Марионетка

Мива говорит ему: они всё ещё могут пойти на свидание, вместе посмотреть кино, хотя немножко грустно, что он не может есть попкорн или попробовать её софуто-куримо. Она любит ванильное, жаль, он не может откусить хоть кусочек. Но хотя бы фильм не плох. Да, ей весело. На аттракционы нет смысла идти (хотя есть колесо обозрения и такой вид...), но фейерверк прекрасен. И они могут танцевать, это не глупо ведь, нет?  Слушать музыку вместе. Говорить — она в этом не сильна, но если ему приятно, то всегда готова. Или во что-нибудь сыграть. Её братья обожают Марио и последнюю Файнал Фентэзи, знаешь, им тоже стоит как-нибудь попробовать. Чтобы... знаешь... было весело. Она придумает что-нибудь, если он попросит, даже если в остальном бесполезна. Или они могут взяться за руки: Мива переплетает их пальцы, тянет на себя и разглядывает, будто впервые видит. Её кукольная рука — в руке его куклы. Мива говорит-говорит-говорит. Частит, пытаясь скрыть смущение. Неловко смеётся. И склоняет голову, невыразимо красивая, подсвеченная ночными огнями, кадр, который он может запечатлеть и прокручивать бесконечно — синие волосы рассыпаются по плечам, в синих глазах грусть и любопытство: неужели ничего нельзя сделать, неужели она ничего не может для него сделать, скажи, Мехамару? Мехамару (Кокичи) кивает: фильм хорош. Фейерверк красив. Танцы — прекрасная идея. Что угодно лучше его жизни — это он не говорит. Особенно с Мивой. Он, возможно, умрёт, если попробует мороженое. Мива говорит ему: нет, ей не противно, ничуть, может, чуть-чуть странно, хотя они всё ещё могут поцеловаться, пусть у него и нет губ, а зубы её не пугают, нет, он не похож на проклятие. Даже когда глаза — прости, диоды — светятся.  Её тинт для губ не оставляет на металлическом лице куклы отпечатка. Им, конечно, не поцеловаться с языком, у него и языка-то нет, если задуматься, ой, извини-извини, она глупая, это чушь, вовсе она не хотела его обидеть. Ничуть не жутко, она привыкла, что он металлический и гладенький. И может на руках её нести, это правда мило. Она может его обнять, а он может обнять её, даже если это не очень работает. Они могут... Что-нибудь, наверное. Она может навестить его как-нибудь. Если он, извини-извини, не против. Или она может коснуться печати Проклятой энергией — это сработает? Прикосновение к металлу лёгкое, как крылышко бабочки, датчики марионетки на такое не настроены, но печать в самом деле реагирует. Марионетка вздрагивает.   Мива облизывает губы неуверенно. Нервно поправляет волосы. Сминает край юкаты. И печально вздыхает, глядит несчастно, словно она в чём-то провинилась, когда он говорит, что почти ничего не чувствует. Мехамару кивает: он способен осязать левой рукой — как собственной, — а некоторые части марионетки чувствительны к вибрациям. Кокичи рад всему, что она ему даст, он уже доволен. Он не сможет обнять её в своём настоящем теле, у него даже рука всего одна. Он прикован к ванне и сотне трубок. Он, возможно, умрёт от случайного перенапряжения, от того, что откажет единственная почка, подведёт кардиостимулятор или если питательный раствор станет жиже (у него дивный выбор: сепсис или тромбы). Мива говорит ему: но пальцами-то он чувствует, она видела, как он пишет, а это, знаешь, хороший контроль и мелкая моторика? Хотя марионетки созданы для сражений, конечно, она понимает, а то Май сказала, ну, вдруг у него... она же от стыда сейчас умрёт, не заставляй её повторять про металлический вибратор! И видеть может? Как порно — она перед ним на экране, да, Мехамару? Вся, действительно, он может рассмотреть, правда же? Не глупо же, нет? Если ему не нра... Точно нравится? Правда, Мехамару? Она запрокидывает голову, обнажая шею, и дыхание у неё частое, поверхностное, словно она тонет или задыхается. Она смахивает ладонью прилипшие к щеке волосы, подаётся обнажённой грудью вперёд, прижимаясь к его (марионетки) грудной броне, выгибаясь в позвоночнике, будто вот-вот сломается. Прикрыв глаза, кусает пересохшие губы. Разводит колени — юката сползла к ногам — и едва пытается прикрыться: понимаешь, она не думала, что... вот так, понимаешь. Трётся мокрыми складками о его (марионетки) механические пальцы, неловко улыбается — она не уверена, что идея хороша, но если ему нравится, она совсем не против, если он вставит в неё... два пальца. Хотя она не очень уверена, она читала, длина влагалища сантиметров четырнадцать-двенадцать, а у него ведь такие длинные пальцы. Не подумай ничего такого, Мехамару! Осторожней с сосками, они не очень чувствительны, но... Но если он может чувствовать хоть немного, или просто посмотреть, разве ему самому не приятно?  Хоть немножко нравится? Или он может ощутить — марионетка связана с ним Проклятой энергией и печатью, и настройки чувствительности выставлены на минимум (ему ни к чему ощущать слабым искалеченным телом все полученные марионеткой удары), но он чувствует и запоминает всякое прикосновение: хлопок по спине от Тодо, утешительное похлопывание по плечу от Май, лёгкое прикосновение губами к пальцам от Мивы. Представить — по дисплею бегут цифры: температура, давление, влажность. Всё ведь в порядке, раз Мива горячая и влажная.  Мива стонет, скулит, просит, выдыхает рвано, зовёт. Шепчет ему: да, ещё немного. Пожалуйста. Пожалуйста. И прижимается к нему, раскрасневшаяся и возбуждённая, истекающая соками и мягкая, такая красивая в тусклом свете — растрепавшиеся волосы, подпрыгивающие груди, смазка, текущая между ног, по входящим в неё механическим пальцам. Она смотрит на Мехамару — Кокичи видит его глазами, чувствует пальцами и отчаянно, до боли, до дрожи завидует собственной марионетке — снизу вверх задумчиво, наклонив голову. Хихикает: нет, не больно, ей немножко холодно, немножко щекотно. Им нужно что-нибудь придумать с этим в следующий раз, да, Мехамару? — Я... внесу улучшения, — говорит Кокичи (Мехамару). Мива улыбается. Он, возможно, так и умрёт в ванной с питательной жидкостью, опутанный трубками. Но умрёт счастливым.