Summary of feelings

Подвал "Последней капли" пах старым деревом, пивом, которое въелось в стены за много лет, и Заунской сыростью, которая никогда не исчезает, даже если топить печь круглые сутки и проветривать помещение, открывая единственное маленькое окошко под самым потолком, через которое проникает не столько свет, сколько серый, размытый отблеск уличных фонарей. Неоштукатуренные стены хранили на себе следы многих лет — царапины, трещины, пятна, которые невозможно было счистить, и Вай знала каждую из них, каждую неровность и пробоину, потому что этот подвал был её домом дольше, чем любой другой, который она могла бы назвать своим. Она сидела на старом, продавленном диване, который стоял в углу, прикрытом пыльным покрывалом, массируя предплечье там, где мышцы, перегруженные тренировками, начинали ныть еще до того, как она успевала выйти на ринг. Боль была привычной, почти родной, но подобная привычность не делала боль менее ощутимой, просто позволяя не обращать на неё внимания, по крайней мере, до тех пор, пока тело не начинало кричать слишком громко, чтобы можно было притвориться, что ничего не происходит. Её пальцы, грубые, с обкусанными ногтями и шрамами, нажимали на мышцы, пытаясь размять их и заставить слушаться. Они, уставшие и измотанные, отвечали тупой пульсацией, которая поднималась от кисти к локтю, от локтя к плечу, напоминая о том, что у всего есть предел, даже у её, такой, казалось бы, бездонной выносливости. Вай сжала зубы, не позволяя себе вздохнуть и показать, что ей больно, даже если в комнате никого не было. Скоро нужно будет идти. В очередной раз начнется матч в прокуренном подвале на другом конце Зауна, где соберутся такие же уставшие, злые, загнанные в угол люди, которым остается только драться, чтобы чувствовать себя живыми, хотя бы на несколько минут, пока звучит гонг и адреналин бежит по венам, заглушая все: боль, страх, голод и усталость. Вай знала, что будет больно, что к утру её будет ломать так, что она не сможет встать с дивана, а новые свежие синяки появятся на её теле, добавляясь к старым, уже побледневшим, но все равно заметным, если присмотреться. Она знала все это и все равно собиралась идти, потому что не было другого выбора. Вандер не мог больше работать в несколько рук одновременно. Его старая и изношенная спина, отказывалась слушаться, от чего он все чаще сидел наверху, прижимая к пояснице грелку. Вай видела, как он стареет, как с каждым месяцем становится все более тихим и сгорбленным, похожим на тех стариков, которых она встречала на улицах Зауна. Дверь в подвал скрипнула, на лестнице показалась знакомая, худенькая фигурка. Паудер. За два года девочка, как естественно каждому человеку, изменилась. Четырнадцать лет — это возраст, когда детство уже заканчивается, но взрослая жизнь еще не начинается, от чего ты висишь где-то посередине, не зная, куда приземлиться, на какую сторону упасть, кем стать, когда все вокруг требуют, чтобы ты определился, но ты еще сам не знаешь, кто ты есть. Паудер стала выше, вытянулась, как тростинка, которую ветер может переломить пополам, если подует достаточно сильно. Её лицо, обрамленное длинными синими волосами, которые она теперь часто собирала в два высоких хвоста. Лицо утратило ту детскую округлость и мягкость, которая делала её такой уязвимой и нуждающейся в защите. В нем проступили острые, почти болезненные черты, такие как высокие скулы, тонкий нос, большие, глубоко посаженные глаза, которые смотрели на мир с той смесью любопытства и настороженности, которая появляется у людей, рано узнавших, что жизнь — это не подарок, а скорее испытание, и не факт, что ты его выдержишь. Одежда Паудер была старой, но чистой. Вандер следил за тем, чтобы дети выглядели прилично, даже если для этого приходилось штопать дыры и подшивать подолы, которые уже не раз распускались по швам. Девушка носила что-то вроде школьной формы: темная юбка, слегка коротковатая, потому что она выросла, белая блузка, пожелтевшая от времени, но аккуратно выглаженная, а также теплая кофта. Девушка училась в школе, но к сожалению, не в той же, где училась её сестра. Вандер, который и так едва сводил концы с концами, оплачивая обучение старшей, не потянул бы двоих, да и сама Паудер, глядя на вечно уставшее лицо Вай, не стала проситься. Она пошла в обычную Заунскую школу, ту, что находилась в двух кварталах от "Последней капли", где окна были зарешечены, а в стенах были трещины, которые никто не собирался заделывать, потому что на это не было ни денег, ни желания, ни, честно говоря, особой нужды, все равно через год здание, наверное, снесут, построят новое, такое же серое и унылое, как и все в этом районе. Паудер была рада. Она училась, старалась, получала хорошие оценки, особенно по тем предметам, где нужно было не зубрить, а большую часть думать и считать: математика, физика, черчение. В этом девушка пошла не в Вай, а в кого-то другого, в кого-то из родителей, оставшихся в прошлом, в той, другой жизни, о которой она почти не помнила, но которая, наверное, все равно повлияла на её странную тягу ко всему, что она изучает в нынешнем возрасте. Вай подняла голову, заметив сестру на лестнице, тут же улыбнувшись. — Чего не спишь? — Спросила она, отрывая руки от предплечья и откидываясь на спинку дивана, — Завтра в школу рано вставать, разве нет? — Тебе завтра тоже рано вставать, — ответила девушка, останавливаясь на середине лестницы, — Если вообще будешь в состоянии встать после того, что там будет. Вай тяжело вздыхает, сразу ощущая, что диалог в очередной раз будет для неё тяжелым. — Я в порядке, пушинка. — Ты всегда так говоришь и всегда врешь. На этих словах девушка наконец спустилась, как оказалось, в её руках был небольшой сверток, завернутый в старую, скомканную газету с помятыми краями. — Я принесла кое-что, — сказала Паудер, садясь на корточки прямо на полу, — Знала, что ты не поешь перед тем, как уйти, а без еды… Вандер говорит, что без еды сил не будет. — Вандер много чего говорит. И что это? — Эм… — Паудер замялась, как будто только сейчас поняв, что идея, казавшаяся отличной в её голове, может оказаться глупой и ненужной. Она развернула газету, внутри оказался темный, Заунский хлеб с плотной коркой, которую трудно было прожевать. Рядом лежал небольшой кусок сыра, тоже дешевого, с дырочками, который продавали в местной лавке на развес, а также пара зеленых яблок, — Я подумала… Ну, может, тебе пригодится. В карман положишь или в рюкзак, если собираешься идти с рюкзаком. Хотя ты всегда идешь без рюкзака, просто так, с пустыми руками, как будто ничего не нужно. Но если что, то яблоки можно взять, они не испортятся, их не жалко, а если захочешь воды, то у меня есть фляжка, я её налью, если скажешь, просто не забудь напомнить, а то я утром, наверное, снова закручусь и забуду, а без воды ты же знаешь, нельзя, особенно когда… Ну, когда дерешься. Она говорила быстро, почти нервно, как будто боялась, что Вай не даст ей договорить, прервет, скажет, что не нужно и она сама позаботится о себе. Паудер знала эту интонацию и этот голос, который становился резче, когда сестра чувствовала, что её пытаются контролировать. Вай молчала, смотря на этот сверток, в котором находилась еда. Яблоки, хлеб, кусок сыра, который Паудер, наверное, копила несколько дней, экономя из своей скудной школьной порции, чтобы отдать ей, потому что знала, что Вай не ест перед матчами. Внутри горло сжался предательский комок. — Ты дурочка, — наконец, почти нежно и благодарно сказала она, с теплотой, которую девушка прятала где-то глубоко, — Для чего ты столько всего притащила? У меня есть деньги, я могу купить себе еду, если захочу. — Твои деньги нужны на другое, на лекарства Вандеру, на ремонт и мои краски. Я же знаю, что ты тратишь почти все на нас, а на себя у тебя не остается ничего, даже на хлеб. Так что… Это тебе. Просто возьми. Мне не жалко. Я в школе поела, там дают обед, иногда даже вкусный, хотя ты скажешь, что это отстой, но мне нормально, я привыкла. — Яблоки зеленые, — заметила Вай, приподнимая бровь, — Ты специально ищешь самые кислые? — Это все, что было у тети Герты, — Паудер улыбнулась, — Я хотела красные, но она сказала, что красные дороже, а зеленые подешевле, почти даром. И они такие же полезные, просто кислые. Ты любишь кислое, мне кажется. Ты же вечно ешь ту жуткую соленую рыбу, которую Вандер приносит. Я уж думала, что язык отвалится, когда один раз попробовала. — Та рыба была приправой. Ты просто не умеешь её есть, потому что ты еще маленькая. — Мне четырнадцать, я не маленькая. Я уже большая! Скоро я буду такой же, как ты и тоже буду ходить на матчи, если захочу. — Нет, — резко прервала её Вай, — Никаких матчей. Ты будешь учиться и рисовать. Будешь делать что-то другое. Что-то, что вытащит тебя отсюда из этого подвала и этого города. Из всего этого дерьма. Поняла? Паудер сжала губы, но не стала спорить. Она знала, что спорить бесполезно, ведь Вай не изменит своего мнения, даже если доказывать обратное до самого утра. Вместо этого она просто протянула сверток ближе, почти касаясь им колен сестры. — Возьми хотя бы яблоко перед тем как уйти. Прямо сейчас. Чтобы ты не ушла с пустым желудком. Мне будет спокойнее. Вай протянула руку, взяв одно из яблок, протерев его в руках и рассматривая, как будто видела в первый раз. — Оно кисло. — Знаю. — Я его съем, но потом. Когда вернусь. — А ты вернешься? Вопрос прозвучал тихо, почти неслышно. В прошлый раз Вай принесли под руки и она не могла нормально дышать, а говорила, что все в порядке, просто нужно немного отдохнуть. Очевидно, что после таких "теплых" встреч, Паудер перестала верить сестре, осознавая масштаб проблемы, но ничего не могла поделать, кроме как открыто показывать свое недовольство. — Вернусь. Конечно же, вернусь, куда я денусь? Паудер кивнула, поднявшись на ноги и отряхивая колени от пыли. — Будь осторожна... Просто... Неважно, просто хочу, чтобы ты победила. — Ладно, буду осторожна.

***

Зал был прокуренным, темным и тесным, как помойка между двумя домами, где можно найти как полезные вещи, так и труп, если повезет. Глядя на это место, Вай всегда чувствовала себя почти как дома, так как здесь никто не притворялся, что он лучше, чем есть, никто не носил масок вежливости и не пытался говорить на языке, который не понимал. Каждый пришел сюда по одной причине, что по своему объединяло всех бойцов. Девушка стояла в углу, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, чувствуя, как её лопатки касаются неровной поверхности. Воздух здесь был густым, пах потом, алкоголем и запахом крови, старой, въевшейся в полы, которую никто никогда не отмывал до конца, просто проходя шваброй с водой и дешевым мылом, оставляя разводы. Вокруг суетились люди: зрители, которые пришли посмотреть, как другие ломают друг друга ради денег, которых у них самих никогда не будет; организаторы, которые бегали между столами с бумажками, проверяли списки и вечно кого-то искали; бойцы, такие же, как она, которые стояли в других углах, разминали мышцы, жевали резинку, чтобы не думать о том, что будет через полчаса. Вай смотрела на них краем глаза, не поворачивая головы. Кто-то был крупнее, выше, тяжелее, с бычьей шеей и руками, которые могли сломать кости, не напрягаясь. Кто-то был тоньше, быстрее, с более холодными глазами, которые смотрели на мир с таким же равнодушием, как у неё самой, как будто все, что их окружало, было просто декорацией. Вай перевела взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Кисти были сбитыми, с грубой кожей, покрытой старыми шрамами и свежими синяками, которые еще не успели пожелтеть. Она сжала пальцы в кулак, медленно, не торопясь, почувствовав как мышцы напрягаются, как костяшки выступают под кожей, а тупая боль, привычная, почти уютная, просыпается в суставах, напоминая о том, что она участвует в этих чертовых боях уже достаточно давно. Медленно выдохнув, стараясь, чтобы дыхание было ровным и сердце успокоилось, а мысли не путались, Вай подняла руку и провела пальцами по лицу. Она подумала о Паудер. Мысль о сестре заставила ту сжать челюсть, чувствуя, как сильно желваки напрягаются под кожей. Отводя взгляд в сторону, туда, где стоял организатор, толстый мужчина в грязной рубашке, который что-то записывал в своем блокноте, не поднимая головы, Вай поняла, что больше нельзя задерживаться. Ей следует собраться, отключив все лишнее мысли, чувства, страхи и надежды. Вай встала, оттолкнулась спиной от стены и подошла к краю ринга, чувствуя, как подошвы ботинок касаются бетона, а тело, уставшее, выпрямляется, готовясь к тому, что должно было случиться. Она не смотрела на зрителей, не смотрела на соперника, который уже стоял на другой стороне, разминая плечи. Девушка смотрела лишь на свои руки, на кулаки которые сжимались и разжимались, как будто проверяли, способны ли они бить и выживать. Свет ламп, подвешенных под низким потолком, бил в глаза, выхватывая из темноты лишь круг ринга и размытые фигуры вокруг: лица, руки, блестящие бутылки, которые зрители сжимали в ладонях, пока ждали, когда начнется шоу. Вай шагнула через канаты, и резиновый настил, мягкий и пружинистый, встретил её подошвы привычным, почти уютным толчком. Она сжала руки в кулаки, проверяя, как ложатся бинты — туго, в самый раз, как она любила. Напротив уже стоял соперник. Большой. Тяжелый. С бычьей шеей и плечами, которые, казалось, занимали половину ринга, когда он просто стоял на месте, не делая ни одного лишнего движения. Его лицо, плоское, с разбитым носом и шрамами, которые пересекали щеки и лоб, не выражали ни злобы, ни страха, ни усталости. Мужчина смотрел на неё сверху вниз, с того роста, который был у него от природы, оценивая, сколько ударов ему понадобится, чтобы закончить бой быстро. Гонг ударил, коротко и резко. Девушка шагнула вперед, не дожидаясь, пока мужчина начнет первым. Таким было её правило — никогда не давать противнику времени на разгон. Первый удар пришелся в корпус, в то место, где ребра сходятся к солнечному сплетению, а удар выбивает дыхание, если сделать его достаточно сильно. Её кулак встретил его тело с глухим звуком, ударив в, казалось бы, каменную стену. Рука головореза опустилась на плечо девушки. Удар пришелся в ухо Вай, и где-то внутри разорвался высокий звук, как будто лопнула струна в голове. Она отшатнулась, не удержав равновесия, упав на одно колено, слыша, как вокруг зашумела толпа, как кто-то крикнул что-то одобрительное, а кто-то разочарованное. Она встала, не обращая внимания на то, как дрожит колено, снова шагнув вперед. Следующий удар прошелся ей в лицо. Все, что было перед глазам помутнело. Вай почувствовала, как губа, нижняя, рассеклась о зубы, как кровь, горячая и густая, потекла по подбородку, капая на пол и оставляя на нем темные пятна. Во рту появился неприятный медный привкус. Она ударила в ответ, кулак встретил челюсть мужчина — раз, второй, третий, и каждый раз он просто стоял, как будто девушка била не по телу, а по тяжелой груше. Не смотря на такой ужасный прогресс, Вай не переставала, с каждым разом стараясь бить все сильнее и быстрее, лишь бы нанести хоть какой-то удар на противника. Почувствовав скуку, мужчина ударил снова, желая прекратить жалкие попытки юной девушки на попытку выиграть его. Голова дергается в сторону, боль, острая, как нож, пронзает висок, а в глазах снова темнеет. Вай шагнула в сторону, уходя от его тяжелой руки, нанося удар в бок, туда куда бьют, чтобы соперник не мог дышать и сгибался пополам, теряя способность двигаться и защищаться. Её кулак нашел цель, тут же заставляя мужчину вздрогнуть. В первый раз за весь бой его дыхание сбилось, заставив Вай поверить в себя сильнее. Она ударяла снова и снова, пока мужчина не покачнулся. Его ноги, казавшиеся ранее могучими и сильными, теряют уверенность. Головорез пытается удержать равновесие, но Вай нанесла свой последний удар в челюсть, заставляя того упасть от сотрясения. С тяжелым грохотом его тело встретилось с настилом, и тишина, наступившая на мгновение, была оглушительной. Весь зал задержал дыхание, а все, кто стоял вокруг, смотрели на это, не веря своим глазам — эта девчонка, такая маленькая, хрупкая и избитая, смогла сделать то, что казалось невозможным. Вай стояла, тяжело дыша, прижимая руку к тому месту, где противник ударил её в самом начале, чувствуя как кровь, смешанная с потом, капает с лица на настил. Она не чувствовала триумфа или радости, только лишь пустоту, которая всегда приходила после боя, когда адреналин схлынет, а тело начинает напоминать о себе. Гонг ударил, судья подошел к ней, чтобы поднять руку, чтобы объявить победителя. Казалось бы, теперь она свободна и можно пойти домой с призом. Тело, разбитое и опухшее, кричало, что пора отдохнуть, но Вай понимала, что если остановиться сейчас, когда еще есть силы и когда еще можно, то потом она будет жалеть и ненавидеть себя за то, что не выжала все силы. Через время, сидя в углу раздевалки, прижимая к ребрам мокрое полотенце, которое кто-то из ребят дал ей, когда она вышла с ринга, Вай чувствовала, как каждый вдох отдается острой, пульсирующей болью в том месте, куда пришелся удар. Она поморщилась, зажимая полотенце сильнее, и закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями и убедить себя, что она справится. Дверь открылась, внутрь зашел организатор. — Еще один, — сказал он, — новенький. Он ждет. Сказал, что хочет с тобой. Вай открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. — Скажи ему, чтобы готовился. Организатор усмехнулся и развернулся, чтобы уйти. — Ты крепкая, девочка. Оторвав полотенце от ребер, девушка встала, чувствуя, как тело протестует. Она не слушала, потому что денег, которые она получила за первый бой, было недостаточно, чтобы купить лекарства Вандеру, которые стоили целое состояние, чтобы оплатить учебу Паудер, чтобы закрыть долги, которые накопились за последние месяцы, когда она не могла выходить на ринг из-за травмы, которая заживала слишком долго. Она вышла на ринг второй раз. Затем третий. Четвертый.. Каждый раз она выходила на ринг с абсолютно пустым и безразличным выражением лица, даже если кости предательски ныли от боли. Каждый раз она била, не замечая, как собственное тело превращается в сплошной синяк, ребра трещат при каждом вдохе, правая рука почти не поднимается, а нога, та, которая когда-то была в гипсе, начинает подкашиваться от усталости и боли. Когда последний бой закончился, и соперник, тот, что был пятым по счету, лежал на настиле без движения, Вай стояла, прижав руку к ребрам, чувствуя как ноги дрожат. Кто-то подходит к ней, чтобы поднять её руку и объявить победителем, но она не слышала ничего, кроме гула в ушах и собственного прерывистого дыхания. Девушка вышла из зала, не глядя на зрителей. Организатор, стоявший у выхода, выдал ей пачку купюр, которую Вай взяла не считая, сунув в карман штанин.

***

Ноги привели её сюда сами, без всякого участия разума, без того, чтобы она хоть на секунду задумалась о том, куда они идут и зачем. Тело, уставшее до предела, избитое, почти не слушающееся, знало дорогу лучше, чем голова, до мельчайших поворотов, до каждой выбоины на асфальте, до каждого фонаря, под которым она когда-то проходила, возвращаясь из академии в тот самый короткий, почти забытый период её жизни, когда все казалось иначе. Она не выбирала эту дорогу, даже не думала о ней, просто идя, переставляя ноги, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в ребрах. Ночная тишина Пилтовера отличалась от Заунской так же, как теплая вода отличается от ледяной. Она была мягкой, почти бархатной, без тех резких, рваных звуков, которые наполняли её район даже в самые глухие часы: без криков, без сирен, без грохота заводов, который слышен был даже на расстоянии, без запаха гари и химии, который въелся в стены, одежду и легкие так, что её даже перестали замечать. Здесь, в Пилтовере, воздух был чистым, прохладным, с едва уловимым ароматом цветов, которые росли в садах за высокими стенами. Такие цветы Вай видела только в фильмах или на картинках, потому что в Зауне они не росли, да и в целом не могли, поскольку земля была отравлена, пропитана химией и тяжелыми металлами. Дорога, по которой она шла, была ровной и гладкой, без ям и пробоин, к которым она привыкла, без грязи, которая прилипала к подошвам и тянулась за ней шлейфом. Здесь асфальт был идеальным, как и все остальное, что находилось в верхнем городе. Особняки, возвышались по обеим сторонам улицы, высокие, светлые, с огромными окнами, за которыми горел мягкий свет. Каждый особняк был окружен высокой стеной, такой же, как та, к которой она шла, такой же, как та, что когда-то казалась ей непреодолимой, неприступной, отделяющей её от мира, в который ей не было входа, который существовал сам по себе, по своим законам, правилам, где она никогда не была бы своей. Вай не помнила, когда впервые пришла сюда. Кажется, это случилось через несколько месяцев после того, как их с Кейтлин пути разошлись. Девушка шла, и воспоминания нахлынули на неё. Она вспомнила, как впервые переступила порог этого дома, как её встретили черные доберманы, которые прыгали вокруг Кейтлин, виляя хвостами, и как та, обычно холодная и сдержанная, вдруг стала мягкой, почти беззащитной, позволяя себе улыбаться и смеяться, гладить их и говорить с ними так, как говорят с близкими. Она вспомнила, как сидела на стуле в комнате для гостей, чувствуя себя чужой, неуклюжей, неправильной, как будто она попала в чей-то сон, который не имел к ней никакого отношения. Она вспомнила, как Кейтлин, сидя напротив неё, объясняла ей математику так подробно и терпеливо, как будто говорила с ребенком, который только начинает учиться. Здесь, в Пилтовере, на этих улицах, среди этих высоких домов и идеально подстриженных газонов, она чувствовала себя странно спокойной, почти умиротворенной, как будто все, что её мучило растворялось в воздухе, становясь почти незаметными. Она не знала, почему это место действовало на неё так, почему она продолжала возвращаться сюда снова и снова, когда её тело болело и она не знала, куда идти, что делать, как справиться с тем чувством пустоты, которое накрывало её каждый раз, когда она оставалась одна. Возможно, это была просто привычка, которая возникает, когда ты повторяешь одно и то же действие много раз подряд, пока оно не становится частью тебя. Каждый раз, приходя к особняку Кирамман, она садилась на асфальт у ворот, обнимала себя за плечи, стараясь согреться, и просто сидела, глядя на свет в окнах и на силуэты, которые иногда проходили мимо. Она знала, что это глупо. Вай не должна этого делать, ведь здесь она нарушала свою собственную, внутреннюю границу, ту, которую она установила два года назад, когда решила, что их дружба с Кейтлин больше не имеет значения. Вай остановилась у тех самых ворот, которые видела уже столько раз, что могла бы нарисовать их с закрытыми глазами, каждую деталь, каждый завиток кованого узора, каждую царапину, которая появилась на металле за эти годы. Она прислонилась спиной к холодной поверхности, чувствуя как металл касается её спины через тонкую ткань куртки. Девушка хотела бы сказать, что не думала о Кейтлин, а это место для неё ничего не значило, что она пришла сюда случайно, просто потому что устала и не хотела идти домой, где её ждали тишина и пустота, которые иногда были хуже любой боли. Но она не могла соврать самой себе. Вай знала, почему она здесь. Это место было для неё чем-то вроде убежища, чем-то вроде тайного, личного пространства, где Вай могла позволить себе быть слабой, хотя бы на несколько минут, пока боль не утихнет. Девушка думала о том, как Кейтлин когда-то смотрела на неё, когда они сидели в комнате для гостей, и как в этом взгляде было столько всего, чего она не могла понять, принять и поверить, что это действительно происходит с ней, что кто-то видит её не как бездомную, не как ту, кому нужно помогать из жалости, а как равную, как ту, с кем можно говорить на равных, не боясь осуждения. Тишина ночи, такая же, как всегда, была прервана звуком открывающейся двери. В саду, за теми же самыми воротами, стояла Кейтлин. Она была одета в длинное, теплое пальто, которое едва ли защищало от холода, но она, казалось, не замечала этого. Её внимание сейчас было переключено на то, что сидело у её ворот, избитое, грязное, с разбитой губой и запекшейся кровью на лице, которая уже начала темнеть и отслаиваться. Их глаза пересеклись. Вай почувствовала, как все её тело напряглось, готовясь к тому, что сейчас случится что-то, чего она не могла предсказать. Она не знала, что она увидит в этих глазах, которые когда-то смотрели на неё с таким теплом и нежностью, что она почти забывала, где находится. Она не знала, что скажет, что сделает, как будет объяснять то, что делает здесь, в этом районе, у этих ворот, в такое позднее время, с разбитым лицом и кровью. Кейтлин подошла к воротам. — Вай? Голос Кирамман прозвучал тихо, почти неуверенно, как будто она не верила своим глазам. Она стояла за воротами, в нескольких метрах от того места, где Вай сидела на асфальте, прижимая руки к груди, и смотрела на неё так, будто пыталась понять, не снится ли ей все это, не игра ли её воображения, которое решило подшутить над ней в самый неподходящий момент, когда она меньше всего была к этому готова. Вай видела, как в её глазах мелькает что-то, что она не могла сразу определить: удивление, страх, может быть, даже что-то похожее на боль, хотя девушка не была уверена, имеет ли она право думать, что Кейтлин все еще может чувствовать боль из-за неё и того, что произошло два года назад, когда они перестали общаться. Девушка открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и все, что она могла сделать, это просто смотреть на Кейтлин и чувствовать, как сердце колотится где-то в груди. — Что ты здесь делаешь? И... Что с тобой? — Кейтлин шагнула ближе, вплотную к воротам, её пальцы сжали металлические прутья, — Ты вся в крови... Вай медленно поднялась на ноги, чувствуя, как каждый мускул протестует против этого движения, а боль, которую она старалась игнорировать, становится вдруг слишком яркой и острой. — Я… Я просто… Проходила мимо. — Проходила мимо? — Кейтлин подняла бровь, в её голосе появилась знакомая, немного насмешливая нотка, которую Вай помнила с тех времен, когда они сидели в библиотеке, — В час ночи. В Пилтовере. Сидя у ворот моего дома с разбитым лицом. Ты проходила мимо? Вай опустила взгляд. — Я не знаю. Я просто… Шла. И оказалась здесь. Я всегда так делаю после… После боев. — Боев? — переспросила Кейтлин, голос стал жестче, — Ты дерешься? — Да, — сказала она, поднимая глаза, — Я дерусь за деньги на подпольных турнирах. Кейтлин сжала челюсти. Её пальцы побелели, вцепившись в прутья. — Зачем? — Нужны деньги. Вандеру нужно лечение. Паудер нужна школа. А я… Я не умею делать ничего другого. Только драться. Кейтлин смотрела на неё настороженным взглядом. Вай видела, как Кейтлин переводит взгляд с её лица на её руки, на одежду, на разбитую губу, на синяк под глазом, который уже начал расплываться, становясь фиолетовым, и как в этом взгляде было то, что заставляло её чувствовать себя одновременно и защищенной и совершенно беззащитной. — Тебе нужно зайти внутрь, — сказала Кейтлин, голос её, хотя и звучал ровно, был твердым, не терпящим возражений, — Ты не можешь оставаться здесь на улице, так еще и в таком состоянии. Родителей нет дома, они на мероприятии и вернутся не скоро. Так что... Идем. Она открыла ворота, те со скрипом, который в тишине ночи показался оглушительным, разошлись в стороны, открывая проход. Кейтлин сделала шаг назад, освобождая место, глядя на Вай с выражением, которое не оставляло сомнений в том, что она не примет отказа и не позволит ей просто уйти, как она сделала раньше. Вай стояла, не двигаясь, чувствуя как холодный ветер касается её лица. Она смотрела на Кейтлин, на её волосы, которые были распущены и лежали на плечах мягкими волнами, на её длинное пальто, которое, казалось, было слишком легким для такой холодной ночи, на её руки, которые она сложила перед собой, как будто пыталась согреть их, хотя, возможно, она просто не знала, куда их деть. — Зачем тебе это? — Спросила она наконец, — Я не хочу тебя впутывать в свои проблемы, я... — Ты уже здесь, — перебила её Кейтлин, — Ты сидишь у моего дома, вся в крови, и говоришь мне, что не хочешь меня впутывать? Это немного поздно для таких заявлений, тебе не кажется? Вай хотела возразить и сказать, что это не её дело, но слова застряли в горле. — Идем, — повторила Кейтлин, делая шаг вперед, сокращая расстояние между ними, — Хватит стоять на холоде. Ты замерзнешь, а у тебя и так вид, будто тебя только что сбила машина. Если хочешь, мы можем поговорить, ну, или ты можешь просто посидеть в тепле и отдохнуть. Но стоять здесь и смотреть на меня так, будто я призрак уж точно не вариант. Вай почувствовала, как что-то внутри неё сломалось. Та самая стена, которую она строила два года дала трещину, сначала незаметную, почти невидимую, а потом все более глубокую, пока не стало ясно, что она больше не может держать себя в руках. Девушка сделала шаг, её ноги, которые казались такими тяжелыми и непослушными, подчинились, позволяя ей переступить порог ворот и оказаться на территории, где все было по-другому, где воздух казался еще чище, а свет мягче. Они прошли через сад, который был таким же ухоженным, как и все вокруг, с аккуратно подстриженными кустами, которые росли вдоль дорожек, а также клумбами, на которых уже начали появляться яркие цветы. Девушка шла, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в теле, как каждый вдох дается с трудом, а холодный воздух обжигает её легкие. Кейтлин шла рядом, иногда бросая на неё короткие взгляды, которые были просто изучающими, как будто она пыталась понять, что происходит, как она оказалась в таком состоянии, что привело её сюда, в этот район, к её дому, так еще и в этот час. Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, отрезая их от всего того, что осталось за порогом этого дома. Вай стояла в прихожей, чувствуя, как теплый воздух окутывает её, пробираясь под одежду, от чего контраст между ледяным ветром снаружи и мягким теплом внутри делает её более уязвимой. Она смотрела на свои руки, грязные и в ссадинах, чувствуя себя чужой в этом доме. Кейтлин сняла пальто, аккуратно повесив его на вешалку, поворачиваясь к девушке. Её взгляд скользнул по фигуре Вай, оценивая ситуацию. — Раздевайся. Я принесу аптечку. Вай кивнула, чувствуя, как усталость накрывает её с новой силой, лишая способности спорить. Она медленно стянула куртку, чувствуя слабую боль от того, как ткань касалась её ран. Кейтлин вернулась через несколько минут, неся в руках аптечку. Она поставила её на столик рядом с диваном и жестом указала Вай на место. — Садись. И дай мне руки. Вай опустилась на диван, мягкая обивка приняла её тело, поддерживая и позволяя расслабиться. Она протянула руки, чувствуя, как они дрожат, а пальцы, которые еще недавно сжимались в кулаки и наносили удары, теперь слегка дрожали. Кейтлин села напротив, открыв аптечку. Длинные и ухоженные пальцы начали обрабатывать её ссадины, аккуратно, почти невесомо, стараясь не приносить еще больше боли. Вай смотрела на её руки, на то, как они двигаются, как они накладывают пластырь на разбитую костяшку, а затем осторожно очищают ранку на её щеке, чувствуя, как внутри сжимается ком. — Зачем ты вообще помогаешь мне? — Спросила она, — Я понимаю, что ты человек, что не оставит другого страдать, но... После всего, что было между нами... После того, как я на тебя накричала и ушла, не оглянувшись, ты должна меня ненавидеть. Кейтлин замерла, пальцы остановились на полпути к следующей царапине. — Я не ненавижу тебя. Я никогда тебя не ненавидела. Я злилась, да, мне было больно, тоже да, но ненависти никогда не было. — Тогда почему ты молчала? Кейтлин опустила взгляд. Руки, которые еще секунду назад были такими уверенными, опустились на колени, сжимая платок, который она держала в них. — Мы серьезно будем обсуждать это сейчас? — Да. Уж прости, что выбрала такой, казалось бы, подходящий момент для разговоров по душам. Нам все равно надо решить этот двухлетний гештальт, как бы не хотелось, ведь тогда мы были детьми, действующие на эмоциях. Раз ты притащила меня к себе домой, то будь готова к тому, что не все будет так благоприятно, как тебе хотелось бы, даже разговор. Сидеть и дальше притворяться, что мы не чувствуем обиды на друг друга и каждый раз отводить взгляд в сторону, лишь бы не пересекаться глазами тоже не дело, знаешь ли. — Ты конечно права, но... — Кейт, — прерывает её Вай, — без но. Прошу, давай поговорим. Я устала. Ты, возможно, тоже. Объясни мне снова, почему ты молчала. В тот день я не дала тебе высказаться полностью. Вздыхая, Кирамман наконец то поднимает взгляд на девушку. Челюсть слегка сжимается, показывая, насколько нынешний диалог приносил ей дискомфорт. — Я испугалась, ладно? Я не знала, как тебе сказать. Моя мать сказала, что если я продолжу общаться с тобой, то я буду недостойна носить имя Кирамман, по крайней мере, так я поняла её намеки. По мнению матери, наша с тобой дружба была мне вредоносна, делая меня слишком... Легкомысленной... Это противоречило наставлениям и другим высокопоставленным семьям, особенно учитывая тот факт, что я дружу с человеком из нижнего города. Такое могло сильно повлиять на репутацию Кирамман, дав нашей семье неподобающие слухи, которые дали бы определенное клеймо на нашу фамилию. Моей матери не нравилась эта затея, поэтому она дала мне неделю на раздумья. Либо я прекращаю с тобой общение, либо... Думаю, ты сама уже догадываешься. Какой бы дорогой дочерью для неё я не была, она бы закрыла меня в коконе еще сильнее, не дав даже вымолвить слова. Я... Я правда не знала, что делать. Кейтлин ненадолго замолкает, давая себе передышку. Язык уже начинал заплетаться, делая её речь чуть запутанной и рваной, даже если она старалась следить за построением. — Я не хотела тебя терять, — продолжила она, голос предательски дрогнул, — Но я не знала, как сохранить нас обеих. Я боялась, что если я скажу тебе о её ультиматуме, ты пойдешь к ней и начнешь с ней спорить. Или что ты просто уйдешь, потому что я не стою того, чтобы из-за меня терять все. Я думала, что если я промолчу, то успею найти какой-то способ в одиночестве и никто не пострадает, но я не находила и каждый день ждала, когда ты спросишь меня, что происходит. Вай слушала, чувствуя, как внутри неё закипает старая злость, смешанная с той же болью, которую она чувствовала тогда, два года назад. Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, делая глубокий вздох, дабы успокоиться. — Ты должна была мне сказать. Ты не имела права заставлять меня гадать, что происходит, ты не имела права просто молчать и смотреть, как я сгораю от неизвестности. Я думала, что я тебе не нужна, что ты просто используешь меня, чтобы заглушить свою скуку, что я была для тебя просто развлечением, пока ты ждала, когда твоя мать разрешит тебе жить своей жизнью. — Я знаю... Я знаю, что я должна была сказать тебе. Я знаю, что я позволила страху управлять мной, но я не хотела терять тебя, Вай. Пойми. Ты была единственным человеком, который видел меня настоящую, а не обычную наследницу, которая обязана быть идеальной и вечно послушной куклой. Я боялась, что если ты узнаешь, что я слаба, как я боюсь свою мать, как я не могу принять простого решения, то ты просто отвернешься от меня, как делали все. Поговорить? Да, безусловно, мне стоило сделать это в первый же день, и мне жаль, что я поняла это только спустя годы. Вай смотрела на неё, чувствуя, как злость начинает угасать. — Знаешь, я ведь тоже повела себя как последняя тварь, — сказала она наконец, — вместо того, чтобы попытаться быть более спокойной и не давать своему гневу управлять собой, я накричала на тебя и думала только о своих собственных чувствах. Мне не следовало кричать на тебя, не следовало говорить какую-то ересь по поводу масла и воды, да и делать виноватой в этом только тебя. Стоило хотя бы дослушать и быть более понимающей подругой, а не зацикливаться только на собственной обиде. — Мы обе сделали ошибки. Но это не значит, что мы должны продолжать наказывать себя за это. Вай кивнула, чувствуя, как слезы, которые она сдерживала так долго, наконец-то прорываются наружу, стекая по её щекам, оставляя мокрые следы на её коже. Кейтлин протянула руку, вдруг накрывая ладонь Вай, сжимая её. — Я хочу извиниться, — сказала Кейтлин, — За то, что я не сказала тебе правду сразу, что я позволила тебе думать, что ты мне не нужна и за то, что я не боролась за нас. Дружба с тобой была для меня очень важна, и мне жаль, что я разрушила её подобным образом. — Ты не должна была бороться за нас... Мы обе должны были. Я ведь тоже не боролась, решив, что сдаться будет намного проще. Они сидели в тишине, чувствуя как груз, держащий их за плечи, наконец-то утихает, спадая, позволяя спокойно выпрямиться и вздохнуть полной грудью. Вай чувствовала как боль, которая мучила её весь вечер, становится меньше, а холод, который проник в её тело, отступает, уступая место теплу, которое исходило от присутствия Кейтлин и прикосновения её рук. — Знаешь, — сказала Кейтлин, — мы неплохо справляемся с разговорами, когда не кричим друг на друга. Вай усмехнулась. — Может быть, нам даже стоит научиться делать это чаще. — Мир? — Да пошла ты. Конечно, мир. Но если ты еще раз начнешь качать меня на своих эмоциональных качелях, я приду к твоим воротам и буду кричать, пока ты не выйдешь. Кейтлин рассмеялась. — Договорились. Но если ты еще раз появишься у моих ворот в таком виде, я заставлю тебя рассказать мне все, что случилось, и не отпущу, пока ты не закончишь. — Это будет сложно. Я не очень люблю говорить о себе. Но ради тебя, возможно, попробую. — Тупица. — А что? Нельзя сказать что-нибудь милое? Мы два года дулись как дети, притворяясь, что нас не существует друг для друга, а теперь ты смеешь называть меня тупицей, когда я всего лишь пытаюсь быть вежливой! Нечестно, кексик. — И снова это дебильное прозвище. За два года могла придумать новое. — А это тебе чем не устраивает? — Всем, оно уже неактуально. — А как бы ты хотела, чтобы я тебя называла? — Ну, не знаю, уж точно не кексиком. Вай призадумалась, свободной рукой почесывая затылок. — Хм-м, ну, как насчет мангуста? — Мангуст?! — Так точно, богатенький и явно не в себе. — Это еще тупее, лучше называть кого-то кексиком, чем животным. Это ведь даже не мило. Можно назвать кого-то котиком или щеночком, но уж точно не так. — Но согласись, ты похожа на мангустов. — Чем?! — Ну-у, не знаю, мне просто так кажется. Ты стоишь как спичка прямо как они. А, ну, еще у них длинная мордочка, прям как у тебя. — Тогда ты самая настоящая вонючая псина. — Эй, ты оскорбляешь меня! И их! Собаки милые. — Это одно, а ты бродяжка. — Вот оно как, помирились, а ты уже начинаешь разделять нас на классовые виды. Тебе не стыдно? Вдруг я окажусь с бешенством? М? Возьму, укушу тебя, а ты потом будешь мучаться от боли и в конечном итоге умрешь. — Это угроза? — Вполне. — Пф. Ладно прости, это было слишком грубо. — Забей, мне даже нравится. Мы совсем как леди и бродяга. Я уличная дворняга, а ты домашняя собачка, у которой есть абсолютно все те условия, которых нет у меня. Искра, буря, безумие! И вот, теперь мы вместе, только если у тех была любовь, то у нас самая настоящая дружба. Вай усмехается, приподнимая одну бровь выше, и несмотря на тяжесть, приподнимает ладонь Кейтлин, которую она держала в своей руке. — Самое глупое сравнение, которое я слышала, — произнесла Кейтлин, наконец-то освобождая свою руку из хватки Вай, — но в нем что-то есть. — Конечно есть. Так вот, мы слишком быстро сменили тему. Как мне лучше стоит тебя называть? Кексик, мангуст? О, может быть леди? Ваше величество? Госпожа Кирамман? — Господи, достаточно просто Кейтлин, зачем такие замудренности... — Мне это важно! Я даже Паудер редко по имени называю, она у меня всегда пушинка. — Тогда давай старую кличку... Лучше так, чем какой-то мангуст. Но не думай, что тебе, со связи с нашим перемирием, можно будет меня так на постоянке называть! Просто Кейтлин. Можно Кейт. — Ладно-ладно, услышала тебя, кексик. Постараюсь быть прилежной. Вай улыбнулась. Она смотрела на Кейтлин, чье лицо, хоть и хранило следы недавнего напряжения, было расслабленно, а в глазах уже появлялся тот самый знакомый блеск, который она так хорошо помнила, и чувствовала, что этот момент, несмотря на всю его неловкость и странность, был именно тем, что ей было нужно за долгое время одиночества. — Я, наверное, впервые за последние два года чувствую себя почти нормально. Не считая того, что все тело болит и я выгляжу так, будто меня переехал поезд. Кейтлин усмехнулась, поднимаясь с места и поправляя край своей одежды, которая слегка сбилась во время обработки ран. — Ты и впрямь выглядишь так, будто тебя переехал поезд. Но, к счастью, я умею приводить людей в порядок, даже если они выглядят как жертва крушения. Она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, и жестом показала Вай следовать за собой. — Идем. Тебе нужно помыться и переодеться. Ванная на втором этаже, я покажу. И, пожалуйста, постарайся не залить все водой, а то уборщица, которая приходит по вторникам, точно убьет меня. Вай поднялась с дивана, чувствуя, как каждый мускул протестует против этого движения, и медленно, стараясь не шататься, пошла за Кейтлин. Лестница, широкая и устланная мягким ковром, казалась бесконечной, но девушка переставляла ноги, стараясь не отставать, чувствуя, как свет ламп, висящих на стенах, согревает её. — А у вас тут красиво, — сказала она, оглядываясь по сторонам, отмечая высокие потолки, картины в золотых рамах, которые висели на стенах, и изящные статуэтки, стоящие на тумбочках, — Чувствуется, что тут живут богатые люди. Даже пахнет по-другому. — Что значит по-другому? — Ну, не знаю, — пожала плечами Вай, пытаясь подобрать слова, — У нас в Зауне пахнет гарью, сыростью и дешевым пивом. А здесь пахнет чем-то цветочным, как будто кто-то разлил духи по всему дому. Кейтлин остановилась у двери, которая вела в ванную и открыла её, пропуская Вай внутрь. — Это сирень. Мама любит, чтобы в доме всегда пахло сиренью. Говорит, что это успокаивает нервы, но, честно говоря, я уже привыкла и почти не замечаю. Ванная комната была просторной, выложенной светлым мрамором, с огромной ванной, которая стояла у стены, и с зеркалом во всю стену, в котором отражалось её разбитое, уставшее лицо. — Ты выглядишь ужасно, — сказала Кейтлин, стоя в дверях и наблюдая за ней, — Но это поправимо. Вода горячая, там есть мыло, шампунь, полотенца. Я оставлю тебе одежду на столике, что находится слева от выхода из ванной, она чистая. Если честно, было глупо обрабатывать раны, чтобы потом ты это все смывала... Но, я считаю, что повторение мать учения, обработаем еще раз, для двойного эффекта. И, пожалуйста, не вздумай сбежать через окно. Вай усмехнулась, хотя улыбка вышла кривой из-за разбитой губы. — А ты знаешь меня. Я люблю драматичные побеги через окна. Но, наверное, сегодня я воздержусь. Слишком больно прыгать. Кейтлин улыбнулась в ответ. — Хорошо. Я буду внизу, приготовлю что-нибудь поесть. Не задерживайся слишком долго, а то суп остынет. Она закрыла дверь, Вай осталась одна в этой огромной, светлой ванной, чувствуя, как тишина обволакивает её с ног до головы. Девушка разделась. Открыв кран, она тут же встала под горячую воду, что тут же потекла по её телу, смывая грязь, кровь, усталость, оставляя после себя только чистоту и странное, почти забытое чувство покоя. Вай стояла под струями воды, закрыв глаза, и думала о том, как же странно устроена жизнь, как она может привести тебя к человеку, которого ты считала потерянным, как она может дать тебе второй шанс, когда ты уже и не надеялась на него, как она может заставить тебя почувствовать себя живой, даже когда ты была уверена, что все чувства уже умерли внутри тебя. А ведь действительно странно. Два года она делала вид, что этот человек чужой для неё, а теперь она моется в её душе. Если бы Вай знала, что будет настолько легко, она бы сразу поговорила с Кейтлин и решила вопрос, нависающий над ними все это время. Но, безусловно, гордость и гнев, что тогда полностью забил разум маленькой Вай, была выше, чем попытка полностью позволить другому человеку высказать свою позицию и понять её. Когда она вышла из ванной, закутанная в мягкое, пушистое полотенце, она почувствовала себя почти новой. На столике, о котором говорила Кейтлин, лежала простая одежда: длинная футболка, спортивные штаны, теплые носки. Взяв её, Вай вернулась обратно в ванную, быстро одевшись. Девушка спустилась вниз, найдя Кейтлин на кухне, которая стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Аромат, который витал в воздухе, был таким теплым и домашним, что у Вай перехватило дыхание. — Ты пахнешь как наша старая соседка, — сказала она, садясь за стол и чувствуя, как деревянная поверхность, гладкая и прохладная, касается её рук. Кейтлин обернулась, на её лице появилась улыбка. — Надеюсь, эта соседка хорошо пахла, а не как старая, забытая шкатулка с валерьянкой. — Она пахла пирогами, поэтому тебе повезло. Очень даже приятный запах. Кейтлин поставила перед ней тарелку с супом, который выглядел так же аппетитно, как и пах, и села напротив, уперевшись подбородком на ладонь. — Ешь. Тебе нужно восстановить силы. И тогда мы поговорим о том, что тебя привело сюда сегодня. Вай взяла ложку и сделала глоток. Суп был вкусным, таким же приятным, как и весь этот вечер. — Кстати, — сказала Кейтлин, когда Вай уже почти доела, — я хотела спросить тебя кое о чем. Это связанно с долгами. Ты говорила, что у тебя есть проблемы с деньгами. Сколько ты должна? Вай замерла, ложка застыла на полпути ко рту. Она не ожидала этого вопроса, по крайней мере, не была готова к нему именно сейчас, но, глядя на Кейтлин, на её серьезное, заботливое лицо, она поняла, что не может солгать или притвориться, что уже забыла об этом. — Примерно... Сотня, кажется, — сказала она тихо, опуская взгляд, — Может, больше. Я сбилась со счета. Вандер болеет, лечение дорогое, а Паудер... ей нужны краски, тетради, иногда я не могу ей этого дать. Я беру, где могу, и отдаю, когда есть. — Сотня, — повторила она, — Это не маленькая сумма, но я могу помочь. Вай резко подняла на неё глаза. — Нет! Нет, я не могу взять у тебя деньги. Это неправильно. Ты и так слишком много для меня сделала. — Вай, — останавливает её Кейтлин, — Я предлагаю не тебе, а твоей семье. Вандеру и Паудер. Это не подарок, а помощь, которую ты можешь вернуть мне, когда сможешь. Без процентов и без обязательств. — А как же твоя мама? — Ну, она в любом случае должна будет когда то узнать, что мы с тобой снова вернули общение. Сейчас она уважает и одобряет то, что я делаю, можно сказать, что мы окончательно нашли общий язык и перемирие. Да, конечно, она будет не рада, но она обязана принять мой нынешний выбор в друзьях и в тех действиях, что я предпринимаю. Хочу оплатить твой долг - оплачу, хочу дружить с тобой снова - буду. Я и так потратила два года своей жизни на притворство, что все хорошо и я ни в чем не нуждаюсь. — Ты слишком добра для этого мира... Ты знаешь это? Кейтлин улыбнулась, слегка посмеиваясь. — Может быть. Но я знаю, что ты бы сделала то же самое для меня, если бы могла. Так что позволь мне сделать это для тебя. Слово Кирамман закон. Кейтлин поднялась из-за стола, убирая пустую тарелку и ложку Вай, направляясь к раковине, чтобы сполоснуть посуду. Вода потекла из крана, её шум наполнил кухню, нарушая тишину, которая повисла между ними. Вай сидела за столом, чувствуя, как сонливость, которая была где-то на периферии, начинает накрывать её с новой силой. — Пойдем, — сказала Кейтлин, вытирая руки о полотенце и поворачиваясь к ней, — Я покажу тебе комнату. Быстренько обработаем тебя снова и ляжешь спать. Вай поднялась, чувствуя, как ноги слушаются её немного лучше, чем раньше и пошла за Кейтлин. Кирамман остановилась у двери, которая была приоткрыта, оттолкнув её, она впускает Вай в комнату. Это была небольшая, но уютная спальня с широкой кроватью, застеленной свежим бельем, с мягким ковром на полу и с высоким окном, за которым виднелся темный, усыпанный звездами Пилтоверский небосвод. Девушки, не теряя времени, обустроились. Кейтлин, что следом за собой принесла аптечку, повторно обработала ссадины, которые успели после душа чуть подсохнуть, но все еще выглядели болезненно, аккуратно накладывая новые пластыри на те места, где кожа была повреждена. Когда Кейтлин закончила, она отступила на шаг, оценивая свою работу, коротко кивнув, как будто подтверждая, что все сделано правильно и Вай может идти отдыхать дальше. Чувствуя, что дело сделано, Кейтлин направляется к двери. — Сладких снов. — Ага... Тебе того же. Она закрыла дверь, оставляя Вай одну. Та услышала, как её шаги, тихие и уверенные, удаляются по коридору. Вай подошла к кровати, коснулась прохладной поверхности белья, сразу почувствовав, как собственные ноги подкашиваются, как сон, который она так долго отгоняла, наконец-то накрывает её, заставляя забыть о той грязи, которая была за порогом этого дома. Она легла, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую свежестью и легким ароматом лаванды, тут же почувствовав как проваливается в глубокий, спокойный сон.

***

Вай открыла глаза, чувствуя, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь легкие занавески, касаются её лица, согревая его. Она лежала, глядя в белый потолок, чувствуя, как её тело, которое вчера было таким разбитым, сегодня ощущается живее. Эта ночь в теплой, чистой постели, в тишине этого дома, казалось бы, вылечила её лучше, чем любые лекарства. Девушка села на кровати, чувствуя, как простыни касаются её кожи, как улыбка, которую она не могла сдержать, расплывается по её лицу, делая её счастливой. Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Кейтлин. — Проснулась? — спросила она, заходя в комнату, голос был тихим. Вай кивнула, чувствуя, как её улыбка становится шире. — Доброе утро. Кейтлин подошла к кровати и остановилась, слегка нервно переплетая пальцы. — Слушай, родители вернулись под ночь, так что нам повезло, что они были слишком уставшими, чтобы заглядывать в гостевую комнату. Смысла, конечно же, не было, но шансы все равно были. Тебе следует уйти, пока они не проснулись. Вай вздохнула, чувствуя как улыбка спадает с лица. Она кивнула, стараясь не показать, что это сообщение задело её больше, чем она ожидала. — Я понимаю, — сказала она, поднимаясь с кровати и чувствуя, как ковер касается её босых ног, — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Она торопливо оделась, чувствуя, как каждая вещь, которую она надевала, была ей чуждой. — Если что, — сказала Кейтлин, следуя за ней к двери, — встретимся в школе. — Ага. — Тогда увидимся, — сказала девушка, открывая дверь и пропуская другую в прихожую, — Будь осторожна. Вай кивнула, чувствуя, как ноги несут её к выходу, проходя через ворота, которые вчера казались такими непреодолимыми. Она шла по пустым, утренним улицам Пилтовера, чувствуя, как солнечный свет согревает её, а улыбка, что снова появилась на лице, делает её почти живой. Девушка думала о том, что произошло. Это было так быстро и сумбурно, сначала Вай сидела у ворот Кейтлин, такая разбитая и потерянная, а затем она уже сидела у неё дома, покормленная, умытая и обработанная. Но в этом потоке мыслей вдруг появилась та, которая заставила её замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться. Паудер. Паудер осталась дома одна, наверное, не спала всю ночь, выжидая её и слушая каждый шорох, который мог означать, что сестра вернулась. Паудер, которая так и не получила от неё никаких вестей, наверняка распереживалась по поводу того, где и в каком состоянии сейчас находиться её сестра, если она вообще жива. — Блять, — выдохнула Вай, чувствуя, как паника начинает подниматься внутри неё, заставляя сердце биться быстрее, — Вот дерьмо! Вай тут же побежала. Её ноги, которые вчера казались такими слабыми, за ночь набрались сил, неся девушку быстро, почти легко. — Вот я идиотка!