я чувствовал острый край вины, колющий меня изнутри. Я рассчитал их горе, спланировал свой ответ, чтобы манипулировать ситуацией в своих интересах. И всё же, несмотря на мой холодный, логический подход, я чувствовал тяжесть в груди, которую не мог объяснить. Незу, как всегда, был проницателен. Он, должно быть, почувствовал сдвиг в моём поведении, потому что он надавил, его голос был мягким, но острым, как игла, тыкающая в рану, которую я не заметил. — Ты всё ещё смотришь на мир через призму расчёта, Аянокоджи, — продолжал он. — Но теперь есть что-то ещё. Ты начинаешь понимать, что значит нести на себе тяжесть чужой боли. Нести ответственность — не только за себя, но и за других. И это, — он помолчал, позволяя словам осесть, — это настоящая проверка того, станешь ли ты когда-нибудь чем-то большим, чем просто стратег. Я не ответил сразу. Я не мог. Вместо этого я позволил тяжести его слов проникнуть в меня. Они резали глубже, чем я ожидал. Ответственность. Я всегда рассматривал это как то, чего следует избегать, то, что связывает тебя. Но теперь, в тихом последствии смерти Ииды, это чувствовалось по-другому. Почти удушающе. Мы шли в тишине несколько мгновений, прежде чем я задал вопрос, который грыз меня с тех пор, как я покинул семью Ииды. — Как вы обратитесь к другим ученикам и учителям по поводу смерти? Улыбка Незу была слабой, почти незаметной. — Я уже подготовил заявление. Учителя будут проинформированы в частном порядке. Им скажут, что смерть Ииды стала результатом доблестного поступка при исполнении служебных обязанностей — его жертва будет восхваляться как пример самоотверженности, того, что значит защищать будущее героев. Но... — Он запнулся, его взгляд на кратчайшее мгновение ожесточился, — ...не все они поверят в это. Не все будут убеждены, что это была просто трагическая случайность. Я мог видеть это теперь — Юэй был на грани бунта. Учителя, те, кто видел опасности, с которыми их ученики сталкивались каждый день, потребуют ответов. Они захотят подотчётности. Но Незу был в этой игре гораздо дольше, чем я. Он знал, как управлять повествованием. СМИ превратят Ииду в мученика, и школа укрепит этот образ. Но за закрытыми дверями учителя будут сомневаться в системе, сомневаться в своих ролях в создании такой среды и сомневаться в рисках, которым вынуждены подвергаться их ученики. — Тогда есть ученики, — сказал я, мой голос был тихим. — Как они это воспримут? Выражение лица Незу потемнело, хотя и незначительно. — Ученики другие. Они будут скорбеть, да, но они также будут учиться. Смерть Ииды подтолкнёт их дальше в их обучении. Некоторые могут сломаться под давлением, другие поднимутся на высоту положения. Но, в конце концов, все они будут сформированы этим. Это мир, который они выбрали. Это мир, в котором они должны научиться выживать. И чем раньше они это осознают, тем сильнее они станут. Я кивнул, чувствуя, как меня охватывает холод. Последствия этой смерти отразятся в каждом уголке Юэй. Боль распространится, но также и решимость. Не будет отступления, не будет отступления ни для кого из нас. Ни для учителей, ни для учеников, и, конечно, не для меня. — А что касается тебя, — добавил Незу, его голос смягчился, — я позабочусь о том, чтобы твоя роль в этом не осталась незамеченной. Я позабочусь о том, чтобы тебя видели как нечто большее, чем просто стороннего наблюдателя. Смерть Ииды не определит тебя, но твоя роль в формировании исхода — да. Я не был уверен, что хочу такого внимания. Но нельзя было отрицать правду в его словах. В мире, где одно решение может сместить баланс сил, где одно слово может изменить ход битвы, я знал, что мои действия будут иметь значение. — Вы думаете, я смогу продолжать? — спросил я, мой голос теперь тише, более неуверенный, чем я позволял себе быть долгое время. Взгляд Незу смягчился, всего лишь на долю. — Ты будешь продолжать, потому что ты не знаешь, как остановиться. И это именно то, что сделает тебя достаточно сильным, чтобы вести за собой. Я стоял там, чувствуя на себе тяжесть взгляда Незу, его слова всё ещё висели в воздухе, как туман, который я не мог до конца стряхнуть. Он думал, что понимает, но он понимал лишь достаточно. Достаточно, чтобы видеть меня как часть машины, винтик в колесе, игрока в игре. Он думал, что смерть Ииды была просто ещё одним трагическим следствием системы, которого нельзя было избежать. Он видел это как побочный продукт мира, который уже был приведён в движение. Но Незу не видел правды. Он не видел, что это — всё это — началось со мной. Если бы я никогда не вмешался в Пятно в первую очередь, если бы я просто оставался в тени, не вмешивался в хаос, Иида был бы жив. Лига Злодеев оставалась бы раздробленным, неорганизованным и слабым. Пятно оставался бы одинокой фигурой с искажённым чувством справедливости, неспособным сплотить кого-либо вокруг своего дела. Это был мой выбор — разоблачить его, привлечь внимание к его идеалам, — что привело всё в движение. Мои действия спровоцировали цепочку событий, которая привела к смерти Ииды. Но таков был путь мира, не так ли? Я делал свой выбор, основываясь на своих идеалах, основываясь на холодной, просчитанной логике, по которой я жил годами. Миру было наплевать на мои расчёты. Ему никогда не было. И всё же я не жалел об этом. Я знал риски. Я знал, что вмешательство в беспорядок, который представлял собой Пятно, столкновение с ним лицом к лицу, будет иметь последствия. Но я также знал, что без последствий не бывает настоящих решений. Он думал, что я был точно таким же, как он — холодным, отстранённым, играющим свою роль в сломанной системе, формирующим себя, чтобы быть идеальным «героем». Но он не знал меня. Не по-настоящему. Правда заключалась в том, что я всё ещё учился, всё ещё пытался собрать воедино то, что значит быть «героем». Я видел боль в глазах миссис Иида, горе, которое искажало её лицо, когда она винила меня, и каким-то образом это был первый раз, когда я почувствовал что-то — не расчёты или холодную отстранённость, которая руководила каждым моим движением, а что-то... другое. Приступ дискомфорта, чувство ответственности, даже если это не совсем походило на сожаление. Может быть, это была вина, но она не длилась достаточно долго, чтобы изменить меня. Нет, я был устроен не так. Я никогда не буду таким. Но даже если я не менялся по-настоящему — в глубине души я всё ещё был тем же — имело значение изображение. Внешний вид. Я понял это с самого начала. Если бы я мог проецировать образ героя, если бы я мог провернуть это правильно, люди бы последовали за мной. Мне нужно было, чтобы они верили в «Аянокоджи», которого я тщательно создал. Этого требовал этот мир. Это то, что позволило бы мне двигаться вперёд, продвигать мои цели дальше, независимо от цены. Я видел это раньше — то, как люди были готовы сплотиться вокруг символа, а не человека. Им было наплевать на жертву, на темноту под маской. Всё, о чём они заботились, был герой, которым они могли восхищаться, тот, кто будет сражаться и стоять прямо, несмотря ни на что. Горе миссис Иида заставило меня понять одну вещь: эмоции — это инструмент. Оружие, которым я мог владеть. Если бы я показал им правильные чувства, если бы я проявил должное количество раскаяния и решимости, я мог бы манипулировать их восприятием меня. Я мог бы быть героем, в котором они думали, что нуждаются. Но в глубине души всё это было просто частью стратегии. Средство для достижения цели. Я не стал героем в традиционном смысле; я просто научился играть роль. Я сделал всё это, чтобы продвинуть свои цели, напомнил я себе. Я формировал будущее, где я буду стоять без вызова, где мой контроль будет абсолютным. Если мне придётся жертвовать учениками, друзьями, даже жизнями — пусть будет так. Я всегда буду тем, кто выйдет из пепла, преображённым, очищенным, готовым сделать следующий шаг. Я подумал о семье Ииды. Родители, плачущие, их слова обвинения. Мне не было больно, как должно было быть. Это не сломило меня так, как могло бы сломить других. Я учёл их боль в своих расчётах. Я знал, что поставлено на карту. Я знал, что смерть Ииды была просто ещё одной жертвой, просто ещё одним шагом в процессе, который всё изменит. Он был жертвой большей картины, системы, которая давала сбой. Его жертва не будет напрасной, и я позабочусь об этом. Но настоящая трагедия заключалась в том, что я никогда по-настоящему не сожалел. Ни о том, что с ним произошло, ни о том, что пришлось сделать, чтобы достичь этой точки. Я сыграл свою роль, подтолкнул систему, мир, в новое направление. И как бы больно это ни было для других, как бы это их ни ранило, это должно было случиться. Всё это было частью плана. И вот, я стоял там, позволяя словам Незу обрушиться на меня. Я сделал свою часть. Я заставил их увидеть во мне героя. Я манипулировал историей, чтобы она соответствовала моему повествованию. Я превратил смерть Ииды в ступеньку для своего будущего, и мир никогда не узнает истинную цену. Они увидят только героя, того, кто вмешался, чтобы отомстить за своего павшего одноклассника, того, кто принесёт справедливость. И это всё, что имело значение. Потому что, в конце концов, это было будущее, которое я строил. Будущее, где я контролировал всё. Я не менялся. Я развивался, да — но во что-то рассчитанное, что-то необходимое. Герой? Нет. Сила. Заметка автора: Это был конец арки Пятна, честно говоря, эту арку было сложно писать. Учитывая не только огромное расхождение с каноном, но и менталитет Киё. Добавляя его противоречивую личность, всегда говорящую одно, но делающую другое. До того, как его непостоянный образ мышления продолжает меняться в зависимости от ситуации, но в глубине души всегда остаётся постоянным. Это было действительно чертовски сложно, не буду врать, я знаю, что в прошлой главе у многих людей были сомнения. И я изо всех сил старался прояснить каждый здесь. Спрашивайте ещё, если у вас есть.