Игра на желание

На улице прохладно, но после душного бара дышится легко. Энджел забрал банку с вишней и теперь прижимает её к груди, крышка осталась на стойке, он пытается не расплескать сироп, поэтому идёт медленно. Хаск держит под мышкой бутылку виски. Энджелу хочется спросить, не это ли его плата за смену, но Хаск наверняка решит, что он издевается, и Энджел молчит. Улица пуста — лужицы неонового света и мусор — ни души. Тихо. Даже слишком тихо: ни визга шин, ни криков, только электрическое жужжание фонарей и невнятный шелест из темноты. Энджел напевает под нос пару строк из последнего релиза Мимси, но быстро замолкает. Хаск тоже молчит. Энджел не любит тишину, в тишине никогда не происходит ничего хорошего. Он подбирает слова, но всё не то. Хаск заговаривает первым: — Так чего там с желанием? Теперь Энджел молчит, потому что понятия не имеет, что отвечать. Не то чтобы ему от Хаска ничего не хочется, ещё как хочется, но… — Эй! Энджел лопатками чувствует, что окликают именно его. Что-то сложно объяснимое в интонации, в хрипловатом тембре, ясно даёт понять: обращаются к нему. Он и разворачивается. Лет восемьдесят назад Энджел бы съежился и припустил по переулку, ища укрытие, но это было так давно, что уже почти неправда. И не с ним. Трусил Энтони Родари, а Энджел Даст не дёргается от неожиданности, когда его окликают в тёмном пустом переулке, ясно, сученьки? Энджел Даст всегда готов лицом к лицу встретиться с фанатами или хейтерами любого разлива. Энджел Даст — зарегистрированная торговая марка, лицензия номер… — Фанаты твои? — спрашивает Хаск и вроде бы ничего такого в виду не имеет, но Энджелу вдруг хочется его ударить. Да, у него есть фанаты. Какие-никакие, но фанаты. А у Хаска есть фанаты? Нихуя. Вот и нечего тут… Но устраивать серьёзную разборку времени нет. К ним приближается не один и не два, а целых три парня. В какой-то степени Энджел им рад, потому что можно на несколько минут отложить размышления о выигранном желании. Хаск же реагирует иначе: глухо ворчит, дыбит шерсть, уши поднимаются торчком — готов к драке. Но драка вовсе не обязательный вариант развития событий, когда один из участников — знаменитая порно-звезда. Согласно исследованиям маркетингового отдела — даже нежелательный. — Спокойно, папочка, — Энджел суёт Хаску банку, — у меня нет настроения стрелять, разойдёмся мирно. Валентино регулярно орёт: «Носи с собой пушку, carino! Тебе подарили её не для красоты!», но у Энджела со стволами (ха!) не очень ладится. Хорошенький розовый кольт с именной гравировкой валяется где-то в гримёрке. Может быть, дело в том, что Валентино с пушкой не расстаётся, а Энджелу теперь уже как-то не очень хочется быть на него похожим. Из оружия у него с собой ножик за голенищем сапога, больше подходящий для того, чтобы вскрывать пакеты с наркотой, а не кожные покровы. Энджел знает, как сотворить пулемёт из воздуха, но для этого нужно действительно хотеть драки, а Энджелу хочется сидеть на крыше, есть вишню и слушать, как Хаск рассказывает о войнах банд в старом Нью-Йорке. Демоны приближаются неторопливо, чувствуют себя хозяевами положения. Тот, что идёт по центру, явно главный: шипастая куртка, массивная серебряная цепь, разболтанная «крутая» походка. Мелкий бандит, освоившийся на самом дне Пентаграмм-сити и поверивший в себя. Энджел таких перевидал сотню и пережил всех. Чтобы его напугать, нужно что-то помасштабнее. — Ты как-то рано ушёл, сладкий, вечер только начался! — Слышь… — начинает Хаск, но Энджел прерывает его: — Не лезь, я сам справлюсь. — Ты же Энджел Даст, да? Я видел твои фильмы, — демон вообще-то неплох, даже симпатичный, ласка или горностай, что-то такое, мелкие зубы, блестящие жестокие глаза, лоснящийся мех, мягкий пуэрториканский акцент. Утраченный было дар кинковидения просыпается мгновенно: бладплей и удавка, трахаться будет до потери сознания. Сознание, естественно, потеряет его партнёр. — Он самый, — отвечает Энджел, — со-о-обственной персоной. Всегда рад встретить поклонника, — на двух остальных он даже не смотрит. Он шагает навстречу горностаю, улыбается ему, оценивающе оглядывает с ног до головы, а потом удовлетворённо кивает. Вы взвешены на порно-весах и найдены… ничего таким. На секунду ему кажется, что уехать с горностаем в какой-нибудь клуб, выпить за чужой счёт, снюхать пару дорожек и хорошенько потрахаться — это идеальный выход. Историю с желанием можно будет поставить на паузу, вечер не пропадёт зря. Будет весело. С такими поначалу всегда весело. — Прокатимся? — горностай тоже делает шаг вперёд; тяжелая волна мускуса обдаёт Энджела с головы до ног. — Я бы рад, — нежно отвечает Энджел, — но, боюсь, папочка будет против. — Этот, что ли? — горностай переводит взгляд на угрюмо молчащего Хаска. Энджел смеётся звонко и весело, как будто услышал лучшую шутку в мире: — Нет, конечно, — он неторопливо достает телефон из кармана, неторопливо открывает галерею, находит в телефоне фото и разворачивает экран к горностаю, — вот этот. Горностаю требуется несколько секунд, чтобы взвесить «за» и «против» и прийти к правильному решению. — Тогда в другой раз? — Обязательно! — О, Энджел сам разочарован, о, ему так понравился этот сексуальный и хищный новый знакомый, но суровая реальность… Горностай вроде разворачивается, но Энджел наперёд знает, что будет дальше будет: он, может, и не экстрасенс, но в таких переулках провёл половину жизни и половину посмертия. Они попрощаются, горностай с друзьями пройдут метров пятьдесят, и тут кто-нибудь брякнет что-нибудь типа «нда, не повезло вам, босс»… Горностай остановится, задумается, и в его голову придёт что-нибудь вроде: «А что если Валентино не узнает? Что если быстро и тихо? Что если этот чертов паук просто блефует?». И тогда они вернутся и точно придётся драться. Банка с вишней обязательно разобьётся, никакого спокойного вечера не выйдет, а Хаск будет ворчать ещё три дня... — Стой, мистер Опасность, — мурлычет Энджел, откидывая голову назад и глядя на горностая из-под ресниц (точно как в «Бандитской жёнушке-2»). — Поцеловать-то я тебя могу хоть разок? Для хорошего настроения. Мужчины — программируемые гормонами автоматы. Глаза у горностая загораются. Действительно загораются: в зрачках пляшут язычки пламени. Такого Энджел ещё не видел. — Ничего себе, — тянет он, — какой ты… Договорить не успевает, потому что горностай охватывает лапой его затылок. Лапа жёсткая, когти слегка царапают кожу сквозь волосы. Энджел встаёт на цыпочки. Запах мускуса становится отчётливее, смешивается с алкоголем и дешёвым одеколоном. Губы горностая горячие и настойчивые. Энджел приоткрывает рот, позволяя языку скользнуть внутрь — соленый привкус, острые зубы, которые прикусывают его губу. Он отвечает на поцелуй профессионально, но не без удовольствия — горностай умеет целоваться, это приятно. Тот прижимается ближе, почти впечатывает его в стену. Поцелуй становится более настойчивым, требовательным — надо останавливаться, потому что ещё немного — и его выебут прямо в переулке, что в принципе, не самый плохой вариант, но Хаск... Энджел мягко отстраняется, облизывает губы. — Вкусный, — мурлычет он. — Жаль, что на этом всё. — Всё? — Всё. Основной секрет в том, что нужно сделать чёртово «Всё» полным эквивалентом фразы «О, как мне жаль, как страшно жаль, я передёрну на тебя сегодня вечером, я буду вспоминать тебя… но иначе нам с тобой пиздец!». Как Энджел это делает? Актёрский секрет. Теперь хрупкое эго не осыпется. — В другой раз, детка, — бормочет горностай, проводя лапой по морде. — В другой раз. Он медленно отступает, не сводя глаз с Энджела. Потом резко поворачивается к своим приятелям. — Идём, — коротко бросает он. Ну вот, теперь он парень, на которого запал Энджел Даст, а не хуй с горы. Эффекта хватит на неделю. Они стоят на месте, пока демоны не скрываются за углом, Энджел вытирает ладонью мокрые губы, забирает у Хаска банку и заедает поцелуй вишней. — Классно я справился? — Я уже успел представить, как именно я их раскидаю, — угрюмо говорит Хаск, — но ты какой молодец, а… вообще обошёлся без конфликта, — если бы сарказмом можно было убивать, Энджел бы уже лежал мёртвый. — Очень эффектно. Кого ты им показал? Валентино? — Эм…да. Кого же ещё? При жизни Энджел свёл все свои проблемы к морфию. В посмертии — к Валентино. Его имени хватало, чтобы открывать двери, получать всё, что душе угодно, и выходить сухим из воды. По сути, единственной проблемой Энджела, которую Валентино не мог решить, был сам Валентино. Ну и Вокс. — Как ты это делаешь? — спрашивает Хаск и смотрит на Энджела так зло, что Энджелу становится неуютно, и он покрепче обнимает банку. — Что? — Мгновенно… ну вот мы разговариваем и ты нормальный, а потом р-р-раз и ты течная шалава… «Для хорошего настроения-я-я-я», — Хаск передразнивает его так зло, что лучше бы ударил. Почему-то это очень обидно — так обидно, что в носу свербит. — Это называется профессионализм, — огрызается Энджел. — Мне надо было с ними поехать, чтобы ты спокойно пошёл в отель один? Вот так сильно ты не хочешь проводить со мной время? Мы мирно разошлись, никто не пострадал, в чём проблема? — В том, что ты прикрылся своим ебучим сутенёром, и предпочёл целоваться с каким-то кретином вместо того, чтобы себя защитить, — рявкает Хаск. В этом нет никакой логики. Кем ещё Энджелу прикрываться? Почему устроить перестрелку лучше, чем вспомнить о сутенёре и поцеловаться разок? Чего вообще этот драный кот от него хочет? — Там не только Валентино, там ещё я и Вокс… — растерянно бормочет Энджел. — Твоим ебучим сутенёром… и его любовником? А вот это последняя капля. — Иди-ка ты на хуй, — Энджел обнимает банку покрепче, поворачивается к Хаску спиной и топает по переулку дальше, стараясь не хлюпать носом. Ничего он не плачет. Энджел Даст вообще плакать не умеет. То есть в кадре — ещё как, а в жизни нет.