Игра на желание

— Смотри, — говорит Энджел, — фокус! Он подбрасывает тяжёлый бокал для виски. Рокс, кувыркаясь, взлетает к почерневшему от грязи потолку, а потом, достигнув верхней точки полёта, устремляется вниз к дубовой стойке. Энджел пытается его поймать, но Хаск движется быстрее, подпрыгивает, ловит, убирает под стойку. — Ну эй! Я бы поймал! — Трезвый, может быть, и поймал бы, — отрезает Хаск, не скрывая скептицизма. — Я и есть трезвый вообще-то. Лжёт, конечно. Пьян, хоть и не в дрова: чуть замедленные движения, слегка растянутые гласные, глаза блестят слишком ярко. Опьянение Энджелу идёт, ему в принципе всё к лицу: и лёгкий хмель, и размазанная подводка, и взлохмаченные волосы, и даже кошмарные шорты из одних пайеток, похожие на рыбью чешую, на нём выглядят уместно. Интересно, он сам их выбрал — или кто-то выдал их ему как униформу на эту неделю? Шорты, топы, презервативы, двести грамм порошка, бутылка смазки — распишитесь в ведомости, мистер Даст. Хаск представляет розовый вещмешок с инициалами Энджела, встряхивает головой и возвращает себя в реальность. Бар полупуст или полон наполовину, как посмотреть. Тонут в сигаретном дыме пыльные лампы, тянет холодным ветром по ногам и несёт удушливо-сладкими духами от проходящих мимо женщин. Вместо горизонта — головы и плечи пьющих. За стеной бильярдная, в которой вокруг столов ходят безголовые мужчины: их торсы облизывает свет ламп, но всё, что выше, теряется в сумраке. За другой стеной наоборот, парящие в густом дыме головы повёрнуты к сцене, на которой играют джаз, или раздеваются, или показывают фокусы, или рассказывают шутки. Хаск не помнит, какая сегодня программа. Приливная волна судьбы сносит в бар для короткой передышки разнообразный мусор со всего города. — У меня есть особый талант. — Энджел наваливается грудью на стойку, подпирает щёки руками. — Я в курсе, — Хаск невольно морщится, — я смотрел твои фильмы. — Интонация выходит резковатой. Но что поделать — о талантах Энджела на этом круге каждый наслышан. Точнее, насмотрен? Можно ли так выразиться? Взгляд Хаска невольно задерживается на тонком запястье, от него переходит к острому плечу. Каково это, думает он, жить с абсолютной уверенностью, что две трети окружающих хотят тебя до дрожи в коленях? После короткого размышления решает — это должно быть похоже на затяжной ночной кошмар. — Я о другом, — Энджел загадочно улыбается. — Я могу угадать, у кого какие кинки. Телепатически. Хаску требуется какое-то время, чтобы осмыслить его заявление. В конце изнурительной смены, когда голова гудит от шума и заказов, разгадывать загадки молодёжного сленга — последнее, чего ему хочется. Заикающиеся часы на стене над баром показывают четверть третьего. «Кинки». Вот обязательно выпендриваться, нельзя по-человечески сказать? Он берёт стакан с подставки, сосредоточенно протирает его полотенцем, как делают все киношные бармены. Шут его знает, зачем, может быть, это какой-то древний барменский ритуал, спасающий от разговоров, которые не хочется вести. Энджел сверлит его взглядом, явно ожидая реакции. В полумраке его кожа кажется почти фарфоровой, чуть розоватой. Он как будто светится изнутри. Хаск подозревает, что виноват «хайлайтер», что бы это ни было. — Что ещё за «кинки»? У Энджела округляются глаза, будто Хаск спросил, кто такой Люцифер, или сколько кругов в аду. Между прочим, Хаск ведь не допрашивает его, что означает «фолд-эквити» или «чек-рейз» — не все обязаны разбираться в покерном жаргоне, а Энджел ведёт себя так, как будто этот их шлюший словарь в школах преподают. — Кинк — это… — Энджел запинается, подбирая слова, задумчиво облизывает губы, медленно, наигранно сексуально, на секунду Хаску очень хочется оказаться подальше отсюда, — что-то, что тебе в сексе особенно нравится, заводит, типа твоя маленькая красная кнопка, ну знаешь, что-то выдающееся, не ванильное. Объяснение путаное, Хаск понимает, о чём он, больше по выражению лица и жестам. В его время такое называли «грязный секретик». — И ты, значит, умеешь угадывать чужие кинки? Телепатически? — Вот этот, — говорит Энджел, разворачивается и бесцеремонно указывает на демона с восемью щупальцами, сгорбившегося над кружкой в углу бара — обожает асфиксию, для тех, кто отстал от жизни объясняю отдельно: удушение во время секса; и сперму на лице. — Когда душат его или он? Хаск не собирался включаться в эту игру, но вопрос вырывается из него сам собой. Хотя более логичный вопрос тут другой: нахрена душить кого-то во время секса? Какой-то тайм-менеджмент, типа похвастаться умением делать два дело одновременно? Энджел прищуривается, смотрит и уверенно отвечает: — Когда его душат. Демон о котором они говорят, словно почувствовав чужое внимание, поднимает голову от кружки и недоуменно озирается. Два его щупальца нервно перебирают монеты на столе. — Энджел... — предостерегающий тон Хаска тонет в энтузиазме паука. На Земле внимание — главная валюта, в аду… лучше его не привлекать. По крайней мере — в баре с определённой репутацией. — А вот этот… — Энджел накручивает прядь волос на палец, словно настраивая внутренний радар, — педофил. А вон тот… — С чего ты взял, что он педофил? — Экстрасенсорные способности, — хмыкает Энджел, — и глубокий, очень глубокий личный опыт, за последние годы, я, знаешь ли… — …со всеми в аду переебался? — Это должно было прозвучать шутливо, но шутка не получилась. Вышло почти обвинение. Как будто Хаску есть дело, со всеми или не со всеми. Работа у пацана такая. Вертится — надо же как-то выживать, все дела. Тот факт, что «пацан» вообще-то старше Хаска, ничего не меняет, Энджела очень сложно воспринимать как взрослое существо. — Нет, — неожиданно мирно отвечает Энджел и продолжает задумчиво, — но такими темпами лет через двести процентов сорок этого круга меня вы… — А вон тот? — Хаск торопливо перебивает, указывая стаканом на храпящего за дальним столиком демонического окуня в потрёпанном костюме. Рыбья голова существа запрокинута, жабры мерно подрагивают. — А? Что угодно, лишь бы не слушать рассуждения Энджела о том, сколько ещё членов он повстречает на своём звёздном пути. Энджел театрально прикладывает пальцы к виску, закрывает глаза, щурится, погружаясь в наигранный транс. Серебряные кольца на его пальцах тускло поблёскивают в полутьме. Проходит долгих тридцать секунд, прежде чем он открывает глаза и хмыкает: — Импотент. — Значит, шлюха-экстрасенс, — Хаск отставляет в сторону последний бокал. — Интересное сочетание. Ему интересно, к чему эта беседа. Энджел при всей своей кажущейся легкомысленности редко болтает просто так. Интуиция подсказывает Хаску, что здесь что-то не так. Он, может быть, и старый параноик, но он всё ещё живой старый параноик, так что своему чутью верит. Энджел подтягивает к себе только что натёртый стакан, задумчиво его вертит, оставляя на чистом стекле отпечатки пальцев, а потом делает вид, что его осенила идея: — Хочешь, угадаю твои кинки? — актёр из Энджела паршивенький. Хаск эту интонацию уже слышал; примерно так же он говорит: «Да не трогал я твой виски, чего сразу я?» или «Понятия не имею, что тут произошло». — Зачем угадывать мои кинки? — Хаск хмурится. Ему очень хочется отправить этого идиота обратно в отель, пока он не вляпался в очередное приключение. — Потому что ты не веришь в мои способности. Спорим, угадаю? — Тебе мамочка не говорила, что споры до добра не доводят? Если не говорила, то на меня посмотри. Иди в отель, я тебе наливать больше буду, тебе хватит. — Спорим? На желание? Поставьте перед алкоголиком рюмку водки, положите перед наркоманом полный шприц, предложите Хаску пари… и быстро выясните, что некоторых жизнь ничему не учит. — На желание, значит? — Ага. — Ну давай, мистер медиум, угадай с трех попыток хоть один… кинк — и победа твоя. Энджел снова прикладывает пальцы к вискам и смотрит на Хаска, щуря глаза: наверное так по его мнению должен вести себя экстрасенс. Это забавно, и Хаск улыбается, но потом лёгкое дежавю сообщает ему, что он уже видел подобное. Не в жизни, на экране…точно! «Паратрахальные явления 2: возвращение карающего стояка». Энджел там точно так же щурился в камеру в начале фильма, Хаск ещё подумал, что парень на экране неправдоподобно красивый, может, даже вздрочнул на него. Не исключено. Вот уж правда, не стоит знакомиться с кумирами. Подойдёшь поближе — и вместо похотливой безмозглой куклы найдёшь запутавшегося пацана, и кто тебе вернёт тот беззаботный, незатейливый стояк? — Так, — Энджел медленно произносит слова глубоким, «мистическим» голосом, — хм… секс в общественных местах? Хаск прочищает горло, выгадывая паузу. Энджел или стебётся, или что-то провоцирует. Хаск и секс в общественных местах… он что, похож на демона, который будет трахаться посреди бара или на улице? Серьёзно? Он вообще-то в бабочке, то есть приличный бывший оверлорд, а не девиант какой-нибудь в лаковой коже и шубе на голое тело. — Мимо. Если у тебя вот такая интуиция, то в покер я тебя с собой играть не возьму. Я не особенно много… не моё это, короче. Давай, напрягай третий…то есть девятый глаз получше, — он говорит с Энджелом, а смотрит поверх его головы на компанию демонов, перешёптывающихся за угловым столиком: вялые жесты, но внимательные взгляды плюс паскудные рожи, — плохое сочетание. Хаск снова ловит себя на мысли, что Энджела надо бы запихнуть в такси и отправить в отель, да побыстрее, и удивляется. Энджел далеко не безобидная ромашка, стрелять и драться он умеет, его не нужно спасать. То есть надо, но не от этой троицы. Damsel in distress уровня хард, для рыцарей-профессионалов. Нужен кто-то закованный в сияющие доспехи и способный натянуть всю V-tech, каким-то невообразимым образом заставить Валентино расторгнуть контракт пацана… Хаск даже не рыцарь-любитель, он так, проходной персонаж, лучшие годы которого остались далеко позади и в основную историю не попали. Максимум трактирщик, которого дон Кихот встретил по пути к очередной мельнице. — Слушай, может быть, я вызову тебе такси? — Сколько попыток у меня осталось? — Энджел пропускает предложение мимо ушей, и Хаску почему-то не хочется настаивать. Всё его нутро кричит, что Энджела надо убрать отсюда, но с ним этот бар — почти сносное место. — Две попытки, — он демонстрирует Энджелу два пальца, растопыренные буквой V. — Или пять. — А? — Ты показываешь «пять». На латыни. — Ты угадывать будешь или нет, мистер Умник? Когда Хаск снова смотрит на угловой столик, демонов за ним уже нет. Может быть, отошли в сортир или просто ушли, может, ничего и не случится. Его интуиция тоже ошибается, сел же он когда-то за карточный стол с Аластором. Энджел теперь смотрит серьезно, даже лоб наморщил. Вознамерился выиграть. Небось, в голове прокручивает весь список девиаций от «А — Абасиофилия» до «Я — какая-то хрень на «я», связанная с птичьими костями». Хаск отвлекается, чтобы налить группе грешниц-птичек водки с лимонным соком. Одна из пташек очень даже в его вкусе, но он не улыбается и не острит. Даже не пытается. Теперь уже он подгоняет Энджела. — Ну? Где теория, мистер Фрейд? — Укусы, — выпаливает Энджел. Не хочется признавать, но в этот раз малец попал в точку. Но разве ж это кинк? Так, на полшишечки. — Допустим. Я демон, мы в Аду. Есть тут хоть кто-то, кому не нравятся укусы? Кроме Пентиуса, конечно, — Хаск провожает грешниц взглядом и подтягивает к себе пачку бердикелей; бокалы натёрты, а руки хочется занять. Он машинально тасует картонные кружочки, оглядывая зал. Куда всё-таки делась та мутная компания? Телепортировались? Умеют становиться невидимыми? Заперлись в туалете? — Если он вообще трахается. — А? — Пентиус, — повторяет Энджел, — если он вообще трахается. Я бы тебе рассказал про адски могущественных любителей ванили, но я плохо запоминаю имена, лица и должности. Хаску это кажется очень правдоподобным. — Охотно верю. Мата Хари из демона, который предложил Аластору минет, не выйдет. Весь круг в курсе, что Аластор от минетов далёк, как…— он щёлкает пальцами, пытаясь подобрать сравнение, — Очень далёк, короче. — Ой, мы с Тино пытались сделать из меня корпоративного шпиона, но… «Тино» — звучит омерзительно. Есть что-то глубоко противоестественное в том, чтобы называть палача ласковой кличкой. Как по этой логике нужно называть Аластора? Торик? Мудак, вот как. И Валентино мудак. Только ещё хуже. А Энджел не мудак — дурак. —... но я такой дурак, — Хаск целую секунду почти верит, что пацан действительно умеет читать мысли, а потом приходит в себя. Не умеет: умел бы — не оказался бы в таком дерьме. Нет, на укусах он спор не выиграет. — Укусы не считаются. Они всем нравятся, в них нет ничего особенного. Попробуй ещё раз. Что? На что ты смотришь? Хаск часто видит это выражение на лице Энджела: распахнутые глаза, приоткрытый рот — смесь нетерпения, сосредоточенности и почти болезненного вожделения. Одна из его профессиональных гримас. Выверенный, отшлифованный в каждой мелочи рабочий инструмент. С его помощью добываются деньги, шубы и бесплатный мартини. «Если ты дашь мне то, что я хочу, моя жизнь обретёт смысл, — написано на его лице неоновыми буквами, — а я в долгу не останусь». Сколько в этом искренности? Ни грамма, наверняка. Есть вообще на свете искренние шлюхи? Хаск разворачивается по линии взгляда Энджела и выясняет, что новый объект вожделения — банка с красной коктейльной вишней. — Возьми, если хочешь, — эта гримаса наверняка разорила парочку миллионеров, потому что даже Хаску очень сложно сказать Энджелу «нет». Он собирается слезть со стула, чтобы подтянуть к себе низкий табурет и дотянуться до банки, но Энджел в этот раз его обходит. Он упирается нижней парой рук в стойку, а верхними тянется к застенчиво мерцающей багровым банке. Акробатический кульбит, который он выполняет с отточенным, почти балетным изяществом. Хаск ему даже не завидует, завидовать можно чему-то достижимому, а то, как легко Энджел носит свою… красоту? Естественность? Натуру? Слово не находится, и Хаск бросает попытки его найти, но не может не подумать, что вот это, невыразимое, не должно тратиться на каких-то вонючих козлов с деньгами. Всё должно быть по-другому. Мысль горчит на языке, её хочется запить. А если не на козлов с деньгами, то на кого? На него? Ха. Энджел молодой и красивый, Хаск… скажем так, он своему отражению в зеркале не радуется, особенно с похмелья, а похмелье у него каждое утро. Энджел заслуживает чего-то получше, чем старый, сварливый, спившийся бармен, продавший душу и проигравший состояние. — Угадывай давай. — Он торопит Энджела, чтобы игра закончилась — или чтобы отвлечься от неприятных мыслей? А хер знает. Да и какая разница? Закончить игру, закрыть смену, благо осталось пятнадцать минут, и сменщика он дожидаться не будет. Свалить обратно в отель, поближе к холодной кровати и бутылке виски. На работе он старается не пить, но всех на свете благих намерений Чарли не хватит, чтобы Хаск хотя бы попытался уснуть без алкоголя. — Так, — говорит Энджел, тщетно пытаясь свернуть банке крышечку, — третья попытка, значит… Порка тебе не идёт как-то, асфиксия тоже, секс в отключке… уверен, у тебя случался, но вряд ли планировался, контроль… ну, как будто ты вообще не хочешь ничего контролировать… Энджел терзает банку и вроде бы вообще не смотрит на Хаска, но на самом деле ещё как смотрит. Хаск достаточно долго играл в покер, чтобы научиться чувствовать направленное на себя внимание; пацан пытается словить подсказку, импульс, нечаянное движение пальцев, как опытный игрок пытается угадать карты. Надо же. На-а-а-адо же. Может быть, насчёт «не возьму играть с собой в покер» Хаск поторопился. Поиграть хочешь, — думает он, — давай поиграем. Он забирает у Энджела банку, открывает её и пододвигает обратно, смотрит в сторону, пока пацан выуживает вишню из сиропа, суёт её в рот и облизывает пальцы. — Может быть чулки или… пощёчины… Чулки Хаск встречает непоколебимо, а вот на пощёчинах дёргает плечом, будто случайно. Он почти уверен, что пацан и заметит и проглотит наживку, решив, что угадал. Пощёчины у Хаска никогда не ассоциировались с чем-то эротическим, но Энджелу-то откуда знать. — Пощёчины, — уверенно заявляет Энджел, а потом вдруг меняет мнение, — нет, латекс. И вот тут Хаск ощущает, почему озарение сравнивают с ударом током: понимание пронзает его молнией. Этот мелкий проститут не хочет выигрывать. Он намеренно пытается проиграть. С его-то опытом он реально должен задницей ощущать, кто что предпочитает в кровати. Что он называл? Укусы и секс в общественных местах? Ха. А сейчас правильно считал намёк (пусть и ложный), но намеренно выбрал совершенно идиотский вариант. Зачем? Чтобы проиграть желание? Хаску? Для чего? Что может быть интересного в желаниях Хаска? Это какой-то план? — Ну надо же, — говорит Хаск, — да ты действительно экстрасенс! — Да? — Энджел не выглядит довольным победой, и Хаск готов покляться, что третий ответ был дан от балды. — Абсолютно, обожаю латекс. Так что ты выиграл, можешь придумывать желание. — Я придумаю, — мурлычет Энджел, но Хаск не думает, а знает: паучок растерян. Он явно не предусмотрел такой вариант развития событий. Нафига он всё это затеял? Давешняя троица снова обосновалась в углу, и лица у них теперь весёлые: припудрили носики, судя по всему. Внутри шевелится неприятное чувство — Хаск не может его назвать, но ясно, как день, — если дать ему волю, парой разбитых носов не обойдется. Святой Люцифер, насколько же ему не хочется встревать в разборки… Пора убираться отсюда, ни к чему доводить до конфликта. Тем более, что смена кончится через пять минут. — Пойдём-ка отсюда, — Хаск развязывает фартук и убирает его под стойку, — смена кончилась.