Summary of feelings

Жизнь Вай обрела новый, медленный и раздражающий ритм, подчиненный белому пластиковому гипсу, охватившему её левую ногу от лодыжки почти до самого колена. Травма, к счастью, оказалась не настолько серьезной, чтобы потребовался куда более сложная помощь — врачи, наложив жесткий гипс, предписали полный покой и использование костылей. И вот эти самые костыли стали её новым проклятием и символом беспомощности. Каждое утро теперь начиналось с мучительного, неловкого процесса спуска и поднятия по лестнице их дома под "Последней капли". Костыли громко стучали по деревянным ступеням, а Вандер, смотрел на неё молча, с таким выражением в глазах, в котором смешивались жалость, гордость за её стойкость и немой укор самому себе, будто он был виноват в том, что она так кинулась в эту Пилтоверскую авантюру. Единственным светлым пятном, как ни странно, стала Паудер. Девочка с любопытством разглядывала гипс, а потом, с серьёзным видом, принялась его разрисовывать несмываемыми маркерами. Теперь на белой поверхности красовались кривые сердца, подозрительно похожие на взрывчатые устройства шарики и надпись "НЕ СДАВАЙСЯ!", выведенная корявым детским почерком. Вай ворчала, что сестра испортила идеальный гипс, но тайком улыбалась глядя на эти рисунки, с чистой теплотой проводя по ним пальцами. Дорога до школы, которую она раньше проделывала быстрыми, энергичными шагами, сокращая путь через дворы, превратилась в настоящее испытание. Каждый метр давался с трудом, костыли впивались в подмышки, а нога в гипсе тяжело и неудобно болталась, отзываясь ноющей болью при каждом неловком движении. Она стала мишенью для взглядов — одни смотрели с любопытством, другие с легкой насмешкой, а третьи, самые неприятные, с показным, слащавым сочувствием, от которого её передергивало. В стенах школы её жизнь разделилась на до и после. Она больше не могла стремительно проноситься по коридорам, забиваясь в свой привычный угол. Уроки физкультуры Вай проводила, сидя на скамейке запасных и глядя, как другие бегают по залу, и это было, возможно, самым унизительным — наблюдать за движением, будучи лишенной его возможности. Её собственная команда, видя её, старалась не показывать своих чувств. Джейс подходил на переменах, болтал о чем-то отвлеченном, но в его глазах читалась та же вина, что и у Вандера. Он видел в её травме свой провал как капитана, не сумевшего защитить. И снова очередное препятствие, которое казалось одним из самых тяжелых за весь день, являлось путем домой. Физическая усталость от постоянной борьбы с собственным телом и окружающим пространством накладывалась на моральное истощение. Вай чувствовала себя обузой. Грузом. Той самой "слабой", которой всегда боялась стать. И каждый стук костылей по полу её комнаты, каждый неловкий поворот в дверном проеме напоминал ей о том, что её сила, её скорость, её главные козыри — оказались временными и хрупкими. Мир, ранее такой быстрый и подконтрольный, теперь двигался мимо неё, а она была вынуждена наблюдать за этим со стороны, прикованная к своим костылям и собственному разочарованию. Таким был новый мир Вай — мир, ограниченный длиной костылей, наполненный физическим дискомфортом и глухой, ноющей болью, то затихающей, то вновь напоминающей о себе при каждом неловком движении. Но в этом мире, медленном и неудобном, она поневоле начала замечать то, что всегда пролетало мимо на скорости: чью-то мимолетную улыбку, готовность Вандера помочь без лишних слов, странную, молчаливую поддержку со стороны тех людей, кого она считала своей полной противоположностью. И в это время, пока одна страдала от собственной беспомощности, в идеально упорядоченном сознании Кейтлин Кирамман поселился неприятный, чужеродный элемент — чувство вины. Иррациональное, не поддающееся логике, но оттого не менее навязчивое. Именно она подтолкнула Вай в тот роковой момент, заставила её "перестать думать и бежать". И теперь, видя, как та, сгорбившись, борется с костылями, Кейтлин ощущала тяжелую, давящую ответственность. Это была не просто жалость. Это было осознание того, что её слова, пусть и сказанные с лучшими намерениями, стали частью цепи событий, приведшей к этому печальному результату. Эта вина грызла её изнутри, нарушая её душевное равновесие. И её рациональный ум, привыкший решать проблемы, а не поддаваться эмоциям, нашел единственно возможное решение: если она виновата, она должна компенсировать. Исправить. Взять на себя часть этого груза. Решение созрело тихо и без лишних слов.

Однажды после уроков, когда Вай, проклиная все на свете, пыталась одной рукой удержать рюкзак и костыли, чтобы открыть тяжелую дверь, рядом возникла Кейтлин.

— Дай я, — сказала она просто, не ожидая ответа, и взяла её переполненный рюкзак, легко перекинув через свое плечо.

Вай замерла, уставившись на неё с немым вопросом, смешанным с подозрением.

— Что ты делаешь?

— Я помогаю тебе, — ответила Кейтлин с той же деловой прямотой, с какой когда-то назвала её слабым звеном, — Ты направляешься в сторону библиотеки. Мне все равно по тому же пути.

Это был лишь предлог, и обе они это понимали. Но Вай, слишком уставшая от борьбы с миром, не стала спорить. Она лишь фыркнула и, оттолкнувшись костылями, поплелась вперед.

С этого момента и началось их странное, молчаливое сотрудничество. Кейтлин не лезла с разговорами, не пыталась утешать. Она просто была рядом в те моменты, когда Вай была наиболее уязвима: помогала нести вещи, придерживала двери, иногда даже ждала после уроков, если та задерживалась. Это была ее форма искупления — практичная, тихая и на удивление настойчивая. Да, с какой-то стороны такой выход исправления являлся навязчивым, но юная Кирамман не видела другого пути. Она не хотела становиться ближе, её все еще сильно тошнило и тревожил контакт с этой дикаркой, но и молча стоять на месте, просто наблюдая, как человек, который пострадал из-за её слов, страдает, даже не пытаясь попросить у кого-либо поддержки. А Вай, сквозь свою броню из недоверия и злости, начала понемногу это принимать. Потому что в этом не было жалости, которую она ненавидела. В этом был какой-то странный, чопорный долг. А с долгом, в отличие от жалости, можно было сосуществовать.

***

Новый учебный день подходил к концу. Кейтлин, как обычно, одной из последних покидала класс, тщательно проверяя содержимое своего ранца, когда её нагнала знакомая, чуть замедленная поступь, сопровождаемая мерным стуком костылей о кафель. Она обернулась. Вай стояла перед ней, опираясь на свои алюминиевые опоры. Ее лицо, обычно выражавшее либо скуку, либо вызов, сейчас было серьезным и сосредоточенным. В её глазах читалась не привычная агрессия, а скорее неловкая решимость, дававшаяся ей с видимым трудом. — Кексик, — начала она, откашлявшись, будто слова застревали у неё в горле, — мне нужно с тобой поговорить. Кейтлин, слегка удивленная, кивнула, давая ей продолжить, при этом её собственный внутренний аналитический аппарат мгновенно начал перебирать возможные причины этого неожиданного обращения, так еще и снова с этим надоедливым прозвищем. — Я отстала, — прямо, без предисловий, выпалила Вай, смотря куда-то мимо плеча Кейтлин, в стену, — По предметам. Из-за этой... Ноги. Пропускала, а на тех занятиях где была у меня совсем голова не фурычила. Контрольные на носу, а я... — она резко махнула рукой, не закончив фразу, но все было и так ясно. Она сделала паузу, собираясь с духом, прежде чем выложить самое главное. — Ты могла бы меня подтянуть? Кейтлин замерла. Это было последнее, чего она ожидала услышать. Её брови чуть приподнялись от изумления. — Ты могла попросить кого угодно, — заметила она, стараясь говорить ровно, — Джейса, например. Он был бы рад помочь, да и кажется, вы куда лучше ладите, чем мы с тобой. — Талис? — Вай фыркнула, и на её лице на мгновение мелькнула тень привычной насмешки, — Он надоедливый болванчик. Будет прыгать вокруг, шутить и отвлекать. От него через пять минут уши вянут. Мне нужна... Тишина. И порядок. И тут её взгляд, наконец, встретился с взглядом Кейт. В её розовых глазах пылал сложный коктейль из вызова, уязвимости и какой-то хитрой расчетливости. — А ты... Ты вдруг стала вести себя чуть более... Дружелюбно, — произнесла она, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя их странными, — Таскаешь мой рюкзак, двери открываешь... — Она сделала шаг вперед на костылях, насколько это было возможно, и её голос понизился, став почти шепотом, но оттого не менее весомым, — Хочешь искупить вину? Так подтяни меня. Тогда я тебя прощу, если ты настолько зациклилась на этом долге. Она произнесла это как ультиматум, как сделку. Прямолинейно, грубовато, без лишних глупостей. Это была не просьба о помощи, а предложение сделки: её знания в обмен на прощение. Кейтлин стояла, обрабатывая эту информацию. Внутри неё боролись разные чувства. Рациональная часть её ума кричала, что это манипуляция, что Вай просто использует её чувство вины. Но другая часть, та самая, что заставляла её помогать с рюкзаком, видела в этой грубой прямоте нечто иное — отчаянную попытку сохранить лицо, прося о помощи, и удивительную проницательность. Вай, несмотря на всю свою внешнюю неотесанность, верно уловила её внутренние терзания. Минута тягостного молчания повисла между ними в пустеющем коридоре. Наконец Кирамман медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе прозвучала не радость, а скорее принятие неизбежного, — Но я буду требовать полной отдачи, без твоих всяких глупостей и... Любых попыток разговора, кроме обучения. И жаловаться на мои методы будет бесполезно. В крайнем случае, доведешь, и я прекращу тебя подтягивать. Уголок рта Вай дрогнул в подобии улыбки. — Не сомневайся, Кирамман. Когда дело касается выживания, я умею быть собранной. Девушка, все еще опираясь на костыли, внимательно наблюдала за сменой выражений на лице Кейтлин. Она видела не просто колебание, а настоящую внутреннюю борьбу, и это её, как ни странно, забавляло. Казалось, сама мысль о том, чтобы сделать следующий шаг, вызывала у отличницы чуть ли не физический дискомфорт. — Ну что, договорились значит, — подтолкнула она, решив не давать Кейт времени на долгие размышления, — Тогда решай, где. В библиотеке душат эти стеллажи, а в школе после уроков пахнет тоской, — она сделала небольшую паузу, чтобы усилить эффект, и продолжила с притворной небрежностью, — Полагаю, в Заун тебе, чистокровной Пилтоверской особе, спускаться нет желания. Значит, твое поместье. Эти слова подействовали на Кейтлин как удар током. Она буквально отшатнулась, её глаза расширились от неподдельного ужаса. "Мой дом?" — пронеслось у неё в голове, и это слово вызвало целый шквал тревожных образов. Её внутренний мир, обычно такой упорядоченный, погрузился в хаос. Перед её мысленным взором возникло холодное, безупречно чистое лицо матери, Кассандры Кирамман. Она представляла себе её взгляд — тяжелый, разочарованный, вопрошающий: "И кто эта... особа, которую ты привела в наш дом, Кейтлин?". Мысль о том, чтобы подвергнуть свой семейный очаг, это последнее и самое защищенное убежище строгого порядка, вторжению со стороны Вай с её розовыми волосами, грубоватой речью и абсолютно непредсказуемым поведением, казалась кощунственной. Но был и другой, более смутный, но оттого не менее сильный страх. Он шел не от родителей, а из глубины её собственного, почти незнакомого ей мира подростковых тревог. Она краем уха слышала разговоры старшеклассниц, обрывки фраз о том, как "пойти позаниматься к парню" или "пригласить девочку поучить уроки" было всего лишь предлогом, ширмой для чего-то другого, очень личного, смутного и интимного, что было до краев заполнено сплошным намеком. И хотя речь шла о Вай, о девушке, это не делало ситуацию проще. Мысль о том, что эти сугубо школьные встречи могут каким-то неведомым образом выйти за свои рамки, превратиться во что-то неконтролируемое, заставляла её сердце биться чаще от непонятной паники. Она боялась не самой Вай, а той непредсказуемости, которую та с собой несла, того хаоса, который мог проникнуть в её идеально выстроенную жизнь под маской помощи в учебе. Она стояла, ощущая, как ладони становятся влажными, а в горле пересыхает. Весь её психологический спектр, от страха перед родительским осуждением, до смутных опасений перед неизвестностью социальных взаимодействий, был приведен в движение одним простым предложением. Вай наблюдала за этой немой пантомимой, и на её лице появилось понимающее выражение. Она видела не просто брезгливость, а настоящий, животный ужас перед вторжением в личное пространство. — Не бойся, я не украду твои серебряные ложки, — хрипло пошутила она, но в её голосе не было насмешки, скорее усталое признание социальной пропасти между ними. И именно это, как ни парадоксально, заставило Кейтлин принять решение. Её собственная паника, её предрассудки, выставленные напоказ, показались ей вдруг мелкими и постыдными на фоне прямой, пусть и грубой, просьбы о помощи. Она сжала пальцы в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони, и сделала глубокий вдох, выравнивая спину. — Хорошо, — выдохнула она, и это слово далось ей с невероятным трудом, — Мы можем... Пойти туда сейчас, если ты готова. Она согласилась не потому, что хотела этого, а потому, что переступить через собственные страхи оказалось в данный момент менее мучительно, чем вынести взгляд своей одноклассницы, в котором читалось понимание всех этих немых барьеров, что она только что воздвигла и тут же сама же начала ломать. Вай, явно не ожидавшая такой стремительности, лишь коротко кивнула, её пальцы крепче сжали рукоятки костылей. — Ну тогда веди, поводырь. Их путь через кварталы Пилтовера проходил в гробовом молчании. Кейтлин шла чуть впереди, её спина была неестественно прямой, а взгляд устремлен строго перед собой, будто она вела не одноклассницу, а собственный приговор. Каждый звук, издаваемый костылями Вай, отдавался в её ушах оглушительным стуком, нарушая привычную тишину её мира. Она не оборачивалась, не заводила разговор, полностью погруженная в свои тревожные мысли, в предчувствие неминуемого столкновения двух вселенных, которое должно было вот-вот произойти. Чем ближе они подходили к поместью Кирамман, тем медленнее становился шаг Кейт. Наконец, из-за деревьев показались высокие кованые ворота, а за ними — главный дом. Он не был кричаще показным, но в его строгих, выверенных классических линиях, в безупречно ухоженных газонах и идеально подстриженных живых изгородях чувствовалась та самая, многовековая и незыблемая, Пилтоверская мощь и холодное величие. Вай, до этого шагавшая с привычной ей угрюмой сосредоточенностью, замерла перед воротами, её глаза, широко раскрывшись, скользили по фасаду, по огромным окнам, по безупречному ландшафту. На её лице, обычно таком колючем и выражающем лишь скуку или презрение, появилось совершенно новое выражение — нечто среднее между благоговейным ужасом и откровенным, детским изумлением. — Твою ж мать... — вырвалось у неё сдавленным шепотом, полным неподдельного трепета, — Ты... Ты тут совсем одна живешь? Как в музее? Кейтлин, не глядя на неё, открыла ворота, и тут же, почти с совсем неслышным шипением, прозвучал слабый звон. — Нет. Конечно не одна, — коротко и сухо ответила она, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от этого простого вопроса. Они пересекли границу между поместьем и внешним миром, и Кейтлин, взяв себя в руки, толкнула тяжелую дубовую дверь. Вай переступила порог, и её костыли глухо, почти кощунственно, стукнули по мраморному полу просторной, залитой светом огромной хрустальной люстрой, прихожей. Воздух здесь пах не пылью и жизнью, как в её доме в Зауне, а каким-то особым, стерильным ароматом — смесью старого дерева, воска и легких, дорогих духов. Она стояла, завороженная, не решаясь сделать еще шаг, словно боялась нарушить хрупкую, застывшую гармонию этого места своим грубым, чужеродным присутствием. Вся её привычная дерзость, все её самоуважение, казалось, испарились, оставив лишь ощущение собственной невероятной, убогой малости в этом царстве тихого, непререкаемого богатства и порядка. Тишину роскошной прихожей внезапно нарушил быстрый, стремительный топот когтей по мрамору. Из глубины коридора, словно две тени, вынеслись два небольших, подрастающих добермана с глянцевой черной шерстью и умными, внимательными глазами. И тут с Кейтлин произошла разительная перемена. Её скованность и холодная напряженность в одно мгновение растаяли, словно их и не было. Широко улыбнувшись, она опустилась на колени, раскинув руки. — Ко мне! — Её голос прозвучал тепло и радостно, совсем не так, как она говорила обычно. Собаки, виляя хвостами и поскуливая от восторга, тут же облепили её, тыкаясь влажными носами в ладони и лицо, а она смеялась, легкомысленно и искренне, отбиваясь от их напора, — Да успокойтесь вы, проказники! Вай застыла на месте, наблюдая за этой сценой с открытым ртом. Её собственное напряжение, вызванное величием поместья, на мгновение отступило перед удивлением. Она видела Кейтлин Кирамман, собранную, строгую, идеальную куклу, но сейчас перед ней сейчас смеялась и возилась с собаками обычная девочка. — Я... Не знала, что у тебя есть собаки, — проговорила она наконец, и её голос прозвучал приглушенно в огромном пространстве прихожей. Кейтлин, все еще улыбаясь, подняла голову, почесывая одного из доберманов за ухом. — Ты еще много о чем не знаешь обо мне, — сказала она, и в её глазах все еще светилась та самая, редкая для неё, теплота, — Они... Хорошая компания, когда тишина слишком сильно давит. Но эта идиллическая картина длилась недолго. Из-за поворота главной лестницы, медленно и бесшумно, словно появляясь из самой тени, возникла другая фигура. Это была Кассандра Кирамман. Она была одета в строгий деловой костюм, и её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по дочери, присевшей на пол с собаками, а затем медленно, с невыразимым, давящим любопытством, перешел на Вай. Она осмотрела её с ног до головы — потрепанную куртку, ярко-розовые волосы, неуклюжие костыли и гипс. В воздухе повисла тягостная, звенящая тишина, нарушаемая лишь довольным посапыванием собак. — Кейтлин, — голос Кассандры был ровным и тихим, но он прозвучал, как удар хлыста, заставляя дочь мгновенно вскочить на ноги, сметая с себя следы недавнего ребячества, — Не представишь ли ты нам свою... Гостью? Вай почувствовала, как под этим взглядом её собственная, недавно вернувшаяся уверенность снова начала испаряться, оставляя лишь ощущение пронзительной, жгучей неловкости и понимания, что она здесь — это непрошенный, чужеродный элемент, попавший под прицел самого сурового судьи. Кейтлин смахнула со своей формы несколько собачьих шерстинок. Улыбка исчезла с её лица, сменившись привычной сдержанной маской, но в глазах читалась тревога. — Мама, это Вай. Моя одноклассница, — произнесла она четко, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Она получила травму на тренировке и сильно отстала по программе. Я предложила помочь ей с учебой. Кассандра Кирамман не сводила с Вай своего пронзительного взгляда. Она медленно спустилась на несколько ступеней, её бесшумные шаги были полны скрытой власти. Женщина подошла так близко, что девушка почувствовала легкий, резкий аромат её духов. — Я вижу, — медленно проговорила Кассандра, и её глаза скользнули по гипсу на ноге Вай, отслеживая все каракули и надписи, сделанные Паудер, — И для этих... Занятий... Вам потребовалось прийти именно сюда? Её голос был ровным, но каждый звук был наполнен немым вопросом и легким, едва уловимым презрением. Казалось, она не просто видела перед собой девушку на костылях, а видел весь Заун, всю его грязь и чужеродность, вторгшуюся в её безупречный дом. Вай, почувствовав себя как на допросе, инстинктивно выпрямила спину, сжимая костыли так, что пальцы побелели. — Библиотека закрыта, а в других местах шумно, — жестко ответила она, глядя Кассандре прямо в глаза, хотя внутри все сжималось от желания отвернуться, — Если мы мешаем, мы можем уйти. Между тремя женщинами в огромной прихожей натянулась невидимая струна напряжения. Собаки, почуяв неладное, притихли у ног Кейтлин. Кассандра медленно перевела взгляд на дочь, словно оценивая её решение. Та стояла, не двигаясь, но в её позе читалась немое упрямство. — Разумеется, нет, — наконец произнесла Кассандра, и её тон стал еще холоднее, если это было возможно, — Комната для гостей на втором этаже свободна. Постарайтесь не шуметь. И, Кейтлин, — она снова посмотрела на собственную дочь, — не забывай о подготовке к предстоящим экзаменам. Развлекаться с... Помощью другим... Можно лишь до определенного предела. С этими словами она развернулась и так же бесшумно, как и появилась, скрылась в глубине дома. Воздух, казалось, снова заколебался, но тяжелое молчание, которое она оставила после себя, все еще висело в помещении, давящее и некомфортное.

***

Комната для гостей, куда Кейтлин привела Вай, была такой же безупречной и безличной, как и все в этом доме. Большой полированный стол, застеленный тяжелой скатертью, несколько строгих кресел и картина с неясным сюжетом на стене. Воздух пах свежестью и легкой пылью. Кейтлин, уже полностью вернувшись в свою роль отличницы, разложила на столе учебники, конспекты и несколько цветных ручек, расставленных в строгом порядке. Она начала с математики, и её объяснения были такими же четкими и структурированными, как и её собственные конспекты. Она говорила о теоремах, аксиомах, логических цепочках, последовательно и методично разжевывая каждый шаг, предполагая, что её слушатель мыслит с той же неумолимой логикой. Вай сидела напротив, нахмурившись, и водила пальцем по условию задачи. Её мозг, привыкший схватывать суть на лету и находить практические, пусть и не всегда элегантные решения, бунтовал против этого потока структурированной информации. — Погоди, — перебила она наконец, тыкая в строку с формулой, — Зачем тут все эти иксы и игреки, если можно просто посчитать? Смотри, если от сюда отнять это, а потом прибавить... — Это неверный подход, — холодно парировала Кейтлин, не глядя на неё, а указывая на свой безупречный чертеж, — Ты не понимаешь сути метода. Нужно следовать алгоритму, иначе в более сложных задачах ты потеряешься. И не всегда решения не по теореме, могут привести к правильному ответу. — Но здесь же ответ-то тот же получается! — Упрямо настаивала Вай, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Получается, но это не имеет значения. Важен процесс, а не результат, — заявила Кейтлин, как будто это было священное писание. Вай с силой откинулась на спинку стула, закатив глаза. — Охренеть. Важен процесс. У вас, Пилтоверцев, даже в математике своя полиция нравов. Дальше они перешли к истории. Кейтлин начала цитировать даты, имена канцлеров и основные положения торговых договоров между Пилтовером и Зауном, изложенные в учебнике. Вай слушала минуту, а потом не выдержала. — Да кто вообще эту муть запомнит? Это же скукотища! — Она с раздражением провела рукой по своим розовым волосам, — Можно же просто сказать, что богатые Пилтоверцы наживались на бедных Заунцах, те злились и бунтовали, а потом все замяли, чтобы деньги текли дальше. Все ведь понятно! К чему все эти дохера умные словечки и термины? Кейтлин смотрела на неё с таким выражением, будто та предложила писать уравнения на стене в туалете, явно не сильно понимая капризы девушки. — История - это не упрощенные лозунги, Вай. Это сложный комплекс экономических, социальных и политических факторов, который... — Ааааа!! — Вай издала короткий, дурацкий звук, полный бессильной ярости, и плюхнулась головой на стол, — Да замолчи ты со своими факторами! Мой мозг кипит! Ты его варишь, как кашу! Каким бы глупым не было сравнение, но сейчас Вай вела себя как щенок, которого заставили выполнять команды по учебнику дрессировки, в то время как он просто хочет бегать и играть. Она ерзала на стуле, вздыхала, комкала в кармане обертку от шоколадки, которую ей дала совсем недавно Кейтлин, и смотрела на свою юную учительницу с немым укором, будто та совершала над ней какую-то изощренную пытку, прикрываясь благой целью. А Кейтлин, в свою очередь, смотрела на это нецивилизованное поведение с растущим недоумением и внутренним вздохом, понимая, что её идеально выстроенная система знаний наталкивается на совершенно иной, хаотичный, но живой ум.

***

Вечер за окном постепенно сгущался, окрашивая небо в глубокие синие тона. В комнате для гостей зажгли изящный торшер, отбрасывающий мягкий, теплый свет на разложенные по столу учебники. Вай откинулась на спинку стула, с чувством глубокого, почти физического облегчения, закрывая толстый том по истории. В её голове гудело от обилия информации, но сквозь этот гул пробивалось странное чувство — она действительно что-то поняла. Пусть не так, как хотела Кейтлин, пусть своими, окольными путями, но щели в знаниях понемногу начали заполняться, во многом благодаря тому, что Кейт, видя её полное отторжение к сложным терминам, стала подбирать более простые, пусть и не такие элегантные, объяснения. Тишина, наступившая после окончания занятий, была уже не неловкой, а скорее умиротворяющей. Вай перевела взгляд на свою загипсованную ногу, лежащую на отдельном стуле, и её лицо озарила легкая, непринужденная улыбка. Кейтлин, приводившая в идеальный порядок свои ручки, будто бы прочувствовав это движение, подняла глаза и внимательно посмотрела на яркие, немного наивные рисунки, покрывавшие белоснежную поверхность — кривых роботов, улыбающиеся солнца и что-то отдаленно напоминающее взрывы, окрашенные в яркий розовый и синий цвет. — Я... Давно хотела поинтересоваться, да повода не находила, — начала вдруг Кирамман, нарушая молчание и указывая подбородком на свой гипс, — Это от кого так разукрашен? — Моя младшая сестренка, Паудер, — ответила Вай, и её голос смягчился, став на удивление теплым, — Вечный двигатель и главный художник нашего района. Увидела мой гипс и решила, что это скучно, что лучше уж он будет выглядеть как что-то веселое, чем напоминающее тоску. Теперь везде таскает с собой фломастеры, на случай если я где-то застряну и ей нужно будет "дорисовать настроение". — Она... Очень талантлива, — вежливо заметила Кейтлин, вглядываясь в линии. — Ага, — Вай усмехнулась, — И не только в рисовании. Эта малышка, представляешь, стрелок от бога. В игровых автоматах у неё всегда высший балл. Майло всегда ворчит, что ей удается его обогнать. На лице Кейтлин, обычно таком сдержанном, промелькнуло неподдельное удивление, а затем — тень чего-то похожего на интерес. — Правда? — спросила она, и, казалось, в её голосе впервые за весь вечер прозвучала нота живого любопытства, а не холодной вежливости, — Я тоже стрелок. Мама... Она считает, что это полезный навык для самодисциплины и защиты. Да и мне самой нравится. Вай с интересом посмотрела на неё, мысленно пытаясь представить идеальную Кейтлин Кирамман в тире, с пистолетом в руке, затем с луком на поле, и так по кругу. Картинка складывалась неожиданно, но гармонично. — Вот как. Затем её взгляд упал на чистый лист бумаги, лежавший среди конспектов. Идея, внезапная и спонтанная, осенила её. — Эй, Кексик. Хочешь, тоже что-нибудь нарисуешь? Она взяла один из ярких фломастеров, валявшихся рядом с её вещами, и протянула его через стол. — Паудер будет в восторге, если гипс разрисует не только она. Ну, и... Мне будет приятно. Кейтлин замерла, глядя на протянутый фломастер, как на неопознанный объект. Её пальцы, привыкшие выводить идеальные буквы и чертить ровные линии, непроизвольно сжались. Рисовать? На гипсе? Это было так... Неструктурно. Так непрактично. Но она посмотрела на Вай, на её открытое, лишенное сейчас всякой колючести лицо, и на странное ожидание в её глазах. Медленно, почти нерешительно, она протянула руку и взяла фломастер. Девушка несколько секунд сидела с ним в руке, словно пытаясь вычислить оптимальный алгоритм для этого непредусмотренного действия. Её пальцы сжимали пластиковый корпус с той же концентрацией, с какой она держала ручку во время экзамена. Кейт смотрела на белую, испещренную детскими рисунками поверхность гипса, как на чистый лист, который нужно было заполнить безупречным чертежом. Первый штрих был робким, едва заметным. Простая, немного дрогнувшая линия. Она казалась чужеродной на фоне смелых, пусть и неумелых, завитушек Паудер. Кейтлин нахмурилась, чувствуя неловкость. Это было глупо. Непрактично. Но затем что-то щелкнуло в голове, оголяя все неловкие моменты, когда Вай дразнила её кексиком на протяжении всего общения. Её рука, почти без участия сознания, пошла в рост, линии стали увереннее, округлее. Она не думала о символизме, о скрытых смыслах или о том, что это может значить. Она просто рисовала. На белой поверхности гипса начал проявляться пухлый, довольно забавный на вид кекс с волнистой глазурью. Она взяла синий фломастер и принялась закрашивать часть глазури, затем добавила красные полосы и вишенку на верхушке. Вай наблюдала, подперев щеку рукой, и на её лице расплывалась все более широкая улыбка. — Ничего себе, — прошептала она, когда Кейтлин наконец оторвалась от своего творения, с легким удивлением разглядывая его, — а ты можешь. Кейтлин покраснела, отводя взгляд, и поспешно поставила фломастер на стол. — Это просто... Первое, что пришло в голову, — пробормотала она, чувствуя, как жар сильнее разливается по щекам, — Ты же меня так называешь. — Ага, — Вай рассмеялась, но не зло, а тепло, — Теперь это официально. Кексик, подтвержденный гипсом, — она повернула ногу, разглядывая новый рисунок, соседствующий с роботами Паудер. Две вселенные, аккуратная, упорядоченная Пилтоверская и хаотичная, яркая Заунская, встретились на поверхности гипса, и выглядели они, как ни странно, вполне гармонично. — Паудер обалдеет, — уверенно заявила Вай, все еще улыбаясь, — Ей понравится. Кейтлин молча смотрела на свой рисунок, а затем на улыбающееся лицо Вай. Впервые за этот долгий, полный стресса день, она почувствовала не облегчение от окончания миссии, а нечто иное. Небольшой, теплый комок чего-то приятного и совсем не упорядоченного, согревающий ее изнутри. Вдохновленная первым успехом и одобрением Вай, Кирамман, уже с меньшей робостью, взяла еще один фломастер. Она уже не думала о правильности линий, руководствуясь смутными образами, всплывавшими из глубин памяти. Рядом с кексом появилась небольшая, но очень детализированная снайперская винтовка — дань её любви к стрельбе. В другом месте — аккуратная химическая колба, из которой поднимались в виде завитушек пары какого-то неведомого вещества. — О, научный подход, — с одобрением кивнула Вай, наблюдая за процессом, — Мой гипс теперь и арт-объект, и учебное пособие. Затем Кейтлин, подумав, вывела рядом с колбой аккуратными, почти каллиграфическими синими буквами короткую фразу на Пилтоверском: "Порядок из хаоса". Она не стала это объяснять, просто оставила там, как часть себя, перенесенную на эту странную, общую территорию. Вай посмотрела на надпись, потом на Кейтлин, и что-то понимающее мелькнуло в её глазах. Не говоря ни слова, она взяла ярко-розовый фломастер и ниже, своим угловатым, дерзким почерком, вывела ответ: "Иногда хаос и есть порядок". Две фразы, два мировоззрения, стояли теперь рядом на белой поверхности, не споря, а просто сосуществуя, как соседи по неожиданно найденному общему дому. Вай, с трудом поднявшись на костыли, собралась уходить. — Ну, я пожалуй, поползу. Спасибо... За все. И за учебу, и за... — Она кивнула на свой разукрашенный гипс. Кейтлин лишь молча проводила ее до выхода. Они стояли у железных ворот, за которыми уже лежала прохладная Пилтоверская ночь. Просто до завтра звучало бы фальшиво. Удачи — слишком пафосно. Просто пока — слишком незначительно для того, что произошло за этот вечер. — Если будут проблемы с учебой... — Я знаю, где ты живешь, — с легкой ухмылкой перебила её Вай, — Не бойся, буду навещать тебя только лишь по делу и учебе. Она развернулась и, отталкиваясь костылями, заковыляла по освещенной аллее. Её силуэт медленно растворялся в сумерках. Кейтлин еще долго стояла у ворот, глядя ей вслед. Она чувствовала странную, непривычную пустоту в безупречно тихом доме. Не ту пустоту, что была раньше, а другую, будто из комнаты, где царил привычный, холодный порядок, на несколько часов вынесли что-то шумное, яркое и живое, и теперь от этой тишины слегка звенело в ушах. Она закрыла дверь и, вернувшись в гостевую, машинально поправила идеально ровную салфетку на столе. Её взгляд упал на забытый Вай розовый фломастер. Она взяла его в руки, ощущая шершавость пластика. Компромисс, оказалось, был не сдачей позиций, а скорее мостом, хрупким и шатким, но все-таки мостом, перекинутым через пропасть непонимания. И по этому мосту только что прошел самый неожиданный гость, оставив после себя не только следы фломастеров на гипсе, но и едва уловимый, тревожный и волнующий запах перемен.