Summary of feelings

Путь домой в Заун всегда был особенным, но сегодня он ощущался иначе. Костыль тихо стучал по неровному тротуару, отдаваясь глухим эхом в почти пустых переулках. Ночь опустилась на город плотным, немного гнетущим покрывалом, но для Вай в этой темноте всегда скрывалось странное утешение. Днем город был шумным, ярким, требовательным — он оглушал оживленными голосами, шипением паяльных ламп, гулом баров. А ночью он будто выдыхал, обнажая свою истинную, уставшую сущность. Огни в окнах горели не так ярко, звуки приглушались, и можно было остаться наедине со своими мыслями, не сильно боясь, что кто-то ворвется в твое пространство. Да, конечно, не везде можно было получить успокаивающую тишину, так еще и мир, но хотя бы половина получала свою долю умиротворения. Сегодня мыслей было вихрь. Они кружились в голове, сталкивались, переплетались, пытаясь осмыслить все, что произошло за этот долгий и парадоксальный день. Вай думала о Кейтлин и о том самом кексике, которую она сначала искренне презирала за её Пилтоверское высокомерие и холодность. А теперь... Что теперь? Образ идеальной отличницы треснул, как пересушенная глина, и из трещин проглянуло что-то более менее человеческое. Она вспоминала, как девушка смеялась с собаками — искренне, по-детски, как она, стиснув зубы, пыталась объяснить сложную теорему простыми словами, видя, что Вай не понимает иначе, как она краснела, рисуя этот дурацкий кекс на гипсе, явно считая поступок очень неловким, как и её навыки рисования. Это была не та Кейтлин, что сидела на первой парте с каменным лицом, вырисовывая в тетради идеальный почерк, а другая была другая версия её — зажатая, неуверенная в чем-то, кроме учебы, но настоящая. И этот мост, который они, поначалу того не желая, начали строить... Он был хрупким, непредсказуемым, от чего Вай совсем не знала, куда он ведет и устоит ли вообще, но сам факт его существования заставлял что-то шевелиться внутри — странное чувство, смесь любопытства, недоверия и смутной надежды, как будто бы у уличной забияки и школьной хулиганки может быть самый первый настоящий друг, который не раздражает, но и не навязывается. Может, не все Пилтоверцы были такими, как она думала? Может, и за их безупречными фасадами скрывались свои трещины, свои сложности? Она не знала точно, но и не хотела просто доверяться, лишь из-за того, что между ними проскользнула мимолетная минута слабости. Не желала дружить с врагом, с тем, кто потенциальная угроза для будущего или, даже, самой жизни Вай. Вскоре мысли плавно перетекли к семье и к Вандеру. Она представила его усталое, но доброе лицо, его спокойную уверенность. Он бы одобрил, отец всегда верил, что она может быть больше, чем просто уличной драчуньей. И Паудер, малышка, чьи рисунки теперь соседствовали с Пилтоверскими шестеренками и кексами, ей бы понравилась Кейтлин. Точнее, ей бы понравился её рисунок, идея того, что у них обеих одинаковые увлечения и, может быть, даже вкусы, а не сама Кейтлин. Паудер видела мир иначе — не через призму вражды или предрассудков, а через призму красок и форм, что хоть и было для неё будущей проблемой, но для ребенка ожидаемо. Вай чувствовала тяжесть гипса на ноге, но теперь это была не только боль и напоминание о поражении. Это был своеобразный дневник, артефакт, доказательство того, что миры могут пересекаться самым причудливым образом. Под Пилтоверским гипсом, на её Заунской ноге, теперь навсегда остались следы обеих вселенных — хаотичное творчество её сестры и упорядоченное, но ставшее вдруг теплым, искусство её... А кем, собственно говоря, была теперь для неё Кейтлин? Точно ли одной лишь одноклассницей? Наставницей? Знакомой? Слово "подруга" даже мысленно не возникало — оно было слишком громким, слишком преждевременным, особенно для того, что происходило между двумя чрезмерно неловкими в общении подростками. Но оно уже и не было словом "враг". Вечер сгущался, переступая в ночь, и Вай, прибавив шагу, свернула на свою улицу. Мастерски избегая освещенных участков, она подобралась к запасному выходу "Последней капли". Старая дверь, знакомая до каждой зазубрины, с тихим скрипом поддалась, впуская её в темноту подсобки, пахнущую алкоголем, моющим средством и старой древесиной. Костыли глухо стучали по голому полу, пока она пробиралась вглубь, к узкой, почти незаметной в стене двери, ведущей в подвал. Едва она спустилась по лестнице, в полумраке, освещенном лишь тусклой лампочкой, на неё с радостным визгом налетела маленькое торнадо по имени Паудер. — Вай! Ты вернулась! — девочка вцепилась в неё, едва не сбивая с и так хрупких ног. — Эй, полегче, пушинка, — Вай с трудом удержала равновесие, но улыбка сама появилась на её лице, — Я же на больной ноге. Паудер тут же отпрянула, но её большие глаза сияли от счастья. Но тут же взгляд девочки упал на гипс. Она внимательно, как настоящий искусствовед, принялась разглядывать новые рисунки, появившиеся рядом с её собственными творениями. Тут же брови поползли вверх от удивления. — О! — воскликнула Паудер, тыча пальчиком в пухлый кекс с красно-синей глазурью, — Это новое! И шестеренка! И буковки! — Её взгляд скользнул по аккуратным Пилтоверским завитушкам и угловатой Заунской фразе. Потом она подняла на сестру вопросительный взгляд, полный детского любопытства, — А это кто сделал? Прямой, простой вопрос, на который у Вай не было прямого и простого ответа. Она замерла, чувствуя, как внутри все сжимается. Как объяснить? Как втиснуть в несколько слов всю ту сложную, противоречивую историю с Кейтлин Кирамман — с ненавистью, мячом в лицо, взаимными оскорблениями, неловкими извинениями, уроками и этим странным, хрупким перемирием, скрепленным фломастерами? Она опустила взгляд, разглядывая нарисованную шестеренку, такую идеальную, такую чуждую этому подвалу, как и всему миру Вай в этой дыре. — Девчонка, — наконец выдохнула она, подбирая самое нейтральное, самое безличное слово, — из школы. Паудер, не отрывая от неё любопытного взгляда, ждала продолжения. Видимо, простого указания на происхождение было недостаточно. Вай вздохнула, сдаваясь под натиском этого молчаливого вопроса. — Та самая, — добавила она тихо, почти невнятно, — с которой я... Не сдружилась. Слова "не сдружилась" повисли в воздухе, такие мягкие, такие не отражающее всей остроты их былой вражды. Но для ушей маленькой Паудер, наверное, оно было достаточным. Они не требовали объяснений про драки, оскорбления и вывихнутые ноги. Они просто констатировало факт: была вражда, а теперь... А теперь на гипсе красовался кекс. Паудер кивнула, словно все поняв, и снова уткнулась в разглядывание рисунков, уже своим детским, незамутненным предрассудками умом, принимая этот странный гибридный арт-объект как нечто само собой разумеющееся. А Вай стояла, опираясь на костыль, и чувствовала, как в её душе, рядом с привычной усталостью и злостью, тихо шевелится что-то новое и пока еще безымянное. Девочка, все еще изучая гипс, склонила голову набок. — А она... Хорошая? — спросила она, доверчиво глядя на сестру. В её мире все было просто: либо хороший, либо плохой. Вай задумалась, глядя в потолок, уставленный паутиной. — Сложно сказать, — честно ответила она, — Она как... Майло и Клэггор. Паудер нахмурилась, пытаясь провести параллель. — Как Майло и Клэггор? Но они же... Они вчера мою схему для гранатомета из конфетти испортили! Сказали, что он не выдержит давления! — на её лице появилось обиженное выражение, так было всегда, когда речь заходила о них. — Вот именно, — Вай усмехнулась, — сначала она вела себя идентично им. Все по правилам, все должно быть "правильно". Говорила, что мои методы в учебе не выдержат давления, — она помолчала, вспоминая сегодняшний вечер, — Но потом... Она стала помогать. По-своему. Своими правилами, но помогать. Как Клэггор, который вчера же потом принес тебе новую коробку конфетти и изоленту, помнишь? Лицо Паудер прояснилось. — Ага! Он сказал, что "компенсирует ущерб", жалея, что слова прозвучали грубо. — Вот и она... Компенсирует, — Вай кивнула, находя это слово удивительно точным, — Не знаю, надолго ли. Может, завтра она снова станет как тот же Майло, который вечно ворчит и обижается на самые простые вещи. Но сегодня... Сегодня было нормально. — Значит, она теперь наша? — с надеждой спросила Паудер, указывая на нарисованный на гипсе кекс. Вай рассмеялась, коротко и искренне. — Не торопись, пушинка. Пока что... Пока что она просто девчонка из школы, которая нарисовала дурацкий рисунок на моем гипсе. Этого пока достаточно. И не стоит кого попало считать другом, тебе же боком выйдет. Паудер, казалось, удовлетворилась этим ответом. Девочка снова обняла Вай за талию, аккуратно, чтобы не задеть травмированную ногу. — Мне нравится твой гипс. Он теперь как карта сокровищ. Тут есть мои сокровища, и есть её. Вай обняла сестру в ответ, глядя на яркие рисунки, освещенные тусклым светом лампочки. Да, это была карта. Карта странного, только начавшегося путешествия, конечная точка которого была пока неизвестна. Но, по крайней мере, первые ориентиры были нанесены. И выглядели они куда интереснее, чем можно было предположить. Дверь в подвал скрипнула, нарушив уютную атмосферу, созданную сестрами. В проеме, заполняя его своей массивной фигурой, стоял Вандер. Он снял свой рабочий фартук, и его лицо, обычно выражавшее суровую озабоченность, сейчас казалось усталым, но спокойным. Внимательный взгляд мужчины скользнул по Паудер, прижавшейся к сестре, а затем перешел на Вай, все еще опирающуюся на костыль, и, наконец, задержался на её гипсе. Он не сказал ни слова, просто тяжело шагнул вперед, и его большая, шершавая рука легла на голову Вай, грубовато, но с бездной скрытой нежности потрепав её розовые волосы. Это был его способ сказать: "Я вижу тебя. Я рад, что ты дома". Потом он опустился на корточки перед Паудер, и его лицо смягчилось. — И как там наш главный инженер? Новые чертежи есть? — Смотри! — прощебетала Паудер, хватая его за рукав и таща к гипсу Вай, — Смотри, что на ноге! Тут теперь не только мои рисунки! Вандер внимательно, не торопясь, рассмотрел новые дополнения — аккуратный кексик, шестеренку, химическую колбу и две противоположные по смыслу надписи. Его глаза, мудрые и все видящие, сузились, но он ничего не спросил. Он просто кивнул, как будто разглядывал сложный чертеж, и поднял взгляд на Вай, желая либо спросить, откуда это, либо от кого. Та лишь присела на ближайший стул, опустив глаза, чувствуя на себе его тяжелый, понимающий взгляд. — Длинный день выдался, — наконец произнес он своим низким, хриплым голосом, больше констатируя факт, чем задавая вопрос. Вай кивнула, все еще глядя в пол. — Да уж. Длинный. — Нога как? Не беспокоит сильно? — Терпимо, — буркнула она, пожимая плечами, — Мне говорили, что связки срастаются. — Это хорошо, — Вандер медленно прошел к своему старому креслу у дальней стены и устало опустился в него, — Учеба? — спросил он, доставая свою неизменную трубку, но не зажигая её, просто вертя в пальцах, будто бы боясь курить в присутствии маленькой девочки. Вай вздохнула, откинувшись на спинку стула. Костыль с грохотом упал на пол. — Учеба... Эта... Одноклассница моя. Помогала мне. Подтянула немного. Так что не завалю экзамен. Вандер кивнул, его взгляд снова скользнул по гипсу. — Вижу. Кажется, неплохо объясняет, техника необычная. В его голосе не было ни укора, ни удивления. Было лишь принятие. Принятие того, что его девочка, его бунтарка с улиц Зауна, теперь общалась с кем-то из того другого мира. И, судя по всему, это общение принесло хоть какую-то пользу. — Да, — коротко согласилась Вай, — Объясняет... Старается. Она не стала рассказывать о первых провальных попытках, о своем раздражении и о том, как Кейтлин в итоге пыталась найти к ней подход. Это было слишком сложно, слишком лично. Но Вандер, казалось, и так все понимал. Он видел не только рисунки на гипсе, но и новую, чуть более спокойную усталость на лице Вай — усталость не от драки, а от умственной работы и, возможно, от сложных эмоций, метавших её из стороны в сторону. — Главное, чтобы помогало, — просто сказал он, и в этих словах был весь его отеческий подход: не важно как, важно - работает ли это на благо его девочки. Паудер, тем временем, устроилась на полу между ними, как маленький мостик, и принялась что-то рисовать в своем блокноте, время от времени поглядывая на гипс сестры, явно надеясь, что в скором времени её руки снова доберутся до этого полотна. В подвале воцарилась тишина, но это была не неловкая тишина незнания, что сказать. Это была тихая, глубокая, семейная тишина полного понимания и безмолвной поддержки. Трое людей находились в своем маленьком убежище, и в этот момент им не нужно было ничего, кроме присутствия друг друга. Все сложности внешнего мира, все противоречия и неопределенности оставались за дверью, запертые на тяжелый засов. Здесь, в теплом свете лампы была просто... Семья. Именно это и нравилось Вай. Семья. Для нее это слово не было абстрактным понятием или красивой картинкой из Пилтоверского учебника. Это было ощущение, физическое, почти осязаемое. Это был запах старого дерева, табака от трубки Вандера и сладковатый аромат паяльной канифоли, неизменно витавший вокруг Паудер. Это был приглушенный свет лампы под абажуром, который не слепил, а мягко обволакивал все углы, скрывая грубую кирпичную кладку и превращая подвал не в убежище, а в крепость. Это была тишина, но не пустая, а наполненная смыслом. Стук её костылей о цементный пол, шелест страниц в блокноте Паудер, ровное, тяжелое дыхание Вандера в его кресле — все это сливалось в тихий, умиротворяющий гул, симфонию принадлежности. Здесь ей не нужно было быть кем-то. Не нужно было казаться сильной, дерзкой, неуязвимой, не нужно было отбиваться от колких взглядов или доказывать свое право на существование. Здесь она могла просто быть. Уставшей, злой, растерянной, с разукрашенным гипсом и грудой непонятных тем в голове. И её все равно принимали. Безусловно. Вандер никогда не требовал отличных оценок или спортивных побед. Его молчаливое одобрение, его тяжелая рука на голове, значили больше, чем любые похвалы. Он был как скала, о которую можно было опереться, когда почва уходила из-под ног. Он не спрашивал лишнего, но всегда видел все до дна, и в его понимании не было осуждения, только твердая, непоколебимая поддержка. А Паудер... Она была её светом. Её маленьким, вечным двигателем, который напоминал, что в мире есть не только борьба и гнев, но и красота, заключенная в кривых линиях рисунка, и бесконечное любопытство ко всему живому. Её безоговорочная вера в то, что её сестра может все, была тем топливом, что помогала Вай подниматься снова и снова. В такие моменты, сидя в этом подвале, ощущая их присутствие, Вай чувствовала, как все тревоги и ярость, копившиеся за день, медленно отступают, как отлив. Они никуда не исчезали, нет. Но они переставали быть всепоглощающими, становились просто фоном, шумом за стенами её настоящего дома. Это и была её семья. Не идеальная, не такая, как в рекламных проспектах Пилтовера. Но своя. Настоящая. И это чувство — глубокой, немой, абсолютной принадлежности — было тем единственным и самым ценным, что у неё было. И ради этого стоило терпеть и дурацкие уроки, и колкие взгляды, и даже тупую боль в ноге. Потому что в конце этого пути её всегда ждал свет и тепло от лампы, тихий скрип кресла Вандера и нежный, доверчивый комочек под боком по имени Паудер. Вандер, достаточно насладившись компанией, вздохнул, с трудом поднялся из кресла, от чего тут же кости громко хрустнули. Он молча потрепал Вай по волосам, кивнул Паудер и тяжелой поступью поднялся по лестнице, скрывшись за дверью, понимая, что его сегодняшний гештальт проведения времени с детьми выполнен, а значит время вернуться к работе, требующей его постоянного взора. В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — более интимной, доверительной. Паудер тут же перебралась с пола на стул рядом с сестрой, прижавшись к её здоровому боку, как маленький, теплый котенок. — Он усталый... — Ага, — тихо ответила Вай, обнимая её за плечи, — но он сильный. Всегда выдерживает. Они сидели так несколько минут, наслаждаясь тишиной и близостью. Потом маленькая девочка подняла голову, и её большие глаза в свете лампы казались бездонными. — Вай? — её голосок прозвучал совсем тихо, почти неслышно, — А мы всегда будем вместе? Вот так? Вай сжала её чуть крепче. Этот вопрос, детский и наивный, будил в ней что-то острое и щемящее. Она видела, как тяжело работает их отец, чтобы дать им обеим шанс на что-то большее. Она знала, что мир за стенами "Последней капли" жесток и непредсказуем, особенно для невинного ребенка, жаждущего лишь семью и веселое, беззаботное детство. — Конечно, будем, Паупау, — выдохнула она, — Я всегда буду рядом. Никуда не денусь. — И я, — тут же отозвалась Паудер, цепляясь за неё сильнее, — Я никогда тебя не брошу. Мы с тобой как команда. Они снова замолчали, и в тишине это детское обещание звучало сильнее любой клятвы. Потом Паудер, верная своей любознательной натуре, снова нарушила молчание, сменив тему. — А та девчонка... Кейтлин? — произнесла она имя осторожно, словно пробуя его на вкус, — Она страшная? Вай лишь усмехнулась. — Нет, не страшная. Строгая. Нос задирает. Говорит, как робот из старых Пилтоверских хроник. — А она хотя бы добрая? — не унималась Паудер. Но на этот раз Вай задумалась всерьез. — Не знаю. Но сегодня... Сегодня она пыталась быть полезной. И нарисовала пару забавных рисунков, чтобы дополнить твои. — Мне они нравятся, — авторитетно заявила Паудер, — Значит, она не совсем робот. У роботов нет фломастеров. Эта детская логика заставила Вай снова тихо рассмеяться. — Пожалуй, ты права. Не совсем уж она робот. — А мы с ней теперь друзья? — Паудер смотрела на сестру с надеждой, и в ее взгляде читалось желание, чтобы этот новый, странный человек с аккуратными рисунками оказался хорошим, по-настоящему добрым по отношению к ней. Вай вздохнула. Слишком сложно было объяснять все эти оттенки вражды, вины и шаткого перемирия. — Пока что мы просто договорились не кидаться друг в друга учебниками. Для начала и этого неплохо. Паудер, казалось, удовлетворилась и этим. Она прижалась к сестре, и они снова погрузились в комфортное молчание, в своем маленьком подвальном мире, где самые страшные монстры были нарисованы фломастером, а самое нерушимое — это обещание, данное шепотом, оставаться вместе всегда.

***

Для Кейтлин Кирамман семья была не теплым убежищем, а идеально отлаженным, но бездушным механизмом, главной шестеренкой, в которой существовала она сама. Её комната, большая, с высоким потолком и огромным окном, выходящим в сад, была не личным пространством, а скорее продолжением этого механизма — безупречно обустроенным кабинетом для идеальной ученицы. Воздух здесь всегда был неподвижным, пахнущим мебельным воском и легкой, дорогой пудрой, которую она изредка использовала, пытаясь выглядеть как мать. Ни одной пылинки на полированных поверхностях, ни одной морщинки на безупречной шелковой постели. Каждая книга на полке стояла ровно, по корешку, карандаши в стакане были отсортированы по цвету и остроте. Это была не комната, а витрина дочери Кассандры Кирамман. Семья означала гиперопеку, доведенную до уровня тотального контроля. Её расписание, начиная с подъема в 6:30 и заканчивая отходом ко сну, было утверждено и постоянно мониторилось. Её успехи в учебе были не её личными победами, а пунктами в отчете о выполнении долгосрочной стратегии развития наследницы клана. Её увлечение стрельбой не было хобби — это была "полезная для самодисциплины и самообороны практика", введенная в её график по инициативе Кассандры, хоть и Кейтлин быстро привыкла к ремеслу, показывая фантастические результаты и не детский интерес. Любое отклонение от плана, любая, даже самая незначительная ошибка немедленно фиксировались и становились темой для холодного, аналитического разбора. Не было криков или наказаний — только ледяной, разочарованный взгляд матери, который ранил куда сильнее любого крика. "Подумай, Кейтлин, где ты недоработала? Что можно оптимизировать?" — эти фразы были фоном её жизни. Семья — это были вечные, незримо присутствующие в комнате портреты предков, чьи строгие взгляды, казалось, следили за каждым твоим движением. Это была тишина за ужином, нарушаемая лишь деловыми вопросами о успехах Кейтлин и планах на будущее. Отец, Тобиас, добрый, но абсолютно подавленный волей жены, обычно отводил глаза, его молчаливое сочувствие было таким же бессильным, как и её собственное одиночество. Именно поэтому комната девушки, при всей своей роскоши, была для неё клеткой. Золотой, безупречной, но клеткой. Здесь не было места её собственным, не одобренным правилами, мыслям или желаниям. Здесь нельзя было расслабиться, разбросать вещи или прилечь на кровать, не поправив потом идеально гладкое покрывало. Семья для Кейтлин была синонимом долга, бремени и вечного, изматывающего экзамена на право называться дочерью Кассандры Кирамман. И в тишине своей безупречной комнаты, глядя на отражение в темном стекле окна, она иногда чувствовала себя не живым человеком, а просто очень сложным и дорогим проектом, который должен был рано или поздно оправдать все вложенные в него ресурсы. От одной этой мысли становилось так холодно и одиноко, что даже огромное пространство комнаты начинало казаться тесным и душным. Дверь в комнату Кейтлин открылась беззвучно, как и все в этом доме. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Кассандра. Её фигура в строгом домашнем халате была такой же прямой и незыблемой, как всегда. — Кейтлин, — голос женщины был ровным, без эмоций, — Я увидела, как ты провожала ту... Девушку. Кейтлин, сидевшая за письменным столом, медленно отложила ручку и повернулась, принимая безупречную, собранную позу. Её сердце заколотилось где-то в горле. — Я уже говорила тебе, она отстала по программе из-за травмы, мама. Я просто помогала, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул перед зорким взглядом родной матери. — Помощь - это похвально, — Кассандра сделала несколько шагов в комнату, её взгляд скользнул по идеальному порядку на столе, — Но не забывай о приличиях. Наше положение... Накладывает определенные обязательства. Не стоит слишком уж сближаться с теми, чье происхождение может вызвать... Ненужные вопросы. Она говорила не грубо, а скорее констатируя непреложный факт, как закон физики. Для неё Вай была не личностью, а элементом из категории "чужеродные и потенциально проблемные". — Я понимаю, — тихо сказала Кейтлин, опуская глаза на свои сцепленные на коленях пальцы. Кассандра подошла ближе и на мгновение замолчала. Тишина в комнате стала густой и тягостной. — Ты сегодня выглядела уставшей, — неожиданно произнесла она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала какая-то, едва уловимая, но человеческая нота. Кейтлин вздрогнула и подняла на мать удивленный взгляд. Та смотрела на неё, и в её обычно ледяных глазах читалась не привычная требовательность, а что-то иное. Что-то похожее на... Озабоченность. — Я... Все в порядке, мама. Просто много учебы. Кассандра медленно кивнула. Она подняла руку и, сделав нехарактерный для себя жест, легонько, почти невесомо, поправила прядь волос, выбившуюся из безупречной прически дочери. — Я знаю, что требую от тебя многого, Кейтлин, — сказала она, и её голос стал тише, — Но это только потому, что я вижу в тебе потенциал. И потому что... Я беспокоюсь о тебе. Этот мир жесток к тем, кто показывает слабость. Особенно для таких семей как мы. Она замолчала, как бы давая дочери впитать эти слова. — И несмотря ни на что, — продолжила Кассандра, и это прозвучало почти как признание, вырванное силой, — я твоя мать. И я люблю тебя. Эти слова повисли в воздухе, такие редкие и неожиданные, что Кейтлин почувствовала, как по её щекам сами собой покатились слезы. Она быстро смахнула их, стараясь не показать своей слабости, все же, ей все еще было дискомфортно показывать настолько сильные чувства, даже перед собственной матерью. Кассандра, видя это, не стала комментировать. Она просто смотрела на дочь, и в её взгляде, наконец, не было суда — только усталая, тяжелая любовь и та самая гиперопека, что душила, но и защищала всю жизнь Кейтлин. — Спокойной ночи, Кейт, — снова став прежней, собранной и невозмутимой, произнесла Кассандра и, развернувшись, вышла из комнаты, так же бесшумно, как и появилась. Дверь закрылась. Кейтлин сидела неподвижно, все еще чувствуя на своей щеке призрачное прикосновение. "Я люблю тебя" Эти слова, сказанные так редко и с таким трудом, горели в её сердце, смешиваясь с горечью от постоянного давления. Это было так сложно и так противоречиво. Но в этой холодной, безупречной комнате, они стали тем единственным, по-настоящему теплым, что у неё было в эту ночь. Она поднялась с места и подошла к огромному окну, за которым раскинулся темный, безупречно ухоженный сад. Обычно этот вид успокаивал её, символизируя порядок и контроль. Но сейчас ровные линии клумб и подстриженные деревья казались ей неестественными, почти удушающими. Она представила себе мир, не похожий на её собственный — тесный, заваленный хламом, но наполненный таким живым, таким настоящим теплом, что возможно, представлял из себя мир Зауна. Там не было места для фраз вроде "не забывай о приличиях". Там были только люди, пытающиеся выжить. Она снова почувствовала на своей щеке мимолетное, почти невесомое прикосновение матери. Этот жест, такой редкий и несвойственный Кассандре, был более красноречив, чем все её слова о долге и положении. Он говорил о борьбе, которую та, возможно, вела внутри себя — между холодной стратегией клана Кирамман и простым, человеческим желанием защитить своего ребенка. Кейтлин закрыла глаза, пытаясь разобраться в водовороте чувств. Вина перед Вай, которую она отчасти искупила. Давление со стороны матери, которое теперь, благодаря этим нескольким словам, стало не просто бременем, а чем-то более сложным — проявлением заботы, пусть и уродливой и гипертрофированной. И странное, новое чувство... Связи. Связи с той самой девушкой чужеродного происхождения, которая сейчас, наверное, так же сидела где-то в своем мире и о чем-то думала. Она медленно вернулась к столу и взяла в руки тот самый розовый фломастер, забытый Вай. Он был легким, пластиковым, таким чуждым среди её дорогих письменных принадлежностей. Она провела им по чистому листу бумаги, оставляя яркую, неаккуратную линию, будто бы пытаясь понять незнакомый для себя мир. Комната все так же была безупречна. Порядок все так же царил во всем. Но что-то внутри этого порядка сдвинулось, нарушив его идеальную симметрию. И Кейтлин, глядя на розовую черту на белом листе, понимала, что уже не может, да и не хочет, вернуть все в прежнее, безжизненное состояние. Она с удивлением осознала, что хочет — нет, даже жаждет — и дальше пробовать этот запретный вкус неизвестности, приносящий за собой хаос в её упорядоченный мир, да, добавляя к этому тревожное щемящее чувство вины, головокружительную путаницу в мыслях... Но также приносящую ту самую, такую редкую и такую живую, искру настоящей, неподдельной жизни, которая заставляла её сердце биться чаще не от страха, а от чего-то нового, незнакомого и пугающе притягательного. Пусть это было страшно и непредсказуемо. Но это было живо. И где-то в глубине души, под грузом всех правил и предписаний, робко шевельнулось другое желание — не окунаться с головой в этот чужой, пугающий мир, полный хаоса и непредсказуемости. Нет. Она хотела всего лишь... Довериться Вай настолько, чтобы позволить себе осторожно зайти в её вселенную хотя бы до колен. Просто постоять на берегу, ощущая непривычную прохладу воды и покачивание почвы под ногами, но все еще имея возможность в любой момент отступить на твердую, знакомую землю, в которой она всю жизнь ощущала комфорт и чувство защищенности. Кейтлин хотела вовсе не прыжок в омут, а лишь робкий, пробный шаг от кромки воды. И этот шаг казался ей куда страшнее любого прыжка. Потому что прыжок — это разовое, отчаянное решение. А шаг... Шаг предполагал, что за ним может последовать второй. И третий. Что однажды она может обнаружить себя уже по пояс в этих бурных, непонятных водах, где правила Пилтоверского этикета теряли всякий смысл, а главной ценностью становилась какая-то дурацкая, искренняя улыбка, дарованная за нарисованный фломастером рисунок. Она боялась этой постепенности. Боялась, что привыкнет. Привыкнет к тому, что кто-то может грубить ей без последствий, а потом протянуть руку помощи. Что кто-то будет слушать её заумные объяснения, хмурясь от напряжения, но не отворачиваясь. Что в её безупречно чистой комнате может остаться след чужого, яркого фломастера, и это не будет катастрофой. Довериться по колено... Это значило позволить хаосу подобраться к самой границе своей крепости. И с ужасом, и с тайным, запретным любопытством ждать, захочет ли он постучаться в ворота. Мысль о такой, даже самой крошечной уязвимости, заставляла сердце Кейтлин сжиматься от паники. Но вслед за ней приходило странное, щемящее любопытство. Каково это — не быть идеальной Кейтлин Кирамман? Хотя бы на пять минут. Просто быть собой. Той, кто боится, кто сомневается, кто устала и хочет, чтобы её поняли без тысяч правил и оговорок...