Не обещай мне счастливого завтра

Первое, что ощущалось — это запах. Едкий, холодный аромат антисептика, призванный уничтожить любую гадость, смешивался со сладковатым духом лекарств и пресным, тоскливым запахом больничной каши, застрявшей на тележке в коридоре. Этот ядовитый коктейль давно уже стал для Сетоса синонимом слова «дом». Он сделал неглубокий, привычно осторожный вдох, и тут же сдавленно закашлялся. Кашель был глухим, идущим из самой глубины слабых легких, сотрясающим его хрупкое тело. Муковисцидоз. Длинное, сложное слово, которое он выучил раньше, чем таблицу умножения. Его постоянный спутник, его тюремщик и причина, по которой вот уже третий месяц его мир сузился до размеров этой палаты с выцветшими шторами и потрескавшимся подоконником. За окном, в проеме между бетонными стенами соседних корпусов, царила зима. Парень часами мог смотреть на облетевшие ветки старого клёна, черные и хрупкие на фоне белоснежного неба, на грязно-серный снег внизу, испещренный следами машин и людей. Иногда шел снег — редкий, мокрый, больше похожий на дождь, который тут же таял, ударяясь о землю. Холодный, стылый воздух чудился ему даже сквозь герметично закрытое стекло, и он кутался в одеяло, представляя, как бы сейчас гулял по улице, ловя ртом снежинки и чувствуя, как щеки краснеют от мороза. Утро начиналось с ритуалов. Тихие шаги медсестры, щелчок включения монитора, измеряющего его пульс и сатурацию, мягкий укол и знакомый вопрос: «Сетос, милый, как спалось? Дышится полегче?». Он лишь кивал, стараясь улыбнуться. Врачи говорили, что на этот раз все серьезно, пневмония на фоне основного заболевания дала тяжелейшее осложнение. Три месяца назад его привезли на «скорой» в метель, с температурой под сорок и таким приступом удушья, что он почти ничего не помнил из той ночи. Только панику в глазах одинокой тёти, которая его навещала, и ощущение, что грудь вот-вот и разорвется. Сейчас было лучше. Острая фаза миновала, его больше не подключили к кислороду постоянно, лишь иногда подносили маску после особенно сильных приступов кашля. Он был слаб, как котенок, его руки едва не тряслись, когда он пытался поднести кружку с остывшим чаем, но он не был при смерти. Он просто… ждал. Ждал, когда тело окончательно придет в норму, когда анализы станут идеальными, и эти стены наконец-то отпустят его. Его размышления прервал знакомый скрип и шарканье в коридоре. Дверь распахнулась, и в палату, улыбаясь во весь рот, вкатили тележку с завтраком, а следом за ней, ловко орудуя костылем, впрыгнул Сайно. Сайно был старше Сетоса на два года. Он был здесь с тяжелым переломом ноги после падения с мопеда на обледенелой дороге. Уже почти зажившим. Операция прошла успешно, и теперь он был полон сил. Его выписка была вопросом пары дней, и от этого его энтузиазм зашкаливал. — Смотри, что я стырил в столовой! — Сайно, пригнувшись, как настоящий шпион, таинственно протянул Сетосу пару песочных печенюшек в форме грибочков. — Спрячь, а то наша сердобольная сестра ругаться будет, что неположенное тебе притащил... Юноша рассмеялся, спрятав угощение в прикроватную тумбочку. Их дружба стала тем ярким, почти кричащим пятном, что разрисовывало серые будни больничного заточения. Сайно обожал говорить о будущем. Вечерами, когда за окном рано темнело и фонари отбрасывали на потолок длинные желтые полосы, он раскидывал на тумбочке колоду затёртых карт и, играя с самим собой в «козла», строил грандиозные планы. — Вот вылечусь — и сразу в юридический, — говорил он, с азартом шлёпая шестёркой пик. — Буду судьей. Или прокурором. Буду вершить правосудие! Представляешь, Сет? Сидит какой-нибудь подлец, ворюга, весь такой важный, а ты — бац! — и ему срок. Закон торжествует. Красота! Сетос слушал, завороженный. Для него, чье будущее измерялось очередным курсом антибиотиков, эти мечты звучали как фантастика. Сайно был его окном в большой, нормальный мир, живым доказательством того, что отсюда уходят. Живыми и здоровыми. Но тот день выдался особенно тоскливым. Сосед по палате ушел на очередную перевязку, и Сетос остался один. День тянулся невыносимо медленно. Процедуры, короткий обход усталого врача, скучная больничная каша на обед. Он снова уставился в окно, на клочок голубого неба, мечтая оказаться снаружи, чувствовать на лице не стерильный воздух палаты, а колючий, морозный ветер, слышать не гул аппаратуры, а хруст снега под ногами. Тот говорил обо всем этом вслух, как часто делал, когда оставался один. Комнате, стенам, одинокой мухе на стене. Было легче, когда твои мысли не просто крутятся в голове, а находят выход, даже если их слушает только безмолвная больничная тишина. — Идиотская привычка — разговаривать с пустотой, — раздался вдруг резкий, холодный голос прямо у него над ухом. Сетос вздрогнул так, что у него перехватило дыхание, и он снова закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Когда спазм прошел, он резко обернулся. В углу палаты, там, где тень от высокого шкафа с бельем была особенно густой и холодной, стоял юноша. Нет, не стоял — он как будто состоял из этой тени, из прохлады, веющей от оконного стекла, из самого зимнего сумрака. Он был осязаемо реальным, но в то же время будто бы сотканным из воздуха и полумрака. Его черты были острыми и неприступно прекрасными, а глаза… в глазах стояла такая бездонная, древняя скука, что парню стало физически не по себе. — Кто… вы? — выдохнул он, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Незнакомец скривил тонкие губы в чем-то среднем между усмешкой и гримасой раздражения. — Можно подумаешь, у тебя тут толпы гостей. Угадай с трех раз. Сетос замер. В голове крутились самые невероятные догадки. Неужели это галлюцинация от лекарств? Но выглядел он так реально… От него даже веяло легким холодком, словно с ним в палату проник зимний воздух. — Ангел? — наконец рискнул предположить мальчик, вспомнив книжки с картинками из далекого детства. — О, какой проницательный, — язвительно протянул незнакомец. — Прямо гений. Мне поручено присматривать за тобой. Теперь заткнись и не мешай мне делать свою работу. — Какую работу? — не унимался Сетос, любопытство стремительно пересиливая страх. — Наблюдать. Следить. Чтобы ты ничего не натворил. — Ответ был обрывистым, резким, как будто каждый лишний звук причинял незнакомцу физическую боль. — Можешь звать меня Странником. Хотя не зови вообще — идеальный вариант. Но Сетоса, изголодавшегося по чему-то новому, было не остановить. Грубость странного ангела его не испугала, а наоборот, заинтриговала. Это был кто-то новый! Кто-то, с кем можно говорить, и он будет отвечать, пусть и колкостями, пусть и с нескрываемой досадой. — А почему ты выглядишь так… сердито? Разве ангелы не должны быть добрыми и утешать? Странник закатил глаза, и в этом движении была целая вселенная презрения. — Я не нянька, не сиделка и не психолог. Меня прислали следить, я и слежу. Все остальное — твои глупые, наивные фантазии. И да, перестань на меня пялиться, это неприлично. Он сделал шаг назад, и густая тень снова поглотила его, будто его и не было. Но парень чувствовал — он здесь. Он где-то здесь, в углу, в прохладе, в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением аппаратуры. Присутствие было плотным, осязаемым, как морозный узор на стекле. Вечерние процедуры прошли как в тумане. Сетос был взволнован, он постоянно поглядывал в тот угол, пытаясь разглядеть своего невольного хранителя. Тот больше не появлялся и не подавал голоса, но ощущение, что в палате стало на одного человека теснее, не покидало. Когда медсестра выключила верхний свет, оставив лишь тусклый оранжевый блик ночника, и пожелала спокойной ночи, Сетос лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. — Странник? — тихо позвал он, боясь сорваться на шепот. Сначала была только тишина, прерываемая ровным гудением приборов. Потом — тихий, раздраженный вздох, донесшийся прямо из темноты. — Что? — Ты… ты останешься? Последовала долгая пауза. Сетос уже решил, что больше не получит ответа. — Куда я денусь с подводной лодки? Спи. И от этих слов, произнесенных с непередаваемой, почти комичной досадой, юноше стало на удивление спокойно и тепло на душе, словно выпил глоток того самого запретного горячего чая с печеньем. Он улыбнулся в темноту, повернулся на бок и закрыл глаза. За окном мороз крепчал, рисуя на стекле причудливые узоры, а в палате было тихо и — странным образом — уже не так одиноко.