Не обещай мне счастливого завтра

Если бы кто-то спросил Сетоса, как прошли следующие несколько дней, он вряд ли смог бы дать внятный ответ. Время утратило свою привычную структуру, растворившись в монотонной больничной рутине: завтрак-обход-процедуры-обед-тихий час-ужин-ночь. Цикл, повторяющийся с занудной точностью часового механизма. Но теперь этот механизм дал сбой. Теперь мир юноши раскололся надвое, обретя новый, тревожный и манящий оттенок. Первая реальность была привычной, осязаемой. Она состояла из скрипа двери, впускающей санитарку с противной овсянкой, утомительно-доброжелательных голосов врачей во время утреннего обхода, мерного гула и мигания лампочек на аппаратуре, дружеских, хоть и уставших, перепалок с Сайно. Это был мир четырёх стен, запаха антисептика и отчаяния, приглушённого надеждой на выписку. Вторая — призрачная, существующая на самой грани зрения и слуха, сотканная из внезапного холодка в углу палаты, когда кондиционер молчал, и голоса, звучащего из ниоткуда, но отчётливо слышимого где-то в глубине черепа. Просыпался Сетос теперь иначе. Его сознание выныривало из пучин сна не резко, а постепенно, и первым делом, ещё не открыв до конца слипшиеся от усталости глаза, он вглядывался в тот самый угол, где сходились стены, порождая самую густую, непроглядную тень. Его сердце замирало в странном предвкушении — смеси страха и любопытства. Странник никогда не появлялся сразу и целиком. Его явление было похоже на проявку старой фотоплёнки. Сначала это было лишь смутное мерцание воздуха, будто над раскалённым асфальтом в знойный день. Только исходил от него не зной, а лёгкая, леденящая дрожь. Затем, будто из-под воды, начинали проступать размытые очертания —лица, тела и одежды. Никогда не было видно лица чётко — лишь общий абрис силуэта, будто кто-то провёл углём по влажной бумаге, и линии поплыли, расплылись, ускользая от прямого взгляда. «Опять этот побочный продукт бумажного производства, — раздался голос, стоило медсестре, хлопотливо поправившей ему подушки, скрыться за дверью. Он звучал прямо в голове парня, ясный и чёткий, и в то же время где-то в воздухе, чуть сзади, заставляя кожу на затылке покрываться мурашками. — Похоже на разваренный картон. Ты уверен, что это съедобно?» Сетос мысленно улыбнулся. Он уже привыкал к этому потустороннему комментатору и даже выработал свою тактику выживания. Чтобы не казаться сумасшедшим, бубнящим что-то в пустоту, он научился отвечать беззвучно, про себя, сосредотачиваясь на мысленном образе ангела, впиваясь взглядом в туманный силуэт. «Она не так плоха, если добавить соли».— подумал он, размешивая ложкой водную жижу. «Соль не спасёт это кулинарное преступление, — парировал Странник, и его голос, как всегда, звучал вслух, отчего поначалу Сетос невольно оглядывался, проверяя, не слышит ли кто. Но Сайно, лежавший на своей койке и увлечённо листавший потрёпанный журнал, лишь поднял на него вопрошающий, чуть нахмуренный взгляд. — Он смотрит на тебя, как на умалишённого. Перестань корчить рожи тарелке и ешь. Твоему телу нужны силы, даже из таких… сомнительных источников». «Я не корчу рожи, — мысленно поморщился юноша, чувствуя лёгкий укол обиды. — Я с тобой разговариваю.» «А я тебе мешаю? Ешь.» Сайно действительно смотрел на него с лёгким, неподдельным беспокойством. Он отложил журнал на одеяло. — Сэт, ты в порядке? — спросил тот спокойным, ровным голосом, в котором сквозила привычная забота. Он был старше и по характеру гораздо более уравновешенным. — С тобой всё нормально? Ты какой-то отрешённый сегодня. Сетос встрепенулся, застигнутый врасплох прямым вопросом. Он почувствовал, как тепло приливает к его щекам. — Да-да, всё хорошо, Сай, — тот поспешил ответить, отводя взгляд к остывающей овсянке. — Просто... Задумался. — О чём? — Сайно не отступал. Его выписку, к всеобщему разочарованию, отложили ещё на неделю из-за внезапного воспаления на месте шва. Но он переносил это с своим обычным спокойствием, лишь чуть чаще и настойчивее поглядывая на календарь, висевший на стене напротив. «Скажи, что о великом и вечном, — язвительно, почти неразличимо прошелестел голос из угла. — О бренности бытия и тленности материи. Он оценит твою внезапную философскую глубину.» «Заткнись», — мысленно огрызнулся Сетос, сжимая ложку так, что костяшки пальцев побелели. И вслух, найдя наконец спасительную ложь, выдохнул: — О том, куда пойдём, когда нас отсюда наконец выпишут. В парк, помнишь? Это сработало безотказно. Лицо Сайно озарила тёплая, широкая улыбка, разгоняя тень беспокойства. Он тут же оживился и снова пустился в обсуждение их планов Парень слушал, кивал, стараясь ухватиться за эти светлые, простые образы, а краем глаза следил за размытым силуэтом в углу. Странник не двигался, был неподвижен, как статуя, но Сетос чувствовал его внимание — тяжёлое, пристальное, неотрывное, будто луч прожектора, выхватывающий его одного из полумрака. Это внимание было таким плотным, что почти физически давило на виски.

***

Днём Сетосу, наконец-то, разрешили ненадолго выйти в коридор — «размять затекшие ноги, подышать другим воздухом», как сказала улыбчивая врач. Воздух в коридоре пахнет ровно тем же — антисептиком, едой из пищеблока и тихой безысходностью, но сам факт смены декораций был долгожданным. Он медленно, опираясь на прохладную стену, прошелся несколько раз от двери своей палаты до поста медсестёр и обратно, с жадностью ловя мелькающие чужие лица, обрывки разговоров. Выходя, он мысленно, почти машинально, бросил в пространство вопрос: «Ты идёшь?» Последовала короткая пауза, и голос прозвучал прямо у него над ухом, будто незримый спутник шёл вплотную рядом, касаясь его плечом: «Моя обязанность — следить за тобой, а не участвовать в неспешных прогулках. Но если ты споткнёшься о собственные ноги и расшибешь свою пока ещё пустую голову, мне придётся выслушивать бесконечные упрёки. Так что да, я здесь». В коридоре было оживлённо: медсёстры сновали туда-сюда с капельницами, мимо пронесли на каталке хрупкого старика, у стены сидели усталые родственники с букетами цветов. Никто не смотрел на юношу странно, не отшатывался от его невидимого спутника. Ни один взгляд не задерживался на пустом пространстве рядом с ним. Это было одновременно огромным облегчением и порождало странное, щемящее чувство одиночества в самой гуще людей. Он был единственным зрителем в этом немом спектакле. Вечером, после ужина и скучных процедур, в палате воцарилась привычная, почти уютная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры. Сайно, уставший от дневных впечатлений и боли, уже задремал. Сетос лежал на спине и смотрел на потолок, где плясали и растягивались причудливые отсветы уличных фонарей — жёлтые, размытые, словно призрачные медузы. В углу, как живая, плотная тень, стоял Странник. Его очертания в благодатном полумраке стали чуть чётче, виднее, но всё равно не позволяли разглядеть черты лица, оставляя его загадкой. Набравшись смелости, подгоняемый тишиной и одиночеством бодрствования, Сетос наконец обратился к нему с вопросом, который жёг изнутри всё это время: Почему? Почему тебя прислали именно ко мне? Последовала пауза, такая долгая и глубокая, что он уже подумал, не проигнорируют ли его, не растворится ли тень в небытии, обидевшись на бестактность. «Потому что твоя судьба требует присмотра»», — наконец прозвучал ответ. И голос был необычным — ровным, низким, без привычной язвительной колкости, и от этой внезапной серьёзности стало тревожно и холодно. «Что это значит?». — мысленно настаивал парень, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Это значит, что тебе пора спать», — ответил ангел, и в его тоне сквозил не приказ, а что-то иное… Напряжённая, почти усталая настойчивость. «Но я не хочу спать».— упрямо поморщился Сетос, хотя веки уже наливались свинцом. «Это не имеет значения. Твоё тело ещё слабое, ему нужен отдых. Закрывай глаза.» Сетос повиновался, с неохотой повернувшись на бок и уткнувшись лицом в прохладную подушку. Он ждал очередной колкости, насмешки, но её не последовало. Была только тишина, нарушаемая мерным дыханием Сайно и монотонным гудением приборов, сливавшимся в странную колыбельную. И тогда, уже почти проваливаясь в объятия глубокого сна, на самой грани сознания, он уловил его. Едва слышный шёпот, донёсшийся из самого уголка комнаты, тихий-тихий, словно шорох падающего снега. Голос был настолько беззвучным, что казалось, это лишь ветер за окном зацепился за щель в раме. «Спи, мальчик мой. Пока ты ещё можешь.» Сердце Сетоса сжалось в комок от внезапной, пронзительной и необъяснимой тоски. Эти слова не были грубыми или насмешливыми. Они были полны такой бесконечной, неизбывной печали, что слабое тепло, что разливалось по телу от сознания, что он не один, вдруг стало леденящим, пронизывающим до самых костей. Тот крепче зажмурился, стараясь изо всех сил ухватиться за привычные, спасительные мечты о выписке, о море, о будущем. Но теперь где-то очень глубоко внутри, под всеми этими светлыми образами, шевелились, пробуждаясь, крошечные, холодные сомнения и страхи. А в углу палаты тень стояла неподвижно, сливаясь с наступающим мраком, и её безмолвное, терпеливое ожидание было красноречивее и страшнее любых слов.