Игра на желание

— Вот пусть и катится, — говорит Хаск стене переулка, а потом вздыхает и нагоняет Энджела. — Слушай… Извиняться Хаск не умеет, никогда не умел. Да ему и не приходилось. — Слушаю, — отзывается Энджел, не оборачиваясь. — Я не хотел тебя обидеть, просто… — Просто что? «Просто все должно быть совсем по-другому», — это не ответ, и они опять идут молча. — Ты придумал желание? Энджел останавливается прямо в пятне фонарного света, разворачивается к Хаску, и тот уже успевает смириться, что сейчас Энджел ещё раз пошлёт его на хуй, но тот говорит: — Я хотел, чтобы мы залезли на какую-нибудь крышу, и ты рассказал мне про старые банды и старые войны в Нью-Йорке или где ты там жил. — В Ирландии. Я ирландец. — Значит, в Ирландии. — А теперь не хочешь? — Не знаю, — Энджел вздыхает, и Хаску хочется ударить себя по лицу. Весь вечер парень был весёлый, отлично разобрался с теми уродами. Зачем было на него орать? Такой печальный, такой красивый в этом фонарном свете, влажные глаза, несчастное-несчастное лицо… Раскаяние — это очень неприятное ощущение, но оно мгновенно улетучивается, когда Хаск понимает, что Энджел как-то слишком уж красиво сгорбил плечи, и что поворот его головы до удивительно удачен — в самый раз, чтобы тени подчеркнули скулы. — Ты… ты мне тут что, изображаешь вселенскую обиду? По Станиславскому или как там звали этого… театрального? Вот же мелкая лицемерная дрянь. — Чуточку, — кивает Энджел, — чтобы тебе стало стыдно. — Ничего мне не стыдно. — А я не плакал. Они смотрят друг на друга молча, и Хаск против воли начинает улыбаться первым. На Энджела очень сложно злиться. В нём есть нечто очень редко встречающееся в аду. Искренность, может быть? Дальше они снова идут молча, но теперь тишина не давит. Дорога пуста, редкие фонари кутаются в полупрозрачную дымку, мир будто вымер. Хаску кажется, что ад опустел. — Я тебе хоть немного нравлюсь? Как парень, — спрашивает Энджел, глядя куда-то в сторону. Хаску очень хочется ответить «да», но такой ответ… как шагнуть в ледяную воду. Страшно. К тому же — на что Энджелу симпатия Хаска? Так, убедиться, что старый зануда тоже попал под его обаяние, несмотря на то, что сначала ворчал? Так, нарисовать ещё одну звёздочку помадой на зеркале? — А ты прям не переносишь, если кто-то не твой фанат, да? — Эй, — фыркает Энджел, — это я тут экстрасенс и читаю чужие мысли, чего ты сразу начинаешь? Ток-шоу «Психологические секреты Энджела Даста»? Ясен хуй, я не переношу, когда кому-то не нравлюсь. Когда я кому-то не нравлюсь, мне обычно становится очень сложно жить на недельку-две… — Мучают комплексы? — Да, у меня падает самооценка и ноют рёбра, – Энджел говорит это так безмятежно, что до Хаска не сразу доходит, какое отношение к происходящему имеют рёбра. Всем нравиться — жизненно важный навык для человека, которого регулярно продают, и, наверное, его сутенёр не в восторге, когда падают доходы. — Боишься, что теряешь хватку? – Хаск сам не понимает, почему его так задевает лёгкость, с которой Энджел говорит о своей работе. — Допустим, да, нравишься. Как парень, не как боевой вертолёт. И что теперь, займемся животным безудержным сексом в ближайшей подворотне? — Хаск ловит Энджела за локоть и останавливает, игнорируя его сдавленный смешок. — А что, не займёмся? — и вот оно, волшебное превращение кого-то хоть и феминного, но более-менее нормального, в шлюху. У Энджела даже выражение глаз меняется, становится плывущим, манким, влажным. Наверное, это заводит клиентов, Хаска же бесит до белых глаз. То, что Энджел ставит его в один ряд с этими… — О нет, — цедит Хаск, — не займёмся. У меня на тебя, боюсь, не хватит денег. Энджел смотрит на него с таким изумлением, будто Хаск только что заявил в лицо Иисусу, что не заинтересован в вечном блаженстве. Пацан очевидно не привык, чтобы ему отказывали, Хаск ждёт раздраженных воплей, но Энджел наклоняется и целует его в губы, даже не с напором — хищно, будто собирается сожрать. Теплые липкие губы и густой вишневый запах; дыхание Энджела прямо в рот — сладкое, горячее, влажное; от него внутри все сводит и перья встают дыбом. Нет. Хаск отталкивает Энджела до того, как понимает, что делает. Внутри медленно поднимается что-то злое, едкое и бурлящее. Болезненно хочется не продолжить поцелуй, а влепить Энджелу пару хороших пощёчин. Мелкий шлюховатый мудак. — Хрен у тебя выйдет это провернуть, — рявкает Хаск. Именно это: каприз, прихоть избалованного вниманием мальчишки. Которому обязательно надо сграбастать очередной трофей, выиграть приз, получить внимание папочки. Который привык делать, что хочет, и брать то, на что взгляд упадёт. Про Хаска в этом поцелуе нет ничего. И это ... Хм. — Хочешь убедиться, что все хотят Энджела Даста, — вали обратно в бар. — То, что меня все хотят — аксиома, — бурчит Энджел потирая плечо, которым ударился о стену. Сироп из банки попал на шорты, по ткани расползается темное пятно. — Это не требует доказательств. — Вали обратно в бар, — передразнивает он Хаска, — знаешь, обычно мне платят, чтобы я кого-то целовал. Вот так пойдёшь на поводу у своего сердца — и тут же получишь удар стеной в спину. Энджел сползает по стеночке на асфальт, вытягивает ноги, обнимает банку с вишней покрепче и говорит: — Иди один. Иди-иди. По-хорошему Хаску бы уйти, добраться до отеля, опустошить бутылку, уснуть и забыть. Все его хотят… Конечно, хотят. Кто такого не захочет? Смазливый, весёлый, отзывчивый, чувственный; любит секс и наслаждается им. Еще и пиздливый рот присесть на уши может на раз-два. Все хотят – и Хаск тоже. Вон как от поцелуя голова закружилась. Самого же Хаска никто не хочет, только Энджел — из прихоти, подурачиться. И нахрена он развёл гордость и предубеждение? Когда ещё его захочет поцеловать кто-то типа Энджела? Пусть в шутку, пусть не из симпатии, а так… Хаску хочется кого-то ударить. Самого себя. Парнишка выглядит совсем разбитым; Хаск отлично понимает — это едва ли наполовину искренне, но от того, что хреново Энджелу, почему-то становится хреново и ему. Он вздыхает и садится рядом, приваливается спиной к стене и опускает ладонь на острое плечо. — Пойдем домой. Нифти будет счастлива уничтоо-о-жить пятно на твоих шортах. Сделаю тебе Маргариту с блёстками. Энджел снимает ладонь Хаска с плеча, перекладывает её на своё бедро, буднично, без подтекста, а затем устраивает голову у него на плече. — Большая роскошь, знаешь ли, целоваться без договора купли-продажи, без трёх дорожек, потому что вдруг захотелось. Мог бы, не знаю, потерпеть…из человеколюбия. Переулок потихоньку затягивает туманом, он в Пентаграмм-сити очень самостоятелен, белая дымка по ночам, желтоватые клубы днём, иногда воняет тухлыми яйцами, иногда хлоркой, иногда приносит отголоски чужой боли, а иногда забытье. — Я раньше записывал, какие бывают туманы, — вдруг говорит Энджел. — Это синеватый туман, от него волосы становятся влажные, сушняк начинается и сны снятся про смерть. Не знаю, нафига тебе эта информация, но живи с ней. Зачёт по переводу темы он бы провалил, но с преподавателем всё равно как-нибудь договорился бы. — Ничего себе, да ты учёный, — Хаск прикуривает разом две сигареты, добавляя к синей дымке сигаретный дым. — А ты думал, меня кроме членов и наркотиков ничего не интересует, да? — Если честно — да. Потому что меня ни черта не интересует кроме виски и покера. Какой туман твой любимый? Сидеть в переулке в обнимку с банкой вишен, курить, разговаривать про туманы. Почему бы и нет? Хаска устраивает. — Розоватый, — Энджел затягивается, выдыхает дым тонкой струйкой, — от него весело и все дикие становятся, но он очень редко бывает. Сидеть рядом и курить — хорошо. Хорошо говорить о чём-то, не обороняясь и не нападая. — Ты мне желание должен, — вспоминает Энджел, — вот и поцелуй меня, типа, если хочешь. Или если хочешь не целовать, не целуй. Я не обижусь. Обидится, Хаск не вчера родился. Нет на свете людей, которые просят о поцелуе и не обижаются, встретив отказ. Хаск вот совсем не хочет его целовать. Энджел под боком, расслабленный, грустный и теплый; Хаску совсем не хочется, когда он тушит сигарету и когда приподнимает его голову за подбородок. Совсем не хочется, когда он наклоняется и касается губами влажных губ, в этот раз без спешки, на пробу. Прихватывает губами, проводит языком перед тем, как толкнуться в теплый сладкий рот. В юности Хаск учился целоваться на августовских перезрелых персиках, потом мечтал о поцелуях ночами напролёт, потом, когда дорвался, целовался до синих губ, а потом было уже не до поцелуев, потому что оказалось, что поцелуи это так, самое начало веселья. Хаск думал, что достаточно знает про поцелуи, но оказалось — не знает ничего. Он понятия не имел, что поцелуй, простое прикосновение губ к губам, может растягивать время, может заставить мир остановиться и рассыпаться. Или знал, но забыл, и сейчас не вспомнил, а открыл заново. Не сам открыл. Это всё Энджел. Хаск так теряется от неожиданного ощущения тепла и радости внутри, что просто замирает, позволяя Энджелу себя целовать. А тот целуется, как робкий подросток, без профессиональных уловок, как будто даже стесняется. Энджел не выделывается, не паясничает, не пытается… в общем-то, ничего не пытается. Во рту мешается вкус вишни, табака и мартини. Вкус Энджела; Хаску кажется, что он пьянеет больше, чем от водки. Обнимать так запросто, целовать его губы, подбородок, местечко у основания шеи. Впервые за долгое время чувствовать себя живым… Из груди против воли льется густое низкое урчание. — Энджел… — он выдыхает, чувствуя, что надо остановиться, — ну, всё… У Хаска с самоконтролем не очень, но в этот раз без шансов на ошибку. Не будет он использовать мальчишку в угоду собственной похоти, его и так… все кому не лень. Крылья за спиной поникают и опускаются; требуется вся сила воли, чтобы оторваться от Энджела и поцелуя, но Хаск справляется. Потому что нельзя быть ещё одним уродом в очереди уродов. — Не всё… — тихо говорит Энджел и притягивает его обратно, к себе. — Не всё.