Summary of feelings

Комната Джейса Талиса была тем местом, где хаос не просто терпели, а почти культивировали, возводя его в ранг жизненной философии, основополагающего принципа бытия, которому следовали неукоснительно, даже не отдавая себе в этом отчета. На письменном массивном столе, когда-то явно дорогом, а теперь покрытом сетью царапин, въевшимися пятнами от паяльной кислоты и обгоревшими отметинами, оставшимися после особо неудачных экспериментов, теснились останки технических амбиций: шестеренки разных размеров, сваленные вперемешку в жестяной банке из-под печенья, провода, свитые в запутанные клубки, напоминающие перепуганных змей, которые пытались спрятаться друг за друга, спасаясь от паяльника, что дымился на подставке, источая характерный, въедливый запах канифоли, смешанный с ароматом горелого пластика и еще чего-то неуловимого, химического, отчего у неподготовленного человека начинала кружиться голова. На подоконнике выстроилась стопка грязных кружек — три, четыре, пять, кто их считал, эти кружки, кто помнил, что из какой было выпито в последний раз, и когда эту посуду вообще мыли в последний раз, если вообще мыли и признавали сам факт существования мытья посуды как необходимого, неотъемлемого этапа человеческого существования. На одной из них, самой дальней, засохшая чайная заварка превратилась в твердую, почти каменную корку, которую можно было бы изучать археологам будущего как образец быта Пилтоверского подростка, если бы, конечно, эти археологи нашли способ проникнуть в комнату, не споткнувшись о груду спортивных кроссовок, сваленных у двери в живописном, почти художественном беспорядке, где каждая пара, казалось, боролась за право быть самой грязной, замызганной и не соответствующей безупречному образу успешного, популярного, вечно улыбающегося Джейса Талиса, который на людях сиял, как начищенная монета, а дома позволял себе потихоньку ржаветь в тишине, одиночестве и в компании разобранных моторчиков и наполовину прочитанных технических журналов, страницы которых были испещрены пометками на полях, то ли формулы, то ли просто каракули, то ли попытка поймать мысль, которая ускользала, не желая подчиняться логике, не желая встраиваться в те самые стройные, идеальные системы, которые так любила выстраивать вокруг себя Кейтлин Кирамман. Стены комнаты были почти полностью скрыты за плакатами баскетболистов в прыжке, застывшие на пике своего полета, словно они бросили вызов гравитации и победили, хотя бы на том самом снимке, где мяч уже оторвался от пальцев, но еще не достиг кольца, и время замерло в том самом сладком, напряженном ожидании, которое Джейс любил больше всего на свете, больше побед, аплодисментов и даже того момента, когда его прототипы начинали работать без сбоев, издавая ровный, успокаивающий гул. Рядом с баскетболистами висели сложные схемы, почти нечитаемые для непосвященного, переплетения линий, стрелок, символов, которые складывались в какую-то свою особую, понятную только истинным людям красоту. Эти схемы, распечатанные на дешевой, сероватой бумаге, были заляпаны кофе, изрисованы красной ручкой, местами разорваны и склеены скотчем, но в них, в этом хаосе пометок и исправлений, жила та самая мысль, которую Джейс пытался поймать и приручить, заставив работать на него, как заставляют работать непослушный механизм, вкладывая в него всю свою волю, терпение и всю веру в то, что рано или поздно шестеренки встанут на свои места, зажужжат, завращаются, и мир станет чуточку лучше, правильнее и больше похожим на тот идеальный чертеж, который он вынашивал в голове, но никак не мог перенести на бумагу без искажений, ошибок и тех самых досадных промахов, которые Виктор называл "избыточной самоуверенностью в сочетании с полным отсутствием базовых навыков". Кровать, застеленная мятым, давно не глаженым покрывалом, прижавшись изголовьем к стене, на которой кто-то, явно не сам Джейс, потому что его почерк был другим, более размашистым и небрежным, написал фломастером "до луны и обратно". На помятой подушке, хранившей следы головы, которая проводила на ней слишком мало времени, потому что ночи часто уходили на работу, чертежи и бесконечные попытки понять, почему механизм отказывается работать, даже когда все расчеты верны. Пол, который когда-то, наверное, был деревянным, сейчас почти полностью скрывался под ворохом исписанных, испечатанных, измятых, разорванных и склеенных обратно бумаг, и среди них, как редкие островки порядка, стояли детали от какого-то старого мотора, который Джейс когда-то выпросил у соседа, работавшего в автомастерской, и так и не смог заставить работать, но и выбросить не решился, потому что детали были красивыми и блестящими, отполированными временем и работой, пахнущими маслом и металлом. Воздух в комнате был густым, насыщенным ароматами паяльной кислоты, старой бумаги, пыли, которая скапливалась годами, потому что вытирать её было некогда, потому что были дела поважнее В этой затхлости, смешивающей запахи, было что-то уютное, говорящее о том, что здесь живет человек со своими странностями, но с любовью к механизмам и баскетболу, к чертежам и бессонным ночам, к Виктору и его бесконечному сарказму. Посередине этого творческого хаоса, словно островок относительного порядка, стоял их проект: гидравлический усилитель. Ну, то, что от него осталось после трех недель проб, ошибок, мелких неудач и одного небольшого пожара, о котором Джейс запретил упоминать в присутствии его матери. Конструкция была некрасивой. Виктор, который привык к эстетике точных линий и симметричных форм, каждый раз, глядя на неё, испытывал легкую, почти физическую боль. Трубки, выгнутые под странными, нефизиологичными углами, крепления, сваренные явно наспех, кое-где висели на честном слове и изоленте, которую Джейс намотал в три слоя для надежности, как он выражался. Металлические детали блестели в одних местах и были покрыты легкой, въевшейся грязью в других. Резервуар для жидкости, в прошлой жизни служивший, кажется, банкой для оливок, был прикручен к основанию парой явно неподходящих по размеру болтов. — Ну, — Джейс плюхнулся стул, что тут же скрипнул под ним, — если эта штука заработает, я назову её в твою честь. Виктор, стоявший рядом с костылем, опираясь на край стола, посмотрел на конструкцию с выражением, в котором сомнение смешивалось с привычной, почти профессиональной безнадежностью. — Тогда готовься назвать её в чью-то чужую честь, — сказал он, дотягиваясь до одной из трубок и легонько покачивая её, — Это крепление отвалится при первом же запуске. Как в прошлый раз. — В прошлый раз я перегрел систему, а в этот раз я учел ошибки. — Ты учел ошибки? Ты, который на прошлой неделе попытался припаять резистор к источнику питания, перепутав полярность, и устроил фейерверк, какой не снился даже новогоднему Пилтоверу? — Это был тест, — невозмутимо ответил Джейс, откидываясь на спинку стула, который снова жалобно заскрипел, — На прочность. Компоненты должны быть готовы к экстремальным условиям. — Компоненты должны быть готовы к тому, чтобы не поджаривать твои пальцы, — парировал Виктор, осторожно присаживаясь на второй стул, стоявший у стены, и вытягивая больную ногу вперед, чтобы дать ей хоть немного отдохнуть, — Но ты прав. На этот раз у нас есть хоть какой-то шанс. Если, конечно, ты не решишь снова импровизировать с материалами. — А в чем проблема с материалами? Те трубки, которые ты предлагал, стоят как крыло от аэрокогтя. У меня бюджет, Вик. Не у всех папа владелец шахты. — У тебя папа инженер, а у меня папа работал в шахте. Так что не надо мне про бюджеты. Джейс замолчал, осознав, что сказал что-то не то. — Ладно, извини. Я не… В общем, давай просто сделаем это. — Давай. Несколько минут они работали молча. Виктор проверял соединения, подкручивая болты тонкими, быстрыми пальцами, которые двигались с той уверенной точностью, что дается только тем, кто привык доверять своим рукам больше, чем глазам. Джейс тем временем возился с насосом, пытаясь выставить давление, и что-то бормотал себе под нос, то ли ругательства, то ли молитвы, то ли техническую документацию, которую он, по счастью, выучил наизусть, потому что читать при таком освещении было невозможно. — Слушай, — вдруг сказал Джейс, не отрываясь от своего занятия, — У тебя как вообще? Все нормально? — В каком смысле? — Ну, в обычном. Как жизнь? Что нового? Ты последнее время какой-то… Не знаю… Задумчивый. Даже для тебя. Виктор на секунду замер, потом продолжил крутить гайку. — Задумчивый? Я всегда задумчивый. Это мое естественное состояние. Как у тебя вечная спешка и склонность к саморазрушению. — Я серьезно, — настаивал Джейс, откладывая гаечный ключ и поворачиваясь к другу, — Ты редко стал выходить. В школе почти не разговариваешь ни с кем, кроме меня. Даже с тем парнем из параллели, с которым вы обсуждали квантовую физику, и то перестал общаться. — Его теория была ошибочна, — сухо ответил Виктор, — Я не вижу смысла тратить время на разговоры с людьми, которые не понимают базовых вещей. — А как же я? — спросил Джейс, в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная обида, которую он тут же замаскировал шутливой интонацией, — Я тоже не понимаю базовых вещей, но ты же со мной разговариваешь. — Ты - особый случай, — Виктор наконец поднял глаза, и его взгляд встретился с взглядом Джейса, — Ты хотя бы признаешь свое невежество и умеешь слушать. Иногда. Когда не болтаешь без умолку. — Я не болтаю без умолку! Ладно, болтаю... Но я же интересуюсь! Мне правда важно, как у тебя дела. — Дела? — Виктор снова вернулся к гайке, делая вид, что все его внимание приковано к этому крошечному, незначительному действию, — У меня дела нормально. Учеба, проекты, редкие прогулки. Ничего нового. Жизнь течет своим чередом. Монотонно, но предсказуемо. Мне это нравится. — Тебе нравится монотонность? Ты - человек, который спорит с учителями на уроках и доказывает, что их методы устарели. — Это не монотонность, а принципиальность. Есть разница. — Какая? — Монотонность - это когда каждый день похож на предыдущий, и ты знаешь, что будет завтра, послезавтра и через месяц. Принципиальность - это когда ты каждый день доказываешь одно и то же разным людям, потому что они слишком глупы, чтобы понять с первого раза. Это разная степень безнадежности. Джейс громко засмеялся, от души. — Ты невозможен, — сказал он, качая головой, — Я спрашиваю, как ты, а ты мне про безнадежность человечества. — Потому что безнадежность человечества не зависит от моего самочувствия, — парировал Виктор, — А мое самочувствие, как ни странно, зависит от безнадежности человечества. Замкнутый круг. — Философ. Несколько минут они снова работали в тишине. Виктор закончил с гайками и переключился на проверку манометра, то и дело поглядывая на показания. Джейс тем временем начал собирать гидравлическую жидкость, осторожно переливая её из одной емкости в другую. — А ты заметил, — сказал он вдруг, не поднимая головы, — как странно, что мы это делаем? Двое парней сидят в комнате, пахнут маслом и потом, собирают какую-то фигню, которая, может, и не заработает. А в это время наш ровесник уже управляет компанией или... Не знаю, женится. Глупо, конечно, в таком раннем возрасте, но разные семьи бывают. — Или умирает от болезни, которую вовремя не диагностировали, — спокойно добавил Виктор, — Жизнь - штука непредсказуемая. Не надо равняться на абстрактных кого-то. — Я и не равняюсь. Просто иногда думаю. Что мы делаем? Зачем мы это делаем? Куда идем? — В какую секту ты записался? — поинтересовался Виктор, не скрывая иронии, — У тебя появились экзистенциальные вопросы. Раньше ты только о баскетболе и думал. — Раньше я был моложе. — Это было два года назад, когда тебе было 14. — Ага. И многое изменилось. — Например? Джейс задумался, переливая жидкость. — Например, Вай. Помнишь её? Такая, с розовыми волосами. Вечно недовольная. Мы с ней тогда на тренировках рубились, а потом она пропала. Стала реже появляться в школе, а когда появляется, молчит как рыба. — Ты скучаешь? — Не знаю. Скорее, привык. Она была как… Как гром среди ясного неба. Шумная, яркая, бесила всех. А теперь её нет, и стало тише, но скучнее, что ли. — Тишина не равно скука. — Для тебя нет, а для меня - да. Я люблю, когда вокруг движуха, разговоры, споры, люди, а ты любишь тишину. — Потому что в тишине меня никто не бесит. Кроме тебя, конечно. Но ты бесишь меня в любом случае, независимо от уровня шума. — Спасибо. Я ценю. Он закончил с жидкостью и отставил емкость в сторону. — Давай проверим? — Давай, — согласился Виктор, отодвигаясь на безопасное расстояние. После прошлого раза он предпочитал держаться подальше от любых источников давления. Джейс включил питание. Насос загудел, сначала тихо, потом громче, и стрелка манометра медленно поползла вверх. — Держится, — сказал Виктор, не отрывая глаз от прибора. — Пока да, — напряженно ответил Джейс. Стрелка дошла до отметки, замерла, снова дернулась и остановилась. — Есть! — воскликнул Джейс. — Не кричи, — поморщился Виктор, но в его голосе тоже чувствовалось удовлетворение, — Это только первый этап. Нужно проверить под нагрузкой. — Проверим, но это уже прогресс. Еще одна удачная попытка и мы победили. — Или устроили пожар. — Не каркай. Джейс откинулся на стуле и посмотрел на друга. — Слушай, а что ты делаешь, когда не в школе и не здесь? Ну, кроме чтения книг и черчения схем. Виктор на секунду задумался. — Сплю. Иногда ем. Иногда смотрю в окно. — И все? — А что еще? В центре города я ходить не люблю, там слишком громко. На вечеринки меня не зовут и это понятно почему. Друзей, кроме тебя, у меня нет. Так что да, сплю, ем, смотрю в окно. — Грустно как-то. — Нормально. Это моя жизнь, я к ней привык. — Но это не значит, что она тебе нравится. Виктор не ответил. — Давай лучше работать, — сказал он, — А то до утра не закончим. — А если и до утра? Мать сказала, что можно остаться. Поедим, поспим немного и продолжим. — Твоя мать слишком добра, особенно учитывая, что в прошлый раз мы чуть не сожгли твою комнату. — Она старая, ей все равно пора на снос. — А соседский дом? — Тоже старый. И вообще, это был несчастный случай. Я уже все объяснил. — То, что ты объяснил, называлось ложь во спасение, — напомнил Виктор, — И твоя мать в неё не поверила. — Но сделала вид, что поверила, — возразил Джейс, — Это главное. Виктор вздохнул. — Иногда я удивляюсь, как ты вообще до сих пор жив с твоей-то способностью превращать любую идею в катастрофу. — Это называется творческий подход. — Это называется "отсутствие инстинкта самосохранения". Но не будем о грустном. Он взял в руки следующую деталь, приготовившись продолжить работу. Джейс, последовав словам друга, приступил помогать ему. — Слушай, а ты вообще счастлив? — Вдруг произнес парень, глядя на Виктора. — Иногда.

***

Следующий день в Пилтоверской академии тянулся медленно, как патока, которую разлили по всем коридорам и теперь никак не могли собрать обратно. Мэл Медарда сидела на своем месте в третьем ряду, пытаясь сосредоточиться на лекции по истории Пилтоверской торговли, но это было практически невозможно, потому что Джейс, казалось, поставил перед собой цель стать её личной, персональной катастрофой. Он не сидел с ней, а кружил вокруг неё, как мотылек вокруг лампы, появляясь то справа, то слева, то внезапно возникая на переменах перед партой с вопросом, который на самом деле не требовал ответа. На первой перемене он принес ей яблоко, сказав, что в столовой они сегодня не очень, а яблоки, наоборот, сочные, и вообще, ему показалось, что она любит зеленые, а не красные. Мэл не сказала, любит ли она яблоки вообще, просто взяла фрукт, повертела в руках и положила на край парты, не надкусив. На второй перемене он уже рассказывал ей о школьной баскетбольной команде, о том, как они чуть не выиграли городские соревнования два года назад, о своем друге Викторе, который "гений, но говорит так, что иногда хочется проверить, не забыл ли он, как дышать", и о своей матери, которая вечно занята, но все равно находит время, чтобы прийти на его матчи. На самом деле, он все это уже рассказывал миллионы раз до этого, включая их самый первый диалог, но почему-то Джейса это совершенно не волновало. Мэл слушала и не перебивала. — Ты всегда такой? — Спросила она наконец, когда Джейс сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Он замер, не понимая, о чем она. — Такой напористый, — уточнила Мэл, чуть склонив голову набок, и это движение, легкое и грациозное, снова заставило сердце Джейса пропустить удар, — Подходишь к новенькой, рассказываешь о себе, приносишь яблоки. Это твоя обычная стратегия? — Нет, — честно признался Джейс, чувствуя, как его щеки начинают гореть, — Обычно я вообще не думаю, что говорю, просто болтаю. — Ты странный. — Я знаю. — И тебя это, кажется, не смущает. — А должно? Мэл посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на яблоко, которое так и лежало на краю парты — зеленое, гладкое, чуть поблескивающее под утренним солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна класса. — Знаешь, — сказала она, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди, — я думала, что здесь будет скучно. Пилтовер, академия, все эти дети богатых родителей, которые только и умеют, что говорить о деньгах и показывать друг другу новые . Я покупки. Я готовилась к тому, что буду скучать. Закроюсь в своей комнате с книгами и картами, выжидая, когда придет время уезжать. — И что?... — Ты все испортил, — Мэл улыбнулась, в её глазах заплясали озорные, почти детские искорки, — Приперся со своим рукопожатием, как будто мы заключаем торговую сделку, начал нести какую-то чушь про механизмы и прототипы, а потом принес яблоко. Я ненавижу зеленые, кстати. — Что? Но ты же не сказала! — Ты не спросил. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в воздухе между ними висело что-то такое, от чего даже пролетавшая мимо муха, казалось, застыла на месте, не решаясь нарушить этот странный момент. — Ладно, — сказала Мэл, вставая и поправляя свою безупречную, явно дорогую юбку, — Хватит теории. Перейдем к практике. — К какой практике? — Ты говорил, что у вас тут есть какие-то интересные места. Кафе, парки, набережные. Покажешь? Джейс сглотнул. Ему показалось, что он ослышался, что его воображение, разогнанное бессонной ночью, наконец, дало финальный, самый зрелищный сбой. — Ты предлагаешь… Пойти куда-то? Со мной? — Да, с тобой, Джейс. Сегодня. После школы. Если у тебя, конечно, нет других планов, например, собирать очередной прототип, который откажется работать, потому что ты опять перепутал вход с выходом. — Откуда ты знаешь про прототип? — Виктор рассказал. Мы познакомились, пока ты бегал за водой. Он интересный. Сказал, что твоя главная проблема как инженера - это избыточная самоуверенность в сочетании с полным отсутствием базовых навыков чтения чертежей. — Он это сказал? — Он сказал это в более вежливой форме, но да, смысл был такой. Так что? Идем? Джейс кивнул слишком быстро и энергично, как болванчик, у которого сломалась пружина. — Идем, — выдохнул он, — Конечно, идем! Я покажу тебе такие места, ты… Ты просто… — Я посмотрю, — прервала его Мэл, — Не надо меня перегружать обещаниями. Ты и так уже перевыполнил план по яблокам. Она развернулась и пошла к выходу, дабы пройтись по школе на перемене, оставив Джейса стоять посреди класса с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем. Он не заметил, что на него смотрят, и что Кейтлин Кирамман, которая сидела за своей партой и, как оказалось, слышала если не весь разговор, то его ключевую часть, оторвалась от конспекта и смотрела на него с выражением, в котором смешивались удивление, легкая зависть и что-то похожее на снисходительную улыбку старшей сестры, наблюдающей за младшим братом, который впервые в жизни влюбился. — Талис. Парень обернулся. В её синих глазах, обычно таких холодных и отстраненных, сейчас выражался азарт. — Что? — Она тебе нравится, — сказала Кейтлин, откидываясь на спинку стула. Джейс поднял на неё глаза. Его щеки пылали, волосы, кажется, встали дыбом, а улыбка, которая не сходила с его лица, была такой широкой и счастливой, что, казалось, могла осветить весь класс, даже без утреннего солнца. — А что, заметно? — спросил он, в голосе прозвучала искренняя, детская надежда, что Кейтлин невольно улыбнулась в ответ. — Ты светишься, как маяк в тумане. В прошлом году, когда ты пытался ухаживать за Элис из параллельного класса, ты был намного спокойнее. А сейчас я такого напора от тебя не видела никогда. Джейс пожал плечами. — Наверное, потому что с Элис у меня была простая симпатия, что совершенно не была похожа на влюбленность, скорее обычная заинтересованность в красивую девчонку, — сказал он, перекидывая лямку рюкзака через плечо, — А с Мэл… Я как будто боюсь, что если не сделаю что-то прямо сейчас, она исчезнет. Или я не решусь потом. Или что-то пойдет не так и я останусь ни с чем! — Драматично, — заметила Кейтлин. — Но честно. Она замолчала, глядя на него, подмечая счастливое, раскрасневшееся лицо, горящие глаза и эту вечную, неистребимую, дурацкую уверенность в том, что все получится, просто нужно немного подождать. — Знаешь, ты везучий. — В каком смысле? — Ты можешь просто подойти к человеку и сказать то, что думаешь без страха, сомнений и бесконечной рефлексии, которая убивает все на ходу. Ты просто идешь и делаешь, даже если это выглядит глупо и тебя отшивают. — Тебе самой этого не хватает, — сказал Джейс, и его голос, обычно такой громкий и слегка надрывный, каким он разговаривал на переменах или во время споров с Виктором о том, какая шестеренка лучше подойдет для их бесконечного проекта, вдруг стал тише, мягче, почти участливым, как будто он говорил не с Кейтлин Кирамман, наследницей одного из древнейших кланов Пилтовера, а с обычной девчонкой, у которой внутри, под слоями идеальной прически и безупречно отглаженной формы, болит что-то такое, о чем она не расскажет даже самой себе в самые темные и честные часы ночи, — Ты ведь тоже хочешь просто подойти к кому-то и сказать то, что думаешь, но не можешь, ведь боишься, потому что думаешь о последствиях. Мама, долг, репутация, так еще и тот факт, что ты сама Кирамман, а не какая-то там простая девушка, которая может позволить себе влюбиться в кого попало. Кейтлин замерла, но на этот раз это было не легкое, едва заметное замедление, которое тренированные годами светских приемов мышцы позволяли себе, когда нужно было сделать вид, что слова собеседника пролетели мимо, не задев ни одной струны. Совсем наоборот, это была полная, абсолютная остановка, будто внутри девушки, где-то глубоко в механизме, управлявшем каждым её жестом, вздохом и морганием, вдруг сломалась самая главная шестеренка, и все остальные, подчинявшиеся её ритму, тоже замерли, не зная, куда двигаться дальше. Рука Кейтлин, уже тянувшаяся к рюкзаку, застыла на полпути, пальцы, расслабленные за секунду до этого, вдруг напряглись, побелели на кончиках, вцепившись в лямку с такой силой, будто от этого зависело, удержит ли она равновесие или рухнет в ту самую пропасть, которую так старательно обходила последние два года. На её безупречном, выверенном, отрепетированном перед зеркалом лице, которое умело выражать ровно столько, сколько позволял этикет, и не больше, промелькнуло что-то быстрое, острое, почти болезненное, как вспышка молнии в ночном небе, которую замечаешь краем глаза и уже через секунду сомневаешься, была ли она на самом деле или просто показалась. Она тут же торопливо, почти панически, лишь бы никто не увидел, спрятала это. — Ты о чем? — спросила Кейтлин, голос прозвучал ровно, даже слишком, будто она читала вслух параграф из учебника, не имеющий отношения к реальной жизни, будто речь шла о квадратных уравнениях или о датах подписания торговых соглашений между Пилтовером и Зауном в позапрошлом веке, а не о том, от чего у неё внутри все сжималось в тугой, болезненный узел, который она разучилась развязывать. — Ты знаешь о чем, — Джейс не отводил взгляда, в его серых, обычно таких веселых глазах, в которых по утрам прыгали зайчики, а по вечерам отражался свет паяльника и блеск металлических деталей, сейчас не было ничего, кроме тяжелой, давящей серьезности, от которой Кейтлин стало не по себе, — Вай. Он произнес это имя так же, как мог бы произнести "дождь" или "ветер" — без пафоса, без намека на то, что за этими тремя буквами стоит что-то большее, чем просто имя одноклассницы, с которой они когда-то учились в одном классе. Но Кейтлин вздрогнула, так еще и совсем не театральной дрожью, которую изображают влюбленные героини в дешевых романах, а настоящей, физической, почти судорожной реакцией тела на то, что разум отказывался признавать реальным. Её пальцы, все еще сжимавшие лямку рюкзака, дернулись, будто от удара током, и она на секунду зажмурилась, как будто надеялась, что если не видит собеседника, то и его слов не существует, что они растворятся в воздухе, не долетев до ушей, не пробив ту броню, которую она так долго и так старательно выстраивала вокруг себя. Кейтлин ответила не сразу. Она стояла, замерев, и Джейс видел, как двигаются её мысли за этим безупречным, непроницаемым лицом, быстро, хаотично, как перепуганные рыбки. Она искала выход, слова или хотя бы ту самую гладкую, отполированную фразу, которая позволила бы ей выйти из этой комнаты, не разрушив ничего, не признав и не позволив себе упасть в ту темную, холодную воду, где она когда-то уже тонула и с тех пор боялась даже смотреть в ту сторону. — Не надо. Не надо, Джейс. Пожалуйста. — Почему? — Он не отступал, хотя казалось, что следовало бы подумать о чувствах своего друга. Сейчас парень стоял на своем, и его взгляд, тяжелый, почти взрослый, говорил о том, что он не уйдет, пока не получит ответ, или пока Кейтлин не вытолкает его силой, что было невозможно, потому что Джейс был сильнее, а она вообще никого никогда не выталкивала, лишь уходила сама, тихо, с достоинством, оставляя за собой только запах дорогих духов и чувство, что только что разговаривал не с человеком, а с очень хорошей, очень дорогой копией. — Потому что это не твое дело, — слова вылетали с трудом, — Зачем ты вообще начинаешь это? Прошло два года и я изменилась. Она изменилась. Потому что нет никакого смысла ворошить прошлое, которое нельзя исправить, отмотать назад и прожить заново, сделав другие шаги, сказав другие слова, выбрав другие дороги на тех самых развилках, которые теперь снятся по ночам в виде бесконечных, зацикленных коридоров, из которых нет выхода. — Ты правда в это веришь? Или ты просто научилась врать себе так хорошо, что сама перестала отличать правду от выдумки? Кейтлин молчала, кусая губу изнутри, чувствуя металлический привкус крови, и думала о том, как же так получилось, что именно этот мальчик, который когда-то был просто другом по вынужденному общению, сыном маминой подруги, вечным шумом на заднем плане, стал тем, кто видит её насквозь, кто читает девушку как раскрытую книгу, хотя она никогда не давала ему разрешения даже заглядывать в оглавление. — Я не вру, — сказала Кирамман, в голосе, впервые за весь этот долгий, мучительный разговор, проскользнуло сомнение, маленькая трещина в идеально отшлифованной поверхности, через которую уже пробивался тонкий, едва заметный росток, — Я просто… Живу дальше своей жизнью. У меня есть планы, учеба, обязанности. У меня есть мама, которая наконец-то начала смотреть на меня не как на проект, а как на человека. У меня есть друзья, с которыми я могу просто сидеть в кафе и болтать ни о чем. Мне не нужна эта боль. Не нужны воспоминания о том, как мне разбили нос, как на меня кричали, как извинялись непонятно за что, а потом исчезли, будто и не было ничего. Особенно не нужны те воспоминания о том дне, когда мы перестали общаться, ты прекрасно знаешь насколько мне было больно, учитывая еще то, что это произошло по моей вине. Я не хочу этого помнить. Я не хочу этого чувствовать и хочу, чтобы этого не было. — Но это было, — мягко, почти ласково сказал Джейс, — И ты не можешь сделать вид, что этого не было, потому что если бы не было, ты бы не побледнела, когда я произнес её имя. Ты бы не сжала пальцы на лямке так, что они побелели. Ты бы не замерла, как статуя, как будто кто-то нажал на паузу внутри тебя, и шестеренки и эти бесконечные, сложные механизмы, которые ты выстроила вокруг себя, чтобы защититься от мира, вдруг перестали работать. — Ты не понимаешь... Ты просто не понимаешь, каково это быть той, от кого ждут идеальных оценок, поведения, будущего, мужа, детей, жизни, которую можно будет выставить напоказ и сказать: "Смотрите, как мы прекрасны, как мы богаты, как мы успешны, мы - Кирамман, и мы не имеем права на ошибку, на слабость, на глупую, необдуманную долю симпатии к девчонке с розовыми волосами, которая не знает, как правильно держать вилку, но умеет бить так, что нос ломается с первого удара". — А кто, по-твоему, понимает? — спросил Джейс, — Твоя мама? Она понимает? Она знает, что ты чувствуешь, когда проходишь мимо неё в коридоре и делаешь вид, что не замечаешь, как её глаза, эти вечно усталые оценивающие, следят за тобой, ожидая, когда ты споткнешься, чтобы подойти и сказать: "Я же говорила"? — Моя мама желает мне добра, — глухо сказала Кейтлин. Эти слова, заученные, отрепетированные, произнесенные столько раз, что язык уже уставал их выговаривать, повисли в воздухе, как пустые, ничего не значащие этикетки на давно испортившихся продуктах. — Я не сомневаюсь, но желать добра и делать добро - это не одно и то же. Иногда желания душат сильнее, чем любая ненависть. — Зачем ты это делаешь? — спросила наконец Кейтлин после небольшой паузы, и в её голосе, хриплом от сдерживаемых слез, прозвучало что-то, похожее на отчаяние, — Зачем тебе вдруг вспоминать старые раны? Зачем тебе напоминать мне о том, что я пытаюсь забыть? Мы ведь нормально начинали разговор, что тебе за радость смотреть, как я мучаюсь в общественном месте? — Никакой радости, — Джейс покачал головой, его лицо, обычно такое открытое, бесхитростное, вдруг стало более серьезным, почти взрослым, — Просто мне уже надоедает видеть, как ты живешь. Идеальная ученица, идеальная дочь, идеальная подруга. Ты играешь эти роли так хорошо, что сама в них поверила. Но иногда, когда ты думаешь, что никто не видит, у тебя такое лицо… Такое потерянное и пустое, будто внутри тебя нет ничего, кроме долга и обязательств, а сама ты уже давно не человек, а функция, винтик в большом механизме, который работает без остановки, но который никто никогда не смазывает и не чинит. — А тебе какое дело до моих винтиков? — Ты мой друг. Мне не все равно, что с тобой, даже если ты делаешь вид, что ничего не происходит и если ты строишь из себя ледяную королеву, которая не знает, что такое слезы и зачем они вообще нужны. Даже если ты уже два года не позволяешь себе посмотреть в её сторону, потому что боишься, что если посмотришь, то не сможешь отвернуться. Я действительно переживаю, ведь прекрасно осознаю, что ты, как бы не притворялась, не вылезла с этой ситуации. Я готов хоть раз сто после повторять этот диалог, как делал раньше, но не устану, пока ты наконец-то не начнешь прогрессировать, а не регрессировать. Кейтлин не ответила. Она просто стояла, прикрыв глаза, и чувствовала, как по щекам, медленно, против воли, текут слезы, от которых защипывает кожу и хочется умыться ледяной водой, чтобы никто не увидел, не заметил и не спросил, почему наследница Кирамман плачет в школьном классе, как обычная, простая девчонка, у которой разбито сердце. Джейс стоял рядом, молчал, не предлагал платка, не говорил глупых, пустых утешений и не пытался обнять подругу, потому что знал, что сейчас любое прикосновение было бы лишним, что она должна справиться сама, что он уже сделал все, что мог — открыл дверь, и теперь только Кейтлин решать, заходить или в очередной раз остаться снаружи, в безопасном, пустом, таком понятном месте, где нет ни боли, ни любви, ни риска, только тишина. — Мне пора. Кейтлин вдруг развернулась и пошла к выходу, а Джейс не посмел остановить её или как то окликнуть, стоя и смотря, как спина одноклассницы, прямая, напряженная, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения, удаляется к двери, как её каблуки цокают по кафелю, отбивая нервный, сбивчивый ритм, который не имел ничего общего с той уверенной, размеренной походкой, которой Кейтлин Кирамман обычно демонстрировала свое превосходство над миром. Она вышла в коридор, и воздух, прохладный, с легкой ноткой дезинфекции, которой пахнет во всех школьных помещениях после уборки, ударил в лицо, заставив Кирамман на секунду зажмуриться и сделать глубокий, судорожный вдох, как будто она только что вынырнула из ледяной воды, где провела целую вечность, не смея поднять голову, чтобы не захлебнуться окончательно. Туалет находился в конце коридора, идти до него было не больше минуты, но каждый шаг давался с трудом, ноги, казалось, налились свинцом, а в висках стучала одна и та же, навязчивая, пульсирующая мысль, состоящая из трех простых букв: Вай. Она не хотела думать об этом имени, не хотела вспоминать лицо, голос, тот самый, грубый, хриплый, который говорил девушке в самом начале их общения "тупая что ли", "хочешь искупить вину" и "я давно хотела поинтересоваться", но который иногда, в редкие, почти запретные моменты, становился мягким, почти ласковым, когда речь заходила о Паудер, о сестре, которая рисовала на гипсе кривых роботов и улыбающихся зверушек или мастерила различные механизмы, что к большому сожалению, почти никогда не срабатывали как надо. Кейтлин толкнула дверь туалета, и та с глухим, утробным стоном закрылась за ней, отрезая от мира и Джейса, от всех этих вопросов, на которые у неё не было ответов и, возможно, никогда не будет. Внутри было чисто, стерильно, кафель блестел, зеркала отражали бледное, растерянное лицо с покрасневшими глазами и дрожащими губами, и девушка смотрела на себя, на эту незнакомку в идеальной форме и прической, которая только что разрыдалась перед Джейсом Талисом, потому что он произнес имя, которое она запретила себе произносить вслух, даже шепотом в самых потаенных углах своей памяти, куда Кирамман заперла в шкафу, как мысль, от которой невозможно избавиться окончательно, но можно сделать вид, что её не существует, если никогда не открывать ту дверь, за которой она прячется. Соврала ли я, когда писала, что Кейтлин перестала зацикливаться на этом, забыла напрочь прошлое и отпустила Вай? Безусловно, это было бы слишком легко. Кейтлин врала каждый день и утро, глядя в зеркало и поправляя воротник форменной блузы, каждую ночь, лежа без сна в своей идеально чистой, идеально тихой комнате, где единственным звуком было тиканье настенных часов, отсчитывающих секунды, минуты, часы, годы этой вымученной, выстраданной, фальшивой нормальности. Врала, когда отвечала маме на вопрос о том, как дела в школе, и перечисляла оценки, не упоминая, что на уроке физкультуры, когда учитель делил класс на команды и называл имена одноклассников, её сердце на секунду останавливалось, услышав знакомое, короткое, такое простое и такое чужое теперь имя. Врала, когда сидела в кафе с друзьями и смеялась над глупыми шутками, а сама краем глаза ловила отражения в стеклянных витринах, боясь увидеть за соседним столиком розовую макушку и знакомый, такой родной и такой ненавистный ей самой силуэт. Врала, когда засыпала, убеждая себя, что завтра будет новый день, и она больше не вспомнит, не вернется и не прокрутит в голове в сотый раз те самые сцены как они сидели в библиотеке, разделенные столом, учебниками и невидимой стеной недоверия, как Вай обнимала её, заставляя бороться за это приятное и комфортное чувство и дальше, что ни в какую не вписывались в идеальную, выстроенную по линейке жизнь наследницы Кирамман. Она врала, и врала так хорошо, так убедительно, что почти сама поверила в эту ложь, почти убедила себя, что прошлое — это прошлое, что оно не имеет власти, что она выросла, изменилась, стала сильнее, умнее, неуязвимее. Но правда, та самая, от которой девушка бежала, которую закапывала в самые глубокие слои своего сознания, как опасный, радиоактивный отход, который нельзя уничтожить, но можно спрятать так далеко, чтобы он не отравлял повседневную жизнь, — эта правда никуда не делась. Она терпеливо ждала, как ждут звери в засаде, как ждут болезни, которые дремлют в теле годами, а потом просыпаются в самый неподходящий момент, сметая все защиты и барьеры одним ударом, одним словом, одним именем, произнесенным вслух случайно или намеренно, но всегда как нож в сердце, как удар под дых, как напоминание о том, что нельзя просто взять и вычеркнуть человека из своей памяти, даже если очень хочется и если кажется, что это единственный способ выжить. Кейтлин подошла к раковине, открыла кран, и холодная вода, почти ледяная, потекла по её пальцам, заставляя кожу покрываться мурашками. Она не чувствовала холода, не чувствовала ничего, кроме той глухой, ноющей пустоты в груди, которая поселилась там два года назад и с тех пор не уходила, даже когда девушка улыбалась друзьям в кафе, когда получала высшие баллы на экзаменах или когда мать, те же самые два года назад, впервые за долгое время посмотрела на неё с гордостью и всепоглощающей нежностью, а не с холодным, оценивающим расчетом. Пустота была всегда, она просто научилась жить с ней, как живут с хронической болью, привыкаешь, перестаешь замечать, находишь способы отвлекаться, но каждую ночь, когда гаснет свет и город за окном затихает, боль возвращается, напоминая, что ты не вылечился, что ты просто очень хорошо научился притворяться. Девушка смотрела на свое отражение в зеркале, на капли воды, стекающие с подбородка, на красные, воспаленные глаза, и думала о том, как же это глупо, как по-детски, как недостойно наследницы Кирамман, стоять в школьном туалете и сдерживать слезы из-за девчонки, которую она сама же и вычеркнула из своей жизни, решила, что так будет лучше, убедила себя, что не было никакой дружбы, а были вынужденные обстоятельства, временное, случайное совпадение, которое не имеет значения и не заслуживает того, чтобы о нем вспоминали. Но конечно же, она вспоминала каждый день, каждую минуту и секунду, хотя и не признавалась в этом даже самой себе. Вспоминала, как Вай сидела напротив в библиотеке, сжав в руке ручку и уставившись в пустой лист блокнота, как чертила на полях какие-то угловатые, агрессивные узоры, когда думала, что Кейтлин не видит. Вспоминала, как та принесла ей тот дурацкий деревянный волчок, грубо вырезанный, с неровными краями, и бросила его на парту со словами "держи", как будто это было не извинение, а вызов, на который она явилась без оружия, но с таким количеством гордости и страха, что их хватило бы на целую армию. Вспоминала, как Вай рисовала на своем гипсе, как её пальцы, грубые, с обкусанными ногтями, держали фломастер, как она улыбнулась, когда Кейтлин нарисовала кекс, как сказала "теперь это официально", и в голосе её не было насмешки, только тепло, только та редкая, хрупкая нежность, которая, наверное, и была настоящей Вай, той, которую никто не видел, потому что она прятала её под слоями агрессии и хвастовства, как Кейтлин прятала свои чувства под слоями идеальности и правильности. Вспоминала, как они сидели на крыше здания, что Вай дала ей свою кофту, чтобы той было тепло. Вспоминала, как было хорошо и легко высказывать свои проблемы и чувства, валяясь на снегу и глядя на небо, позволяя держаться за руки и чувствовать лишь глубокую радость за то, что тебя понимают и поддерживают. Вспоминала, как крепко обнимали её эти руки, когда она выиграла соревнования, чувствуя в ответ на это не отвращение, а лишь желание продлить момент подольше. Кейтлин безусловно не забыла это все, просто научилась делать вид, что все хорошо. И это умение, отточенное годами тренировок, доведенное до автоматизма, до рефлекса, было, пожалуй, самым ценным, что она вынесла из своего детства. Улыбаться, когда хочется плакать, говорить "спасибо, я в порядке", когда внутри все разваливается на части, смотреть людям в глаза и врать так убедительно, что они верят, а главное, что она сама начинает верить, хотя бы на несколько часов, хотя бы до следующей бессонной ночи, когда память, предательская, неуправляемая, вытаскивает на свет все те образы, которые она так старательно закапывала поглубже. Ей было легче сказать, что не было никакой дружбы, легче поверить, что та девчонка с розовыми волосами просто случайный эпизод, неприятный, болезненный, но не имеющий значения. Легче назвать это ошибкой, слабостью, недоразумением, чем признать, что она, Кейтлин Кирамман, которая всегда знала, чего хочет, и всегда добивалась своего, просто испугалась своих зарождающихся чувств, их глубины, неправильности и несоответствия всему, чему её учили. Испугалась того, что мать узнает, что скажет, как посмотрит, того, что Вай, такая сильная, независимая, непохожая на всех, кого она знала, однажды посмотрит на неё и увидит не друга или союзника, а обузу и слабака, который не может постоять за себя и только и умеет, что плакать и скрываться. Она испугалась, сбежав в учебу, обязанности и бесконечную гонку за идеальными оценками и одобрением матери. Сбежала в новые знакомства, в теплые, безопасные отношения с людьми, которые не требовали от неё ничего, кроме легких, ни к чему не обязывающих разговоров. Сбежала в ту самую идеальную жизнь, о которой всегда мечтала, но которая почему-то не приносила счастья, только усталость, глухое, давящее чувство, что она что-то упустила, потеряла, сломала, и теперь уже не починить. — Ты идиотка, — прошептала она своему отражению, и голос её, хриплый, срывающийся, прозвучал в пустой, кафельной тишине как приговор, как окончательный, бесповоротный вердикт, который нельзя было обжаловать, — Ты просто трусливая, глупая идиотка... Слезы потекли еще большим ручьем. Кейтлин не стала их вытирать и сдерживаться, делая при этом глубокие, успокаивающие вздохи, как учили на курсах по управлению эмоциями. Она просто стояла, сгорбившись, облокотившись на край раковины, и тихо, почти беззвучно плакала, чтобы никто не услышал того, как наследница Кирамман, образец для подражания, гордость семьи, будущее клана, размазывает тушь по щекам и давится слезами, потому что кто-то произнес имя, которое она запретила себе произносить, и стена, которую она строила два года, рухнула в одно мгновение, как карточный домик от легкого дуновения ветра. Она думала о том, как Вай, наверное, сейчас где-то спокойно живет и не вспоминает о ней, а если и вспоминает, то как о неприятном эпизоде, о зазнавшейся Пилтоверской принцессе, которая сначала притворялась, что ей не все равно, что она принимает её такой, какой она есть, даже не смотря на разные статусы жизни, а потом исчезла, даже не попрощавшись. И эта мысль, что Вай, возможно, все еще ненавидит её, или, что еще хуже, ей просто все равно, была такой острой и пронзительной, что Кейтлин зажмурилась, почувствовав, как ногти впиваются в ладони, оставляя глубокие, болезненные следы. Ей хотелось крикнуть, что она не хотела, что она испугалась, что она была глупой, наивной и слепой, что она не знала, как это бывает, когда чье-то присутствие становится таким же естественным, как дыхание, когда ты просыпаешься утром и первая мысль не о расписании, не о контрольной, не о том, что мать сказала вчера за ужином, а о ней, о том, увидишь ли ты её сегодня, мелькнет ли знакомая розовая макушка в коридоре, столкнетесь ли взглядами на секунду, которая растянется в вечность, а потом рассыплется в прах, потому что ты первая отведешь глаза, сделаешь вид, что тебе все равно, что ты ничего не чувствуешь, что та девчонка с другого конца класса просто одна из многих, пустое место, шум на заднем плане. Не знала, как это бывает, когда кто-то становится для тебя всем, когда ты ловишь себя на том, что пересказываешь ей в голове события прошедшего дня, еще до того, как рассказала их матери, когда улыбаешься, вспоминая её хриплый смех и грубоватые, такие неуклюжие, такие искренние попытки извиниться, когда ищешь её глазами в толпе, а найдя, чувствуешь, как сердце пропускает удар, а потом бьется так быстро, что, кажется, выпрыгнет, разобьется о кафель, оставив мокрое, соленое пятно на память. Кейтлин выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало на заплаканное, опухшее лицо, разглядывая размазанную тушь и беспомощность в глазах, и вдруг горько усмехнулась. — Молодец, Кейтлин. Она закрыла кран, вытерла лицо бумажным полотенцем, поправила прическу, одернула юбку, выпрямила спину. В зеркале снова стояла идеальная Кейтлин Кирамман, в которой не было ни следа слез, ни тени сомнений, ни намека на ту растерянную, испуганную девчонку, которая только что рыдала, уткнувшись в раковину. Девушка глубоко вздохнула, задержала дыхание на секунду, потом медленно выдохнула, как она делала сотни раз перед важными встречами, экзаменами, светскими мероприятиями, где нужно было улыбаться, даже если внутри все сжималось от страха. — Все хорошо. Ты справишься, как справляются другие люди с такой же проблемой. Ты всегда справлялась, значит справишься и сейчас. Просто нужно постараться перестать зацикливаться на этом и думать о том, что случилось в прошлом. Что было, то было. Кирамман повернулась, толкнула дверь и вышла в коридор, как будто Джейс не произносил имя, которое разбило её сердце на тысячу осколков. Где-то глубоко, в том самом углу, куда она сослала все свои настоящие, неудобные, неправильные чувства, сидела та самая правда, от которой она бежала два года и от которой, наверное, будет бежать всю жизнь, если не наберется смелости обернуться и посмотреть ей в глаза: Кейтлин скучала по Вай, как и по их странным, неловким разговорам в библиотеке, по тому, как та, сжав в руке фломастер, смотрела на неё с вызовом и надеждой одновременно, по тому, как они сидели в комнате для гостей, и Вай рассказывала о Паудер, по тому, как она чувствовала себя живой, настоящей, не идеальной, не правильной, а просто собой, когда рядом была эта розоволосая, вечно взлохмаченная девчонка, которая не боялась говорить правду, даже если эта правда была грубой и неуклюжей. Кейтлин скучала, и эта скука, невысказанная, запретная, отравляла ей жизнь, делая каждый новый день чуть более серым, каждую новую улыбку более фальшивой, а каждую новую победу пустой. — Глупое имя...