Командная работа

Дождь стучал в панорамное окно, растягивая огни ночного города в длинные светящиеся червяки. Елена Мелисса Мортинова стояла неподвижно посреди своего стерильно-белого кабинета в «Некст-Арх» и смотрела на эту абстракцию, чувствуя себя абсолютно пустой. Стеклянная дверь в кабинет открылась без стука. Вошёл он. Нортон Огнев. Его тёмный костюм идеально сидел на широких плечах, а взгляд, холодный и тяжёлый, как полированный гранит, скользнул по её безупречному рабочему месту, по папкам, расставленным под идеальным углом, по её собственному, замершему в ожидании приговора лицу. — Мортинова, — его голос был ровным, без эмоций. Он положил на стеклянную поверхность её стола конверт. Тонкий, белый, гибельный. — Компания благодарит вас за вашу работу. Ваши услуги более не требуются. Она не моргнула. Не позволила себе ни малейшей дрожи. Её пальцы, лежавшие на спинке кресла, лишь чуть сильнее впились в холодный металл. — Причина? — её собственный голос прозвучал чужо, отточенно и холодно. — Проект сдаётся на три недели раньше дедлайна. Бюджет не превышен. Заказчик в восторге от каждого шва и каждой линии. — Именно поэтому, — Нортон сложил руки за спиной. — Ваш перфекционизм стал непозволительной роскошью. Он тормозит другие проекты, выводит из себя подрядчиков и стоит компании денег, которые мы могли бы заработать на менее… скрупулёзных клиентах. Он обвёл взглядом её кабинет, этот музей безупречного вкуса. —«Некст-Арх» — бизнес, Мортинова, а не галерея для демонстрации идеальных, но нерентабельных шедевров. Мир держится на компромиссах. Вы же, кажется, считаете это слово ругательством. Елена чувствовала, как по её спине расползается ледяное пятно. Он не кричал. Не упрекал. Он просто констатировал факт, как констатировали бы неисправность старого принтера. Её гений, её труд, её жизнь, вложенная в каждый проект — всё это было для него просто «нерентабельно». — Уборщица придёт за вашими вещами завтра утром, — повернулся к выходу Нортон. На пороге он остановился. — И да. Картина. Та, что висит в холле третьего этажа. Я сменил её на репродукцию. Оригинал был слишком депрессивным. Негативно влиял на клиентов. Дверь закрылась. Елена продолжала стоять, вгрызаясь взглядом в тот белый конверт. Её картина. Её выбор. Ещё один идеал, растоптанный ради "позитивного влияния". Она не плакала. Она просто медленно, с нечеловеческим спокойствием, собрала свою сумку: планшет, несколько личных ручек, блокнот в кожаном переплёте. Не оглядываясь, она вышла из кабинета, прошла по длинному коридору, где сотрудники старательно не смотрели в её сторону, и нажала кнопку лифта. Её мир, выстроенный с математической точностью, только что рухнул. И он не издал ни звука.

***

Её апартаменты-студия были таким же воплощением её натуры, как и офис: минимализм, много света, стекла и холодного металла. Всё на своих местах. Безупречно. Безжизненно. Первые дни она прожила на автопилоте. Просыпалась в шесть утра, заваривала кофе, садилась за свой рабочий стол у окна… и просто смотрела на дождь. Руки лежали на столешнице, пальцы не искали планшет, не тянулись к клавиатуре. Они были парализованы. Творчество — её воздух, её смысл, её единственный способ существования в мире — ушло из неё, как вода из пробитого сосуда. Она пыталась заставить себя что-то набросать, открывала чистый файл, брала в руки стилус… и внутри всё сжималось в комок тоскливого, ледяного безразличия. Зачем? Ради чего? Чтобы снова услышать, что это "нерентабельно"? Что её идеал — всего лишь товар, который можно заменить более дешёвым аналогом? Она чахла. Буквально. Её идеально скроенные костюмы висели в шкафу мёртвым грузом. Вместо них она днями напролёт носила один и тот же старый шёлковый халат цвета слоновой кости. Она почти не ела. Не отвечала на звонки. Мир за огромным окном её студии продолжал кипеть и двигаться, а она была заперта внутри стеклянного аквариума собственной безысходности. Однажды вечером она стояла перед огромным пустым холстом, который когда-то купила для личного проекта. Он давил на неё своей белизной, своим молчаливым укором. Елена медленно подняла руку и провела пальцем по поверхности, оставив тонкую пыльную полосу. Она была творческой личностью без права на творчество. Изнанкой идеала оказалась совершенная, оглушающая пустота. Её пальцы сжались в кулаки. Не от гнева. От бессилия. Она была Еленой Мортиновой. И она больше не знала, кто она.