Параллели боли и любви.

Он не представлял, как прожил эти часы до сегодняшнего дня. Три дня. Сегодня четвёртый. Почти все они были без сна. А когда он пытался закрыть глаза — сны приносили с собой только кошмары. Тобиас снова и снова думал над всем, что произошло, пытаясь сложить этот проклятый, непонятный для него пазл воедино. Но картина не собиралась. Осколки скользили, не желая соединяться, рассыпались пылью в пальцах, как только он приближался к чему-то похожему на ответ. Пока он ехал в больницу, то и дело прокручивал в голове мысли. Хоть так успокаивал себя и пытался сосредоточиться. Нужно было заставлять мозг постоянно думать. Иначе он опять скатится в состояние вчерашнего дня. «Как? Как кто-то смог пробраться в больницу, в моё отделение, и сделать это?» Он свернул на перекрёстке и сжал руль сильнее. «Почему? За что? Джулс… он никогда не сделал бы ничего такого, чтобы заслужить… это.» Он заехал на парковку и заглушил двигатель. Поднял глаза на зеркало заднего вида. Смотрел на себя — уставшего и совсем чужого. Слишком изменившегося за эти четыре дня. И в голове назрел самый главный вопрос, терзающий его настолько, что он не мог ни спать, ни есть. «Кто мог желать ему смерти? Или я его так плохо знал?» Эти вопросы бились в висках, как заевшая старая пластинка. Он прокручивал каждую минуту того ужасного дня, каждое слово окружавших его людей, каждое движение — пытаясь найти ответ или хотя бы предполагаемого наподавшего. Но ничего. Только пустота, белый шум в голове и глухая, горящая беспомощная ярость, которая не находила выхода. И не находила того, кто её заслуживал. — Хватит… Я обещал себе не думать об этом. Хотя бы не сегодня. Сегодня у него была другая цель. И он должен был идти к ней, не сворачивая, не давая мыслям утащить себя обратно в этот чёртов водоворот из боли и вопросов, на которые пока нет ответов. Ради него. Ради Джулса. Он должен был оставить это на сегодня. Он повернул голову, посмотрел в окно машины на вход в больницу, поднял взгляд на серое, хмурое небо и заставил себя выдохнуть. Это было тяжело, но Тобиас — сильный мужчина. Хотя он считал Джулса намного сильнее себя. Хендрикс знал это и верил, что Джулс найдёт силы выйти из комы. Мужчина проморгался. Нужно было идти, время ограничено. Он взял пакеты и вышел из машины. Каждый шаг в сторону входа отдавался вибрацией в висках. Пришлось снова думать. Но уже о другом. Точнее — опять о нём. Обещать себе думать о нём намного больше и чаще. И о том, что собирается для него сделать. «Джулс… прости меня. Когда ты проснёшься, я собираюсь ещё много раз сказать тебе эти слова. Столько, сколько ты захочешь слушать. Столько, сколько у нас будет времени.» Мысль прозвучала в голове ясно, чётко, без привычной внутренней насмешки над собственной сентиментальностью. Он больше не прятался от неё. От того, что считал в какой-то степени своей слабостью. Не задвигал эти мысли в самый дальний угол сознания, не накрывал сверху слоем работы, обязанностей и «правильного» поведения заведующего. Потому что Тобиас хотел думать именно об этом. И ему становилось легче. «Я люблю тебя, Джулс. И больше я не совершу тех ошибок. Ни одной. Я обещаю тебе.» Утро в больнице встретило его привычным хаосом. Всё шло своим чередом: быстрые шаги по коридорам, голоса медсестёр, перекликающихся на посту, запах хлорки. Всё это было таким знакомым, таким его, таким родным. Он вырос в этих стенах, знал каждый коридор, каждый звук. Тобиас всегда был частью этого ритма — задавал его, контролировал, направлял других. В этом заключалась его работа. И Тобиас будет ещё долго обвинять себя, что именно из-за него что-то в этой системе дало сбой, развалилось как карточный домик. И случилось то, что случилось. Но даже после такого инцидента всё внутри Сикреста жило и работало. Это жизнь, и она жестока. Жестока к тем, кто этого не заслуживает. Хендрикс знал: Джулс этого не заслужил. И он найдёт того, кто заслужит самого жестокого наказания. Но сейчас не об этом. Сейчас он не мститель и даже не заведующий. Сегодня он был здесь гостем для своего любимого. Тобиас шёл по коридору, опустив голову, стараясь не встречаться взглядами с теми, кто мог его остановить. У мужчины был законный выходной. Белый халат остался дома. Вместо него — тёмный свитер, джинсы, куртка. Обычная одежда, которая сделала его неузнаваемым для тех, кто привык видеть только заведующего Тобиаса Хендрикса в идеально выглаженном халате и с его фирменным орлиным взглядом. «Надеюсь, меня никто не будет сегодня трогать. А если кто посмеет — я им покажу, что этого делать не стоит.» Мужчина ускорил шаг, сворачивая в коридор подальше от основного потока. Некоторые врачи имели привычку дёргать его в выходные по пустякам. Обычно Тобиас решал рабочие вопросы быстро, даже не напрягаясь. Но сегодня он не хотел решать ничего. Не хотел говорить ни с кем, видеть кого-то, кроме одного человека. Даже если он молчит и даже если не ответит. Просто потому что Тобиас хочет быть сейчас именно с ним. «К чёрту всех. Сегодня я только с тобой, Джулс. И пусть весь мир подождёт. Я достаточно выбирал мир и благополучие других. Сегодня я выбираю тебя.» Когда он открыл дверь, палата встретила его тишиной и тяжестью в воздухе. Даже если вчера здесь была Аннетт и читала Джулсу книгу, это не отменяло ощущения застывшего времени. От этого становилось нестерпимо больно. Но Тобиас держался и вошёл внутрь, оглядывая не меняющийся интерьер. Свет из окна пробивался сквозь жалюзи тонкими, холодными полосами, ложился на кафельный пол, стены, койку и на неподвижное лицо Джулса. Аппараты тихо пищали в такт чужому сердцу — ровно, размеренно, без единого сбоя. Как вчера и позавчера. Как все эти дни. Тобиас остановился на пороге, впуская в себя эту тишину, позволяя ей осесть под кожей, сдавить грудную клетку привычными тисками. Он не знал, привыкнет ли когда-нибудь к этому зрелищу. Он столько раз видел такое… не сосчитать. Но там были просто люди, просто пациенты. А сейчас был не просто человек и не просто пациент. Он не знал, перестанет ли каждый раз, открывая дверь в эту палату, ждать, что Джулс откроет глаза, повернёт голову в его сторону. Улыбнётся своей растерянной, сонной улыбкой. Выдохнет чуть хриплые от долгого молчания слова — и это будет самым лучшим, что Тобиас услышит в своей жизни. …Тобиас… ты наконец-то пришёл… Но пока ничего не менялось, а он продолжал ждать. Будет ждать столько, сколько потребуется. — Привет, Джулс, — сказал он тихо, боясь нарушить тишину. — Я пришёл. Голос прозвучал глухо в стерильности палаты. Он тихо закрыл за собой дверь, отсекая шум коридора, и на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами. Вчера быть здесь было намного легче. А сейчас… тяжело. Возможно, потому что он был один. Или потому что вчера он сорвался в квартире Томпсона. Ответа не было. Тобиас просто собрался с силами, подошёл к койке, сел на стул, придвинув его вплотную — так, чтобы касаться локтём края койки. Чтобы просто быть ближе к Джулсу. Мониторы тихо попискивали. Показатели стабильные. Как всегда. Он смотрел на них несколько секунд, машинально отмечая цифры, сравнивая с вчерашними. Ничего нового. Ничего плохого, но и ничего хорошего. Просто ожидание. Бесконечное, тянущееся ожидание. Но прошло всего четыре дня, и Тобиасу, как и всем, оставалось только думать и надеяться на лучшее. Сейчас всё зависело только от Джулса. И Хендрикс хотел быть уверен, что его любимый мальчик справится. — Всё так же, — сказал он в пустоту. — Как вчера и позавчера. Ты, наверное, уже заскучал, да? Лежать тут без дела. Ты бы всё отдал, лишь бы заниматься работой, а не прохлаждаться. Ты в этом весь, Джулс… Он усмехнулся собственной шутке, но она вышла кривой и невесёлой. Сказано скорее себе, чем Джулсу, чтобы разрядить гнетущую обстановку. Парень не отвечал — просто не мог, хотя в любой другой ситуации на такое он бы отвесил язвительный комментарий. И Тобиас с радостью поддержал бы, вступая в их привычную полемику. Как бы ни были хороши их отношения до всего этого, Джулс любил время от времени спорить с Тобиасом. Потому что считал Хендрикса «зазнавшимся засранцем, каких свет не видывал». Ну, Джулс был прав. И во многом, на самом деле. — Я скучаю по нашим спорам. Ты пытался меня довести до своей правоты, а я приводил тебе неоспоримые факты. Твоё лицо в эти моменты всегда было очень милым. Жаль, ты ни разу не доводил мысль до конца, будто… боялся меня? Ты сдавался, отступал и говорил, что у каждого из нас своё мнение. И на этом всё. Тобиас вздохнул, вспоминая такие моменты. Это должно было быть первыми звоночками для него, но он считал, что это просто характер Джулса. Что он вот такой. Но на самом деле проблема была, и он просто её не заметил. — Сейчас я бы был готов уступить тебе в любом самом глупом споре, лишь бы просто услышать твой голос. Даже если ты не прав во многих вещах, я старался и буду стараться уступать тебе и своему эго. Ты этого заслуживаешь… «А потом я бы прижал тебя к стене в своём кабинете. Ты бы засмеялся, отворачиваясь, говорил бы, что кто-то может зайти. А потом сам бы потянулся ко мне за поцелуем. Иногда я нарушал правила из-за тебя, Джулс. Только из-за тебя. Хотя сам говорил, что нам нужно держать отношения в тайне.» Тобиас нахмурился, делая для себя неприятный вывод. «По итогу об этом узнали, но теперь все думают невесть что о нас. Не наша команда, нет. Не твои коллеги. Совершенно другие люди…» Мужчина перевёл взгляд на тумбочку. Книга Аннетт — «Маленький принц» — лежала там с закладкой на середине. Рядом — её вчерашняя недопитая бутылка воды, журнал с кроссвордами. А на другой тумбе — пустота. Белая, стерильная, холодная пустота, которую он сейчас так не хотел видеть. Ему этого хватало сполна в своей жизни. Он сам был этой стерильной белой пустотой. И сейчас ему не хватало визуального шума в лице Джулса Томпсона. Очень сильно не хватало. Тобиас потянулся к пакету и достал горшок. Обычный глиняный, с зелёным ростком. Он встал и поставил его на пустую тумбочку. Поправил, чтобы стоял ровно. Зелёный росток пробивался наружу — ещё скрученный, хрупкий, не распустившийся. Как будто время для него тоже остановилось. — Это гиацинт, — сказал Тобиас в тишину. Голос прозвучал глухо. Он вообще не привык разговаривать с теми, кто ему не отвечает. Но здесь, в этой палате, всё было совсем по другому. — Я выбрал его не случайно. Он мне напомнил тебя. Хендрикс замолчал, развернулся к Джулсу и поправил край одеяла, хотя в этом не было никакой нужды. Ему просто нужно было куда-то деть руки, чем-то занять пальцы, чтобы не сидеть без движения, не чувствовать себя таким беспомощным. Зная, что не может сделать сейчас ровным счётом ничего. — Кенеди сегодня не смогла прийти, — сказал он, возвращаясь к привычному, рабочему тону. Плохие мысли прочь. — Семейные обстоятельства. А я… у меня выдался выходной. Она попросила присмотреть за тобой. Я согласился сразу, даже не думая. Он усмехнулся уголком губ. — Совпадение, да? Возможно… ты знаешь, я в это не верю и никогда не верил. — Пауза, и снова тишина. Тобиас вновь сел на стул. — Или нет, — добавил он тише, массируя напряжённые виски. — Теперь я всё это буду называть совпадениями. Ужасным стечением обстоятельств. Ты вообще не должен был попасть во всё это. И теперь ты просто не просыпаешься, хотя всё указывает на то, что должен… Он не закончил. Слова застряли в горле. Он сжал пальцы на подлокотнике стула, прогоняя ком, снова подкативший к горлу. В груди затянулось теми тисками, которые он уже почти привык носить в себе. Невыносимыми, но привычными. Тобиас заставил себя выдохнуть. Как он учил Джулса: раз, два, три. Дыши. Вдох. Контролируй. Ты это умеешь. Нужно было перевести тему на более весёлую ноту. — Интерны вчера умудрились перепутать анализы двух пациентов, — продолжил он, цепляясь за работу, за привычку, за то, что умел лучше всего. — Пришлось разбираться со всем этим. Гарретт взял на себя разбор полётов, но ты же знаешь, он слишком мягкий. Я сказал, что если такое повторится — они у меня оба улетят с практики к чёртовой матери. Тобиас сделал паузу, представляя, как Джулс реагирует на это. Точно скривился бы, приподнял бровь, нахмурился. — Доктор Рай заступилась за всех, — продолжил он, глядя на неподвижное лицо с синяками и пластырями. — Сказала, что они учатся. Я сказал: пусть учатся на чужих ошибках, а не на своих пациентах. Он замолчал и глядел на него ещё внимательнее. Длинные чёрные волосы Джулса рассыпались по белой подушке, ресницы всё так же неподвижно лежали на щеках. Эта неподвижность была… неправильной. Джулс никогда не был неподвижным. Он всегда двигался, даже когда спал — ворочался, бормотал что-то, вздыхал, храпел мужчине под ухо. Тобиас помнил, как просыпался от того, что рядом кто-то ворочается, бормочет что-то нечленораздельное, а потом прижимается к чужому телу, утыкается носом в плечо и затихает. Не надолго. Буквально через пару минут доносился храп. Поначалу это было мило. Но со временем Тобиаса это раздражало. Ворчал, что не высыпается и будет уходить спать в гостиную, если Джулс опять начнёт его пинать во сне. Но по итогу всё равно не уходил — привыкал к чужому сну. А теперь… Теперь он отдал бы всё, чтобы услышать этот тихий храп и ночные бормотания. Чтобы почувствовать, как чужое тело прижимается к его боку. Чтобы проснуться от того, что Джулс снова стянул одеяло на себя или закинул на него ногу. От этих воспоминаний становилось приятно и больно одновременно. — Ты бы меня не поддержал в этом, — тихо сказал Тобиас, усмехаясь. — Сказал бы, как и доктор Рай, что я слишком строг, они только учатся и могут учиться на ошибках. Или что я сам был таким же интерном. Я бы огрызнулся. Мы бы… Он не закончил. Фраза рассыпалась, не успев сложиться. Тобиас сглотнул, провёл рукой по лицу. Он здесь не для этого. Он здесь, чтобы быть рядом. Чтобы говорить, пока есть возможность. Он наконец взял Джулса за руку — ту, что была свободна от аппаратуры. Пальцы были холодными, безжизненными, и каждый раз это ощущение ударяло по рёбрам, как в первый раз. Он сжал их осторожно, потом сильнее, будто пытался передать своё тепло. Или надеясь, что это подтолкнёт Джулса выйти из тёмной бездны подсознания и вернуться к ним. Пальцы не дрогнули от родных прикосновений и тепла дорогого сердцу мужчины. Кожа оставалась холодной и неподвижной. Как и сам Джулс. «Проснись. Проснись, чёрт возьми, Джулс. Я здесь, рядом. Я…» — Я скучаю по тебе, — сказал он вместо этого. — Очень сильно. Голос сорвался, и он даже не стал его сдерживать. Не стал делать вид, что всё нормально, что он держится, что эта палата, эти аппараты, эта неподвижность — просто работа. Потому что это уже не было работой. Это был его голубчик. Его Джулс. Он поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки — медленно, прижимаясь губами к холодной коже. Сердце сжалось в груди. — Я не сказал тебе тогда, — прошептал он в чужие пальцы. — В тот вечер, две недели назад, когда мы поссорились. Я должен был… я должен был просто обнять тебя. Сказать, что всё будет хорошо. Что я рядом и никому не дам тебя обидеть. Что… Он замолчал, утыкаясь лбом в чужие пальцы, пряча в них лицо. Плечи дрогнули — один раз, коротко. Тобиас заставил себя затихнуть, сжал челюсть так, что свело скулы. — Я придурок, — выдохнул он резко. — Ты всегда это говорил в шутку. И был прав. Он закрыл глаза. И память ударила без спроса, как всегда. То что крутилось в голове все эти дни и не давало ему нормально уснуть. То, что он никому не рассказывал. И никогда не забудет. . . . Тот день… Он помнил его в деталях, которые не сотрёт даже время. Каждую мелочь, звук, запах, взгляд хирургов и медсестёр. Всё это врезалось в память острыми винтами, и теперь любое воспоминание отзывалось тупой болью. Тобиас стоял у стола, следя за ходом операции. Пальцы в перчатках не дрожали — он не позволял им дрожать. Лицо его было привычной маской заведующего — сосредоточенной, профессиональной, непроницаемой. Внутри был холод. Тот самый, который всегда помогал ему работать в особо критических ситуациях. Это был отстраненный и налаженный чёткий механизм. Даже если он наблюдал, как его любимого человека оперируют у него на глазах — он должен держать лицо. И никак не показывать эмоции. «Ты можешь это делать, Тобиас. Это просто работа. Просто…» Нет. Это не было просто работой, и он знал это. Знал, когда смотрел в бледное, почти прозрачное лицо на столе с кровоподтёками и заплывшим глазом. Когда видел тёмные волосы под синей шапочкой. Когда узнавал родинку за ухом, которую целовал всего пару недель назад — до их ссоры. Он заставлял себя отключить это. Задвинуть чувства к этому человеку в самый дальний угол. Стать только врачом. Только инструментом. Быть для него сейчас заведующим, а не Тоби… А потом всё пошло не так. — У него резкое падение артериального давления! — крикнула медсестра, и в её голосе Тобиас услышал то, что сам запретил себе чувствовать. Панику. Он дёрнул взглядом к монитору. Цифры падали. Быстро. Слишком быстро. — Мы его теряем! — Сказал кто-то другой. Голос внутри Хендрикса закричал. Тот самый, который он запер сейчас в клетку. Он требовал, умолял, рвался наружу. «Пожалуйста. Пожалуйста, только не он. Не Джулс. Кто угодно, только не ОН!» Но внешний Хендрикс был спокоен: руки не дрожали, голос не срывался. — Срочно сердечно-лёгочную реанимацию! — скомандовал Тобиас, и голос прозвучал резко, отрывисто, как удар хлыста. Он сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. Как будто внутри сработал другой переключатель — страх потери. «Нет. Не смей. Не смей, Джулс! Ты справишься. Ты должен справиться!» Руки задвигались быстрее. Команда врачей вокруг стола сработала чётко, как отлаженный механизм. Кто-то нажимал на мешок Амбу, качая воздух в лёгкие. Кто-то проверял капельницы. Кто-то готовил лекарства. Только Тобиас сжимал дефибриллятор и смотрел на монитор. — Всем отойти от стола! Этот крик вырвался из него самого. Громко и властно. Так, что все замерли на секунду. Руки медсестры, тянувшейся к капельнице, застыли в воздухе. Гарретт отступил на шаг. Даже аппараты, казалось, притихли. Тобиас поднял дефибриллятор. Вдохнул. Задержал дыхание. — Заряд 360. Все отошли! Разряд. Ничего. — Ещё! Разряд. Всё ещё прямая линия. «ПОЖАЛУЙСТА, ДЖУЛС!» — Ещё! Тело на столе выгнулось дугой в третий раз. Монитор дёрнулся, затрещал, выдавая хаотичные, рваные линии. А потом — всплеск. Живой ритм. Неровный, но… ритм — Есть пульс! — крикнул кто-то, и в этом крике было столько облегчения, что Тобиас едва не упал на пол от слабости в ногах. Но он не мог. Не сейчас. Он смотрел на лицо Джулса — и встал в ступор. Всё произошло слишком резко. Веки задрожали — сначала одно, потом другое, повреждённое. Тёмные ресницы затрепетали, будто он пытался открыть глаза, но не мог, пробиваясь сквозь дымку, сквозь боль, сквозь тьму, которая тянула его обратно. А потом — он открыл их. Свои красивые синие глаза. Мутные, непонимающие, затянутые пеленой, но живые. Живые. Тобиас замер. На одну короткую, бесконечную секунду мир перестал существовать. Не было операционной, команды, аппаратов. Был только он. И Джулс. И этот ничего не понимающий, мутный взгляд синих глаз. Губы Джулса зашевелились. Тобиас видел это — видел, как сухие, потрескавшиеся губы складываются в звуки, в слово, в его имя. — Тобиас… Голоса не было. Только слабое движение губ. Но Хендрикс всё равно услышал. Он всегда слышал, когда Джулс звал его. Даже сквозь шум аппаратов и крики команды. — Я… — губы снова шевельнулись, и Тобиас наклонился ближе, сам не понимая, что делает. — Я сейчас… Я… Слабые, бледные руки Джулса потянулись к нему. Медленно, будто сквозь воду. Будто каждое движение стоило нечеловеческих усилий. К нему. Через всю эту боль, через весь этот ужас. Через всё, что случилось и что ещё могло случиться. Тобиас смотрел на эти руки, и внутри него что-то ломалось. Та самая стена, которую он строил годами. Холод, контроль, профессиональная отстранённость — всё это трещало по швам, рассыпалось в прах под взглядом синих глаз и слабым движением родных пальцев, тянущихся к нему. «Он тянется ко мне. Он меня зовёт. Он…» — Джулс, — тихо выдохнул он, и в этом выдохе было всё: страх, надежда, отчаяние. Любовь. Всё, что он прятал от окружающих. Всё, что готов был отдать Джулсу без остатка. — Я здесь, рядом. Я… Но Джулс его уже не слышал. Глаза резко закрылись. Ресницы дрогнули в последний раз — и замерли. Руки, которые только что тянулись к нему, упали на простыню — безжизненно, тяжело. Но монитор не затянул свою ровную, бесконечную линию. Пульс оставался ровным. — Доктор Хендрикс, мы можем продолжить? — спросила Гейл. Тобиас не слышал её. Он стоял, глядя на неподвижное лицо Джулса, на его закрытые глаза, на руки, которые только что хотели коснуться его. И внутри него всё кричало. Так громко, что заглушало звуки операционной. Так отчаянно, что сжимало грудную клетку, не давая дышать. — Да, продолжайте. Он отошёл в сторону, давая врачам и Гейл вновь окружить Джулса, и сам смотрел. Смотрел, не отрываясь, боясь моргнуть, боясь, что если отвернётся — всё повторится. Что монитор снова затянет свою ровную, бесконечную линию. «Джулс тянулся ко мне. А я… я ничего не мог сделать. Я просто стоял и смотрел, как он…» В голове снова и снова прокручивалась одна картина: синие глаза, открывающиеся сквозь боль. Губы, шепчущие его имя. Руки, тянущиеся к нему. «Он звал меня. Из всей этой боли он звал именно меня. Не мать. Не кого-то ещё. А меня.» Эта мысль грела сердце и жгла лёгкие одновременно. Она была единственным светом в той тьме, которая накрыла Тобиаса после. И самым тяжёлым грузом, который он нёс теперь каждый день. «Джулс выбрал меня. В ту секунду, когда жизнь висела на волоске, он выбрал меня. А я не смог его удержать.» . . . Воспоминание покинуло его так же внезапно, как и пришло. Тобиас моргнул, возвращаясь в жестокую реальность — в тихую, стерильную палату, где не было криков команды, не было запаха крови и антисептика. Только ровное пиканье монитора. Только его собственное дыхание, слишком громкое в этой неестественной тишине. Только холодные пальцы Джулса в его руке. Он всё ещё сидел, придвинув стул вплотную. Всё ещё держал его за руку. Всё ещё смотрел на неподвижное лицо. — Ты не представляешь, как я испугался тогда, — сказал он в тишину. — Я думал, что потерял тебя. Думал, что ты… что я не успел. Он замолчал, сжимая чужие пальцы. Потом снова поднёс их к губам, поцеловал, прижался лбом — будто пытался передать тепло, которое не мог выразить словами. — Но ты жив. И всё ещё… почти здесь. Тобиас не стал рассказывать Аннетт о том, что произошло. Ни слова. Она спросила, было ли что-то во время операции. Он сказал: нет, всё как обычно. Ложь. Но эта ложь была милосердной. Зачем матери знать, что её сын вернулся на секунду — только чтобы снова уйти и больше не приходить в сознание? Что он смотрел на Тобиаса, звал его, тянулся к нему, а потом просто исчез? Зачем ей знать об этом? Тобиас нёс это знание сам. И будет нести до конца. — Я не сказал твоей матери, — прошептал он в чужие пальцы. — Это только моё. И твоё. Если ты… если ты вообще это помнишь. Он поднял голову, посмотрел на лицо Джулса. Та же маска спокойствия, та же отрешённость. — Я, кстати, переехал, — сказал он вдруг, меняя тему, потому что больше не мог говорить о том дне. — В твою квартиру. Надеюсь, ты не против. Хендрикс-младший теперь меня терпит. Хотя, кажется, я ему всё ещё не нравлюсь. Бьётся о стекло, когда я подхожу к аквариуму. Противный характер… мой, как ты говорил. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти живое. Он перевёл взгляд на гиацинт. Зелёный росток, пробившийся из луковицы, казался таким хрупким и уязвимым. Как Джулс и как надежда, которую он боялся отпустить. — Знаешь, что мне сказала продавщица в цветочном? — спросил он, и в голосе мелькнула прежняя, ироничная нотка. — Что гиацинт — цветок скорби. И что его дарят тем, кого любят, но не могут вернуть. Он усмехнулся. — Я сказал ей, что не согласен. Что мой гиацинт — для того, кто обязательно вернётся. Цветы должны быть синие. Как твои глаза. Он замолчал, гладя большим пальцем тыльную сторону ладони Джулса. Кожа была холодной, но он продолжал гладить — упрямо, настойчиво, будто мог согреть её одним прикосновением. Монитор пикал ровно, размеренно. Дыхание Джулса было спокойным — слишком спокойным для того, кто испытывал боль внутри своего сознания. Но Тобиас не знал об этом. Он был уверен только в одном: Джулс не хочет возвращаться. Пока что. Он больше не смотрел на показатели. Смотрел на лицо, на губы, на ресницы. И ждал. — Я тебя… Он не договорил. Пальцы Джулса — всё ещё холодные и неподвижные — вдруг дрогнули. На секунду. На одно короткое, едва уловимое движение. Тобиас замер. Не дышал. Смотрел на их сцепленные руки. — Джулс? В ответ ему было ничего. Тишина. Только монитор издал короткий, резкий писк и снова вернулся к своему ровному ритму. Но Тобиас заметил. Показатели изменились — лишь на мгновение. Это было. Он не мог себе это вообразить. Джулс дёрнул пальцами сам. Хендрикс сжал его руку сильнее — не больно, но крепко, будто пытался удержать, не дать ускользнуть обратно внутрь себя. — Я здесь, Джулс, — сказал он. — И никуда не уйду. А потом в голову пришла мысль. Сначала тихая, едва слышная. Потом всё навязчивее, громче, требовательнее. «Квартира. Я там теперь живу. Сплю на его кровати, кормлю его рыбу. И там… может быть что-то. То, что поможет понять — кто, почему, за что.» Он знал: это неправильно — рыться в чужих вещах, нарушать границы, вторгаться туда, куда его не приглашали. Джулс не хотел бы этого. Джулс сказал бы, что сам всё расскажет, когда будет готов. Но полиция пока не давала ответов. А он не мог просто сидеть и ждать. «Мне нужно начать хоть с чего-то. Даже если я ни к чему не приду — может, открою для себя хоть что-то.» Пока это были просто мысли. Просто планы. Сейчас он всё ещё сжимал родную руку и смотрел на любимое лицо, даже не представляя, где сейчас Джулс и какие воспоминания крутятся внутри его сознания.

***

А в это время — там, глубоко внутри, в лабиринтах своего подсознания — Джулс не слышал практически ничего. Он стоял где-то на дне. На холодном, мокром дне, где вода доходила до щиколоток, а воздух был тяжёлым, спёртым, пахнущим сыростью. И чем-то ещё. Чем-то забытым, вытесненным, спрятанным так глубоко, что он сам уже не помнил, где прятал ключ. И он даже не хотел его находить. Это была боль, к которой он ещё не был готов. Но он понимал: рано или поздно и это придётся вспомнить. «Где я?» Вокруг была темнота. Не та, в которой он привык просыпаться по ночам, когда кошмар отступал, оставляя после себя только липкий страх. А совсем другая. Густая и живая. Она была везде. И нигде одновременно. «Я только что был… где? А сейчас? Ничего не видно.» Он зажмурился, пытаясь удержать ускользающий образ. Чьё-то лицо. Светлые волосы. Серо-голубые глаза, смотрящие на него с надеждой и любовью. В этом взгляде было столько невысказанного, что у Джулса внутри всё сжималось от одного только воспоминания. «Тобиас.» Имя отозвалось в груди теплом. Слабым, едва ощутимым, но живым. Таким, которое можно только чувствовать. Он потянулся к сердцу, прижал ладонь туда, где бился этот маленький огонёк, пытаясь удержать, сберечь, не дать рассыпаться. Но образ любимого мужчины пропал. Как отражение в воде, на которое упала капля. Как лист, разорванный ветром на части. Как всё, что он пытался сохранить в этом «ничто». «Нет! Почему Ты забираешь его у меня?! Он нам ничего не сделал!» Сознание молчало. Оно не отвечало на крики, не оправдывалось, ничего не объясняло. Оно просто наблюдало — холодно, отстранённо, как смотрит хирург на вскрытую грудную клетку. Джулс стоял в темноте, сжимая пальцами кожу на груди, там, где под рёбрами должно было биться сердце. Он пытался вырвать оттуда куски тепла, которые ещё хранились внутри. Поймать их. Удержать. Не дать исчезнуть. «Быть здесь и не иметь выхода… это невыносимо.» Он знал, что должен вспомнить ещё. Сознание заставит его пробраться туда, где жила та боль, от которой он бежал годами. Но сейчас, в эту секунду, в этом мгновении застывшего времени, он больше всего хотел одного — ощутить тепло. Тепло своего мужчины. Хоть немного. Самую малость. И вдруг тьма начала рассеиваться. Она отступала, пряталась обратно в те щели, откуда выползла. А на её месте появилось серое, бесконечное небо без единого облака. Земля под ногами стала другой: вода ушла, и её заменили цветы. Джулс проморгался, не веря своим глазам. Он стоял посреди поля, уходящего за горизонт. Поля, полного синих гиацинтов. Тысячи. Миллионы. Они колыхались под ветром, которого он не чувствовал. Синие. Такие же, как глаза Джулса. — Гиацинты? Почему они здесь? Он ничего не понимал. Но чувствовал всем телом — это как-то связано с Тобиасом. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Он не нашёл ничего лучше, чем опуститься на колени, а потом и вовсе лечь в это поле. Трава была мягкой, гиацинты касались его щёк, волос, закрытых век. Лепестки скользили по обнажённой коже ног, рук, спины, оставляя едва уловимый, призрачный след. Он смотрел вверх. Там не было ничего — только пустота. Серое, бесконечное небо без солнца, без облаков, без единого намёка на жизнь. Но вокруг — синие гиацинты. Джулс вдохнул полной грудью. На этот раз воздух пришёл, а вместе с ним и запах. Это был запах не сладких гиацинтов, а нечто совсем другое. Знакомый до боли, до спазма в горле, в груди, до слёз, которые не могли вытечь, потому что здесь, в этом мире, их, наверное, не существовало. Запах его духов. Запах Тобиаса. Что-то в груди Джулса сжалось, разливаясь внутри новой волной тепла. «Тобиас?..» Джулс закрыл глаза, позволяя этому запаху заполнить лёгкие, позволил ему стать единственным живым куском реальности в этом мире иллюзий и болезненных воспоминаний. Рука сама потянулась к гиацинтам. Пальцы нащупали крупный стебель, провели по бархатным лепесткам, сжали их — осторожно, почти невесомо, боясь повредить, боясь, что они исчезнут, как исчезало всё здесь. «Я хотя бы могу ощутить хоть что-то в этом «ничто». Он сжал лепестки чуть сильнее и ощутил не цветы. Тепло. Настоящее, живое, горячее тепло родной руки, сжимающей его ладонь. Всего на мгновение. На одну короткую, бесконечную секунду. Но этого хватило, чтобы Джулс понял — он не один. Там, за гранью его сознания, за этой тьмой, кто-то держит его за руку. — Тобиас… это ты? Ты держишь меня? Ты рядом со мной… Тепло исчезло. Рука, сжимавшая лепестки, упала вдоль тела. Джулс лежал в поле синих цветов, глядя в пустое серое небо, и не понимал — было это или нет. Реальность или очередная иллюзия, которую подкинуло Сознание. «Почему Ты это делаешь? Почему?» А потом был голос. Он не исходил ниоткуда и ото всюду одновременно. Он был внутри — всегда там был. Просто Джулс делал вид, что не слышит. — Ощутил то, что так хотел? Джулс замер. Опять этот его собственный, чужой голос. Вывернутый наизнанку. Тихий, холодный и бесстрастный. — И думаешь, тебе станет легче после этого? — Голос сочился ядом. Медленным, вязким, как смола. — Все они были одинаковые. Все. Джулс хотел закрыть уши, но руки не слушались. Хотел закричать, но голос пропал. Хотел проснуться, но понимал, что Сознание не собирается его отпускать. Оно заставляло ощущать любовь и боль одновременно. Будто испытывало Джулса. Или надеялось, что он не захочет возвращаться в жестокую реальность. — Все, — повторил голос. — А в особенности он. Тобиас был хуже всех, просто ты этого не хочешь понимать. «Нет! Только не он. Не Тобиас. Он не такой. Он…» — И я покажу тебе это. Джулс не успел даже сделать вдох.

***

А потом картинка резко сменилась очередным воспоминанием. Вспышка — и он уже не лежал в поле с цветами. Он сидел за столом в своей квартире. Напротив на столе — две чашки кофе. Одна остывшая и нетронутая. Другая — выпитая, уже несколько раз. Он смотрел на неё и не понимал, почему внутри так было неприятно. «Я надеялся, что ты придешь сегодня». Он провёл пальцем по краю пустой чашки. Чужой кофе давно остыл. Как и надежда, что сегодня Тобиас сможет прийти. У Джулса был выходной. Можно было никуда не спешить, не бежать в травму, не заполнять бумаги. Можно просто… быть. Сидеть, думать и ждать. Смотрел на телефон и ждал. Сам не знал чего. Сообщения? Звонка? Джулс знал, что Тобиас, по всей видимости, до вечера будет на работе. Значит, сегодня они не увидятся. Как вчера и позавчера. Как и почти каждый день за этот месяц. «Месяц. Целый месяц с той ночи, когда он впервые остался у меня». Джулс сжал пальцы в кулак, потом разжал. Провёл ладонью по лицу, прогоняя мысли, которые лезли в голову одна за другой, как тараканы из щелей. «А может, я просто недостаточно хорош для него? Может, он уже понял, что ошибся? Что я не тот, кто ему нужен? Что я… никто?» Джулс откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Отношения. У них теперь были отношения. Он мог так думать — «мой мужчина», «мой Тобиас». Только вот эти отношения почему-то перестали почти ощущаться. Они встречались в больнице — короткие перерывы, разговоры. Поцелуи в машине после работы. Опять разговоры. А вне работы… вне работы почти ничего. Тобиас исчезал в больнице — за отчётами, совещаниями, встречами с важными шишками. Джулс — в своих сменах, пациентах, в этой бесконечной гонке за жизнь. Оба были врачами. Оба понимали, как это бывает. Как время растворяется в больничных стенах, не спрашивая твоего разрешения. Он понимал. Правда понимал. Но понимание не согревало ноющее от тревоги и одиночества сердце. «Я ведь даже не могу на него злиться. Потому что если начну злиться — значит, признаю, что мне больно. А если признаю, что мне больно… значит, я слабый. А слабых никто не любит.» Он не злился. Не мог злиться на Тобиаса из-за обстоятельств. Месяц и правда выдался для них очень сложным, как назло. Он просто… уставал ждать. Даже когда знал, что ждать приходится не по чьей-то вине. Просто всё так неудачно складывается. «А может, это не обстоятельства? Может, это я? Может, я просто отталкиваю его своим нытьём, своей тревожностью, своими кошмарами? Кому нужен такой — сломанный, вечно боящийся, вечно сомневающийся?» Джулс провёл рукой по лицу, взъерошив длинные волосы. Взял опять телефон, посмотрел на экран. Новых сообщений не было. Положил обратно. «Он занят. Очередное совещание или отчёты. Я понимаю». Но внутри, где-то глубоко, под слоями этого понимания, жило тихое, почти неслышное: «Мне всё равно очень больно». Не от того, что Тобиас плохой. Нет, Тобиас был замечательным и старался хоть чуть-чуть видеться с Джулсом. А просто от того, что хорошего было так мало. Что месяц пролетел, а они так и не выбрались никуда, кроме больницы и двух кафе в самом начале месяца. Что Джулс сидит один в своей квартире в выходной день, и единственный человек, с которым он хочет его разделить, сейчас работает. «Наверное, это эгоистично — хотеть большего? Просить внимания? Ждать, когда он посмотрит не как на коллегу, а как на…» Он не договорил. Джулс не знал, имеет ли право на это. А потом внутри, где-то на самом дне, скреблась другая мысль — мерзкая, липкая, как ил на дне реки. «А может, ты вообще ни на что не имеешь права? Может, ты просто… никто, Джулс? Неудачник, который даже нормальные отношения построить не может? Который цепляется за первого, кто на него посмотрел? Который…» Мир как будто посерел. Он зажмурился, сжал виски пальцами, пытаясь остановить этот поток. Но мысли не слушались. Они лезли и лезли, заполняя всё вокруг, не давая думать ни о чём другом. «Ты — ничтожество, Джулс. Ты даже не можешь быть счастливым, когда счастье само идёт в руки. Ты отталкиваешь всех от себя и знаешь почему?. Ты — сломанный и никчёмный. Ты никому не будешь ну…» — Прекратить… — прошептал он вслух. — Нужно это прекратить! И сквозь этот гул мыслей ворвался звук входящего сообщения. Джулс открыл глаза. Цвета вернулись. Он даже не глянул на экран — просто резко схватил телефон, разблокировал. Сообщение от Хендрикса. @Тобиас: Джулс, прости. Я знаю, что сегодня у тебя выходной. Я планировал закончить раньше, но не получилось. Ты даже не представляешь, как я хочу сейчас быть не здесь. Прости меня. Завтра мы поговорим и всё обсудим. Мне нет оправдания, и я пойму, если ты на меня обидишься. Джулс читал эти строки. Перечитал. Потом ещё раз. От сердца отлегло. Совсем немного. Он не злился. Просто… было тяжело. И от этого сообщения стало и легче, и тяжелее одновременно. Легче — потому что Тобиас написал, что он всё-таки думает о нём. Потому что он просит прощения, даже когда Джулс его не просил. Тяжелее — потому что его по-настоящему рядом не было весь этот месяц. «Он просит прощения. А я… я даже не знаю, за что. Он не виноват и никто больше не виноват. Кроме меня. Потому что я — неудачник. Это я — ничтожество. То, что не умеет быть счастливым, даже когда счастье так рядом». Джулс поджал губы, сжал телефон в руке. Потом написал ответ. Короткий и без упрёков. @Джулс: Я не злюсь, правда. Я понимаю. Работа есть работа. Завтра поговорим. Спасибо, что написал. Доброй ночи. Он отправил сообщение и отложил телефон на стол. Посмотрел в окно. Дождь всё так же моросил, размазывая огни города по мокрому стеклу. «Завтра… Но я ведь правда не злюсь. Просто… я устал. Не от него. От всего этого. От самого себя. От своей головы, которая никогда не замолкает. От этих мыслей, жрущих меня изнутри. От того, что я не могу просто… жить». Он обхватил себя руками за плечи. В квартире было тихо. Только дождь за окном, его собственное дыхание и этот голос в голове, который не замолкал ни на секунду. «Ты никто. Ты ничтожество. Ты не заслуживаешь его. Ты не заслуживаешь счастья. Ты не заслуживаешь…» — Заткнись, — прошептал он. — Пожалуйста, заткнись, Джулс. Ты больше так не можешь. Мысли путались. Они накладывались друг на друга, как слои грязи. Тобиас. Работа. Пациенты. Одиночество. Мама. Прошлое. Чашки с остывшим кофе. Сообщение, в котором Хендрикс просит прощения. И этот голос. Всегда этот голос. «Мне нужно… мне нужно просто отключиться. Перестать думать. Перестать чувствовать. Хотя бы на несколько часов». Он встал из-за стола, прошёл к кухонному гарнитуру. Ноги были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Руки дрожали, в голове всё ещё шумело. В шкафу рядом с аптечкой стояла маленькая белая баночка. Он смотрел на неё несколько секунд, потом взял в руки то, что его не спасёт. Не вылечит. Оно просто… поможет его состоянию. Если бы Тобиас знал, что Джулс не пьёт свои таблетки на регулярной основе — он бы убил его взглядом на месте. До появления Тобиаса Джулс переносил это состояние намного легче. Но после того, как Хендрикс вошёл в его жизнь не только как начальник, но и как партнёр, его состояние начало не улучшаться, а становиться только хуже. «Раньше же я справлялся без них. А теперь? Теперь я не могу даже контролировать свои мысли, когда рядом нет того, кто мне нравится?» Он сжал баночку в руке, чувствуя, как пальцы дрожат. Голос в голове не замолкал. Он шипел, язвил, вгрызался в черепную коробку. «Ты слабак, вот и всё. Какой же ты врач? Какой ты мужчина? Ты никто. Ты ничтожество. Ты…» — Заткнись, — прошептал он. — Пожалуйста, заткнись. Он посмотрел на таблетки. Потом перевёл взгляд на улицу, на город, на капли дождя, стекающие по стеклу. Потом снова на баночку. «Я не хочу этого. Я не должен. Я же сильный! Я справлюсь. Я всегда справлялся. Я уже не ребёнок…» Но внутри, где-то глубоко, куда ещё не добрались липкие мысли, он знал — не справится. Точно не сегодня. Сегодня его голос был слишком громким. Мысли — слишком мерзкими. Сегодня он проигрывал. Как проиграл тогда, когда Тобиас увидел его кошмар, его историю. Его страх. «Завтра у меня смена. Я не имею права прийти туда разбитым. Не имею права ошибаться. Тобиас ещё тогда мне говорил, что все чувства нужно оставлять дома. Я не имею права навредить кому-то из пациентов из-за того, что моя тревога будет зашкаливать. Я же врач. Я спасаю жизни. Я не могу позволить себе… это». Джулс выдохнул резко, почти с отчаянным стоном. «Я пью их не потому, что я слабый. Я пью потому, что мне нужно быть сильным завтра. Для коллег и моих пациентов. Для… него. Чтобы он не увидел меня опять таким и не думал, что я сломан сильнее, чем он подозревает». Он высыпал одну таблетку на ладонь, посмотрел на неё. Такая белая, маленькая, почти безобидная. Но в ней было что-то большее. Откровение. Признание того, что он не справляется. «Я приму одну. И пока всё. Просто чтобы успокоиться, унять внутренние переживания. Просто чтобы этот голос заткнулся.» Он отправил таблетку в рот, запил водой. Горло сжалось, но он проглотил. Потом выключил свет на кухне, пошёл в спальню, лёг на кровать и натянул одеяло до подбородка. Была домашняя тишина : дождь за окном и стук собственного сердца, который постепенно замедлялся. Джулс приходил в себя. Становилось лучше. Рука потянулась к другому краю кровати и нащупала плащ. Карнавальный плащ Тобиаса. Тот самый, в котором он был на Хэллоуин. Ткань пропиталась чужими духами. Джулс прижал вещь к лицу, вдохнул — и на секунду ему показалось, что Тобиас рядом. Что он обнимает его и что Джулс не один. «Ты мне нравишься, Тобиас. И я понимаю, правда. Просто иногда… иногда я устаю быть один. Даже когда знаю, что ты не виноват. Я достаточно побыл один и просто в какой-то момент боюсь опять ощутить это резкое одиночество. Холодное, пробирающее до костей…» Сознание начало уплывать. Тьма за окном стала гуще. Глаза закрывались сами собой. «Я не слабый. Просто… устал. И мне нужно держаться. Ради всех, ради него… И попробовать ради себя.» За окном всё так же горели огни города. И где-то там, в Сикресте, Тобиас Хендрикс сидел в своём кабинете, заваленном бумагами, и даже не подозревал, что Джулс Томпсон спит, обнимая карнавальный плащ, который всё ещё пахнет им. Потому что это успокаивало парня и хоть так он начинал чувствовать чужое присутствие, даже если это было не так. Тобиас ощущал, что очень сильно виноват перед Джулсом. Ведь он сам тогда поддался, ответил. И они встречались. Но именно из-за него и его, а не их, работы они толком не проводили время друг с другом. Сейчас ему нужно было заканчивать, проклинать высшее руководство и мысленно просить у Джулса прощение уже в который раз. Он не хотел давать ему ложных надежд, он должен держать своё слово, как мужчина. А по итогу поступает как последний козёл. Тобиас видел и знал, как Джулс привязывается к тому, кто открывает ему своё сердце и пускает в свою жизнь. И чем Тобиас ему отплатил? Поцелуями после работы, два раза за всё время сходить в кафе и разговоры в больнице. «Идеально, Тобиас. Высший класс…» Просто в этом играла ещё разница в возрасте. Тобиас чувствовал, что Джулс от него хочет. Но просто не знал, как ему это дать. Просто напросто не умел и не знал как. Он сжал несчастную ручку так, что она хрустнула. Хватит. Хватит оправданий. Он взрослый мужчина, в конце концов. Если он не знает, как быть — он научится. Если не умеет — спросит. Но продолжать в том же духе он не мог. Потому что он хочет по вечерам быть не с этими бумагами, а в чужих объятиях, лёжа на мягкой кровати. Но Джулс не знал об этих мыслях Тобиаса. Не мог просто знать. Он спал, и воспоминание резко потемнело, перенося его на следующий день. Вечером после смены Джулс устало поплёлся в раздевалку. Ноги гудели, голова раскалывалась, а перед глазами всё ещё стояли лица пациентов, которых он успел посмотреть за сегодня. Тяжёлый день. Очень тяжёлый. Ещё и мысли о вчерашнем не давали покоя. Но таблетки на самом деле помогли — успокоили его, и проработал он сегодня прекрасно. От этого не было легче. Была ещё одна нерешённая проблема. «И я опять его сегодня толком не видел. Но даже если бы я хотел, то всё равно не смог бы.» Он остановился у своего шкафчика, прислонился лбом к холодному металлу. В груди саднило. Не от физической боли — от той, которую не вылечить даже таблетками. От той, которая поселилась там вчера, когда он сидел с двумя чашками кофе и смотрел в одну точку. «Я не злюсь на него за это. Я правда не злюсь. Тогда почему мне так хреново?» Он открыл шкафчик… и замер. Внутри, на верхней полке, аккуратно сложенный, лежал свёрток. Небольшой, в коричневой бумаге, перевязанный простой бечёвкой. Джулс моргнул, потом ещё раз. Он точно ничего туда не клал. И уж точно ничего не заказывал. — Что за… — прошептал он, протягивая руку. Почему-то он вспомнил прошлый месяц, когда пообещал себе оставить бомбу с чернилами под дверью дома Тобиаса. На губах появилась улыбка. А потом он задумался и как-то побоялся брать с полки неизвестный свёрток. Пальцы дрожали, когда он забирал его. Бумага шуршала, бечёвка поддалась легко. Он медленно развернул содержимое… и внутри, на кусочке мягкой ткани, лежал он. Маленький голубь из серебра. Тяжёлый и прохладный. С круглым тельцем и аккуратными крыльями. Брелок. Джулс смотрел на него и даже не дышал. Провёл пальцем по металлу, по крыльям, по клюву и хвосту. Он был не совсем гладким: в каких-то местах шершавым, особенно у грудки, на крыльях ощущались узоры. «Это… это не Кенеди. Она не стала бы делать это так. Она всегда дарит подарки в руки, чтобы видеть моё лицо. Как тогда, с плюшевым голубем. Кто ещё может знать про голубей?» И тут он вспомнил, кто видел у него в квартире месяц назад изображение голубя на стакане. …Почему голубь?.. Я не буду отвечать на этот вопрос… Сердце забилось где-то в горле. Он сжал брелок в кулаке, чувствуя, как металл холодит ладонь. Теперь он знал. Только один человек мог подарить ему это. — Тобиас… Он прислонился спиной к шкафчикам, закрыл глаза. В голове шумело. В груди разгоралось тепло. То самое, которое он почти забыл за этот месяц и которое появлялось время от времени, когда Джулс думал о Хендриксе в минуты полного одиночества. Выдохнул, достал связку ключей из кармана куртки и прицепил голубя на них. Серебряная птица тихо звякнула, устроившись на связке. Джулс посмотрел на неё и улыбнулся — в первый раз так, наверное, за этот месяц. Растерянно, по-детски, но искренне, с румянцем на щеках. «Тобиас помнит про меня. И я ему… не безразличен.» Он вспомнил, как месяц назад сам подарил Тобиасу галстук. И как Хендрикс на следующий день после Хэллоуина носил его целую неделю. Джулс вовсе расплылся, чуть не стекая на пол, когда вспомнил это. Такие моменты вызывали у него приятные чувства где-то в животе, и он нормально даже не мог смотреть на Тобиаса в такие мгновения. Он быстро переоделся, накинул куртку, сунул ключи в карман… и тут же снова их достал, чтобы ещё раз посмотреть на голубя. Потом спрятал. И потом опять достал. В груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное, но такое желанное. Как после приёма пищи, когда ощущаешь удовлетворённость от насыщения, хотя не ел почти сутки. Он вышел из раздевалки и почти побежал к выходу. Не знал зачем. Просто хотелось на свежий воздух. Хотелось позвонить ему. Сказать… сказать хоть что-то. Сказать, что он увидел его подарок. Сказать, как ему было приятно. Сказать, что… Джулс вылетел на крыльцо и остановился как вкопанный. Тобиас стоял чуть дальше, прислонившись спиной к колонне напротив входа в больницу. В тёмном пальто, с руками в карманах. Свет уличных фонарей падал на его светлые волосы, делая их почти серебряными. Он смотрел прямо на Томпсона — и в его глазах было что-то, от чего у парня перехватило дыхание. Джулс точно читал в этих глазах сожаление и раскаяние. «Он здесь и ждёт меня. Как и обещал». Джулс сделал шаг вперёд, открыл рот, чтобы сказать ему что-то — неважно что, просто чтобы услышать его голос, чтобы разрушить эту проклятую тишину, которая тянулась между ними месяц. Тобиас сам подался вперёд, но резко спрятался за колонну. Джулс встал в ступор. В голове уже пронеслась тысяча вопросов, как вдруг сбоку раздался голос, от которого почему-то по телу Джулса пошли мурашки. Не самые приятные. — Джулс! Он обернулся. Кенеди. Она вышла из дверей, на ходу застёгивая куртку. Лицо у неё было решительное — слишком решительное для простого приветствия. Джулс замер. Сердце ухнуло вниз. «Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас, Кенеди! Как всё не вовремя, вашу мать!» — Я тебя ловлю уже третий день, — сказала она, подходя ближе. В голосе не было злости, но была та самая твёрдость, которую он знал слишком хорошо. И для него это было не очень хорошо. — Ты меня избегаешь целый месяц! — Я… нет, — он отступил на шаг, чувствуя, как заливаются краской уши от стыда перед подругой. — Просто смены… — Джулс. — Она остановилась напротив, скрестив руки на груди. Взгляд — как обычно, внимательный и цепкий. Она смотрела даже не на него, а сквозь него. С Джулсом по-другому было нельзя. — Я не слепая и не глупая. Ты последний месяц сам не свой и прячешься от меня по всей больнице и даже не отвечаешь на сообщения. Парень сжал ключи в кармане, ощущая холодную тяжесть голубя. Он его успокаивал. — Кенеди, я… — Не перебивай, — мягко, но твёрдо остановила она. — Я видела на концерте тебя и того человека в маске. Вы держались за руки. Я не спрашивала тогда, потому что думала, ты сам мне расскажешь. Но ты молчишь, и я уже начинаю волноваться. Джулс чувствовал, как за спиной, у колонны, кое-кто замер, прислушиваясь. Тобиас не ушёл. Он ждал. Спрятался в последний момент, когда увидел, как к Джулсу стремительно идёт Кенеди. И этот факт — что он рядом и слышит всё — заставил сердце биться ещё чаще. — Кенеди, пожалуйста… — тихо сказал Джулс, оглядываясь по сторонам. Рядом никого не было. Ну, кроме Тобиаса, который прятался за колонной. Но Джулс точно не хотел обсуждать это с ней сейчас. Такие лишние уши ему были не нужны. — Я не требую имён, — сказала она, и голос её стал тише. — Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. Ты мой лучший друг, Джулс, и я имею полное право волноваться. Джулс сглотнул. В горле стоял тяжёлый ком. Он хотел сказать ей всё. Хотел рассказать про Тобиаса, что именно он и был тем человеком в маске тыквы. Про тот вечер в парке и про поцелуй. Про то, как проснулся от кошмара и Тобиас был с ним рядом. Про то, как следующий месяц они встречались почти только в больнице, их отношения никуда не двигались, и он уже начинал думать, что всё было ошибкой. Но он не мог. Точно не сейчас. Слова застревали где-то глубоко, опутанные страхом, что если он скажет это вслух — всё исчезнет. Станет не по-настоящему. Их отношения с Тобиасом должны быть в тайне. По крайней мере, пока. — Я не могу сейчас рассказать всё, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Прости. Я расскажу со временем. Обещаю тебе. Но не переживай — всё хорошо, правда. Она смотрела на него долго. Потом вздохнула, и её лицо смягчилось. Девушка шагнула ближе и положила руку ему на плечо, по-дружески сжимая. — Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать и не буду тебя допытывать. Но, Джулс… Кенеди заглянула ему в глаза, и в её взгляде было что-то такое, отчего у Джулса защипало в глазах. — Чтобы ты ни делал, с кем бы ты ни был… ты заслуживаешь быть счастливым. Помни это, голубчик. Он промолчал, сглатывая ком в горле и выдохнул. — Спасибо. Я запомню твои слова. Доброй ночи, Кенеди… — Доброй ночи Джулс… и будь осторожен. Она улыбнулась уголком губ, и развернулась, шагая прочь. Джулс выдохнул, благодаря Вселенную, что Кенеди пошла в совершенно другую сторону от Тобиаса, и наконец обернулся, услышав движение сзади. Хендрикс пока молчал и не подходил. Но в его глазах было что-то тёплое, нежное. Он поднял руку — короткий жест, который Джулс понял без слов: «Я буду ждать у машины». И развернулся, зашагал к парковке. Джулс смотрел ему вслед, сжимая в кармане ключи с голубем. Сердце колотилось где-то в горле. Месяц они ходили по кругу, встречаясь взглядами в коридорах, обмениваясь короткими сообщениями, которые ничего не значили и значили всё. Месяц он боялся спросить, что происходит между ними. Месяц ждал, что Тобиас скажет: это была ошибка. Но Тобиас не сказал. И даже сделал для Джулса подарок. Он выдохнул, поправил лямку сумки и пошёл за ним. «Надеюсь, этот голубь был не прощальным подарком… Джулс, хватит накручивать себя! Но… если это так?..» Машина Хендрикса стояла на самом краю парковки. Мотор работал, из выхлопной трубы поднимался лёгкий пар. На улице было холодно, и Тобиас решил разогреть машину заранее. Джулс открыл дверь, скользнул на пассажирское сиденье, даже не спрашивая, куда они поедут, и выдохнул, ощущая тепло. В салоне пахло им. Его одеколоном. От этого запаха у Джулса внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Он так скучал по этому запаху, даже с учётом того, что вчера прижимал во сне плащ с запахом его духов. Нет. Джулс очень скучал именно по Тобиасу. «А вдруг это в последний раз? Вдруг он везёт меня, чтобы сказать… чтобы закончить всё?» Мысль пришла откуда-то из глубины, липкая и холодная. Джулс мотнул головой, прогоняя её. «Нет. Не сейчас. Дай себе хотя бы не думать об этом.» Тобиас не заводил разговор сразу. Да и сам Джулс молчал. Мужчина вырулил с парковки и повёл машину по ночному городу. За окнами проплывали огни, витрины магазинов, редкие прохожие. Джулс смотрел на улицу, но ничего не видел. Он чувствовал только присутствие Тобиаса рядом — его руки на руле, его профиль в отсветах фонарей, его дыхание. Ровное, как обычно спокойное. Как будто всё было нормально и между ними не было этого месяца недопонимания. Тобиас свернул в парк. Томпсону… был знаком этот парк, и в сердце ёкнуло. Они поцеловались здесь в первый раз. Хендрикс выбрал этот парк для их… свидания? Мужчина остановился на небольшой площадке. — Здесь обычно никого нет в это время, — сказал он, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — После того раза… я стал иногда приезжать сюда, когда… нужно подумать. Джулс кивнул, не глядя на него. Он всё ещё боялся повернуться. Боялся, что если встретится с ним взглядом — всё рассыплется. Что это снова окажется сном. «А если это сон? Если я сейчас проснусь в своей квартире, один, и ничего этого не было?» — Джулс, — Тобиас позвал его тихо, нежно, и в этом голосе было что-то, от чего сердце пропустило удар. — Посмотри на меня. Он послушался. Повернул голову и утонул в серо-голубых глазах, которые смотрели на него без обычной строгости, без маски заведующего. Просто Тобиас. Уставший, серьёзный, и… кажется, тоже боящийся. — Прости, — сказал Тобиас. — Я должен был сказать это раньше. Месяц… я не знал, как. — Он замолчал, провёл рукой по лицу. — Я боялся, что ты передумаешь. Что та ночь была просто… нашей общей вспышкой. Боялся, что на работе, когда всё вернётся на круги своя, ты посмотришь на меня и поймёшь, что ошибся. — Тобиас… — Дай закончить, — перебил он, и в голосе прорезалась знакомая сталь, но он тут же смягчился. — Прости, я не умею быть… мягким. Не умею говорить о чувствах. Всю жизнь я был тем, кто решает, кто контролирует, кто держит дистанцию. А с тобой… я не знаю, как правильно. Я боюсь сделать не так. Боюсь, что ты увидишь меня настоящего — и это будет не тот я, которого ты хочешь видеть рядом… Джулс смотрел на него — на этого человека, который всегда был для него скалой, уверенностью, непробиваемой стеной и видел сейчас что-то совсем другое. Страх и неуверенность. — Я думал, что ты передумал. Ты говорил со мной как с подчинённым. Я думал… я думал, та ночь была просто… сожалением. Что ты решил, что это была ошибка. Он отвернулся к окну, потому что глаза защипало, и он не хотел, чтобы Тобиас это видел. — Я ждал, что ты скажешь что-то, — продолжил он тихо. — Любое слово. А ты просто… смотрел. И я думал, что схожу с ума. Тишина. А потом Тобиас протянул руку и накрыл его пальцы своими. Просто положил ладонь сверху, не сжимая, не притягивая. — Я не умею, — повторил он. — У меня никогда не было серьёзных отношений. Но я хочу научиться. Ради тебя. Джулс медленно повернулся. Взгляд Тобиаса был серьёзным, почти суровым, но в глубине — там, куда он никому не позволял заглядывать — было что-то тёплое. Что-то, что заставило сердце Джулса растаять и простить ему всё. Ну, пока что. — Я не тороплю, — сказал Тобиас. — Просто знай. Это не было ошибкой. Ты не был ошибкой. Я просто… очень медленно учусь быть не заведующим. Джулс не сдержал улыбки. Она вырвалась сама — счастливая, растерянная, немного глупая. — Ты ужасный, — выдохнул он. — Знаешь это? — Знаю, — уголок губ Тобиаса дрогнул в ответной улыбке. — Ты мне говорил. — И буду говорить… И спасибо за подарок, мне было очень приятно. — Я знаю. Не за что, голубчик. Лицо Джулса резко стало пунцовым. — Пожалуйста, не называй меня так! — чуть ли не пискнув, прикрикнул он. — Хах… я подумаю. «Голубчик». Они сидели так, в тёплой машине, и Джулс чувствовал, как напряжение месяца потихоньку отпускает. Не исчезает — нет, оно слишком глубоко въелось, чтобы исчезнуть за минуту. Но становится определённо меньше. — Пойдём, тут есть фонтан. Я хочу тебе его показать. Они пошли по аллее. Воздух пах мокрыми листьями, холодом и тишиной. Джулс шёл рядом, и их плечи почти касались. Почти. Тропинка вывела к небольшой площади. Фонтан в центре уже спал — вода тихо плескалась на дне, отражая бледный свет фонарей. Скамейки стояли пустые, деревья вокруг смыкались тёмными кронами. Здесь действительно никого не было. — Красиво, — сказал Джулс, подходя к краю. Вода была тёмной, почти чёрной. — Я знал, что тебе понравится, — Тобиас встал рядом. — Ты, наверное, любишь такие места. Тихие, где можно… побыть одному. Джулс улыбнулся, не оборачиваясь. Он смотрел в воду, чувствуя тепло чужого плеча рядом. Близко… Так близко, что можно было просто откинуться назад и коснуться спиной чужой груди. — Я скучал, — сказал Джулс тихо. — Этот месяц… я не знал, что делать. Думал, что всё испортил. Что сказал что-то не то в ту ночь. Или… не сказал. — Ты ничего не испортил, — голос Тобиаса был тёплым. — Это я виноват. Не знал, как подойти, как быть… не начальником. Я привык всё контролировать. А с тобой… Он замолчал, думая, что сказать. Нужна была правда и только она. — С тобой я теряю контроль, — сказал Тобиас. — И это… пугает. Джулс медленно повернулся к нему. Тобиас стоял близко — слишком близко. Свет фонарей падал на его лицо, делая мужчину почти нереальным. Серо-голубые глаза смотрели прямо. — Я тоже боюсь, — сказал Джулс. — Но я хочу это продолжать. Если ты… если ты тоже хочешь. Тобиас не ответил. Он просто сделал шаг вперёд и расстояние между ними исчезло. Его рука легла на затылок Джулса, пальцы запутались в длинных чёрных волосах. Джулс выдохнул, и этот выдох утонул в чужом дыхании. — Можно? — спросил Тобиас, и в его голосе не было привычной стальной ноты. Только вопрос и просьба. — Да, пожалуйста… — прошептал Джулс. И Тобиас поцеловал его. Не так, как в парке в ту Хэллоуинскую ночь. И не так, как утром на прощание — коротко, со вкусом кофе. Сейчас это было медленно и очень нежно. Губы Тобиаса двигались осторожно, изучающе, будто он пробовал на вкус каждую секунду. Будто боялся спугнуть. Парень прикрыл глаза, позволяя этому ощущению заполнить всё внутри. Тепло и безопасность. Что-то, чего он не чувствовал так давно, что даже забыл, как оно называется. Он потянулся навстречу, запуская пальцы в светлые волосы, чувствуя, как Тобиас выдыхает ему в губы — тихо, прерывисто. И в этом выдохе было столько всего, что не высказать словами. Когда они отстранились, Джулс не сразу открыл глаза. Он стоял, чувствуя чужое дыхание на своей коже, и не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Он хотел ещё. — Тобиас…. Джулс открыл глаза и улыбнулся. Мужчина смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было ничего от холодного заведующего. Только тепло. Только нежность. Только что-то такое большое, что не помещалось в груди. И сейчас он был таким с Джулсом. Только с ним. И больше ни с кем. — У тебя губы дрожат, — сказал Тобиас, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Это от холода, — соврал Джулс, и они оба знали, что это неправда. — Конечно, — Тобиас усмехнулся, и его пальцы задержались на щеке Джулса. — Может, согреть тебя? — Может, я буду не против, — выдохнул Джулс, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Но мне, если честно, больше нравится, когда ты не сдерживаешься… — Хах…ну раз так… Тобиас наклонился и на этот раз не медленно. Не давая времени отстраниться и не спрашивая разрешения. Его губы впились в губы Джулса с той самой жадностью, по которой парень очень соскучился за этот месяц. Поцелуй стал глубже, языки встретились, сплетаясь. Тобиас прижал его к себе, одной рукой сжимая затылок, запутываясь в тёмных волосах, второй — притягивая за талию так, что между ними не осталось ничего. Джулс застонал ему в рот и сам потянулся ближе, вцепившись пальцами в его пальто, боясь, что этот момент исчезнет. Рука Джулса скользнула ниже — сначала по груди Тобиаса, потом по животу, распахивая пальто и задержалась на ремне брюк… а затем нагло, почти вызывающе, коснулась его ширинки. Пальцы прошлись по ткани, ощущая… возбуждение под ней. Тобиас выдохнул ему в губы — резко и его хватка на талии Джулса стала жёстче. — Дразнишь? — прошептал он, отрываясь от губ Джулса ровно настолько, чтобы говорить. — А ты хочешь, чтобы я продолжал? — выдохнул Джулс в ответ, и в его глазах плясали искры. Вместо ответа Тобиас сжал его бедро так сильно, что Джулс наверняка почувствует это завтра. А потом его рука расстегнула чужую куртку и скользнула под майку — прямо по голой коже, по крепкому животу. Пальцы были горячими, почти обжигающими в контрасте с холодом улицы. Джулс ахнул и прижался ещё теснее. — Тобиас… — прошептал он, когда они на секунду оторвались друг от друга. — Я… Он не договорил. Мужчина снова поцеловал его — жадно, глубоко, и на этот раз Джулс почувствовал себя пойманным. Пойманным голубем, но он не хотел вырываться из этого капкана. «Если бы мы были не здесь… Если бы не этот парк… Я бы хотел…» Мысли путались, когда Тобиас, не отрываясь от его губ, сделал шаг назад и опустился на бортик фонтана. Его руки скользнули по бёдрам Джулса, сжимая и притягивая ближе. Джулс понял намёк — сам сел ему на колени, обхватив ногами по бокам, прижимаясь всем телом. Грудь к груди, пах к паху. « К чёрту! Я хочу тебя вытрахать. Прямо здесь, на этом фонтане или на скамейке. Или на заднем сиденье машины. Мне всё равно. Лишь бы мы не останавливались.» Тобиас нехотя оторвался от него и скользнул губами к чужому уху. Его дыхание было горячим, голос низким — таким, от которого у Джулса точно подкашивались колени даже сейчас, сидя на чужих ногах. — Знаешь… — прошептал он, и его пальцы сжали чужую ягодицу чуть сильнее. — В тот раз, на Хэллоуин… когда я впервые тебя поцеловал… А вечером ещё и попробовал твой член… Мне очень понравился твой вкус. Джулс выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов, а в паху становится ужасно тесно. — Я хочу это повторить, — продолжил Тобиас, и его губы коснулись мочки уха Джулса, оставляя на ней мокрый поцелуй. — Не раз и не два. Много. Очень много раз. — Тогда… не останавливайся, — прошептал Джулс, сжимая пальцами его плечи. — Пожалуйста. Тобиас снова потянулся к его губам, но на середине движения остановился. Отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Джулсу в глаза. В его взгляде боролись желание и остатки контроля. — Не могу… Нас могут увидеть, — сказал он тихо, и в голосе проскользнула та самая знакомая сталь. — Я же говорил, что рядом с тобой теряю контроль… и перестаю думать о последствиях. Джулс моргнул, всё ещё тяжело дыша. Потом дерзко усмехнулся. — Говорит мне человек, которому на Хэллоуине было всё равно, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только констатация факта. — Ты сам меня к дереву прижал и всего измацал. И плевать хотел, кто смотрит. Тобиас прикрыл глаза на секунду, не стал отрицать правду. — Тогда я был в гриме, — сказал он. — А сейчас… — А сейчас ты без него, — закончил Джулс. — И боишься. — Не боюсь, — Тобиас открыл глаза, и в них снова была нежность. — Просто… не хочу, чтобы тебя обсуждали. Из-за меня. Джулс хотел возразить. Хотел сказать, что ему всё равно, что говорят другие. Но Тобиас сжал его талию, и он замолчал. — Я понял, — выдохнул Джулс, чувствуя, как возбуждение понемногу утихает. — Но… можно ещё один? — спросил он почти шёпотом, глядя в чужие глаза, чуть ли не сводя брови домиком. — Последний. А потом я буду послушным и успокоюсь. Честно. Тобиас смотрел на него несколько секунд. Потом медленно выдохнул и засмеялся. У Джулса от такого мурашки пошли по коже. — Последний, — сказал он, заправляя выбившуюся прядь чёрных волос Джулса за ухо. — А потом — в машину и в кафе, отогреваться чаем. Или кофе, на твоё усмотрение. — Договорились, — прошептал Джулс и закрыл глаза. Тобиас тихо и довольно усмехнулся. Он снова потянулся к его губам. Джулс чувствовал, как тепло разливается по всему телу, как сердце колотится где-то в горле, как чужие руки сжимают его бёдра, притягивая ещё ближе. «Сейчас. Сейчас он меня поцелует ещё раз, и потом мы поедем вместе в кафе… Вместе». Он уже чувствовал чужое дыхание на своих губах. Тёплое и живое. А потом — оно стало холодным. — Джулс. Голос изменился. Стал чужим… и мёртвым. Джулс открыл глаза. Лицо перед ним дрогнуло. Черты поплыли, исказились. Серо-голубые глаза стали пустыми — бездонными дырами, в которых не было ничего. Губы растянулись в улыбке, которой не было на лице Тобиаса никогда. Широкой от уха до уха. — Ты думал, это по-настоящему? — голос был его и не его. Как старая, кривая пластинка.— Думал, кто-то может полюбить тебя? — Нет… — Джулс попытался отшатнуться, но чужие руки, которые ещё секунду назад сжимали его так нежно, теперь держали мёртвой хваткой. — Отпусти! — Ты же этого не хочешь, ведь так? — Чужая рука легла ему на затылок, не давая отвести взгляд. — Ты сам пришёл ко мне. Сам сел мне на колени. Сам хотел трахнуть на этом фонтане… Джулс рванулся, но монстр, который занял место Тобиаса, уже сам вставал, поднимая его на ноги, прижимая к себе так, что невозможно было дышать. — Ты никому не нужен, — прошептало лицо, с пустыми глазницами, из которых сочилась тьма. — Даже мне. Особенно мне. Ты и сам это знаешь. «Нет! Это не ты. Ты не…» — А кто? — чужая рука легла ему на плечо. — Кто ты без меня? Никто. — Нет! Он ударил его в грудь — и в этот момент хватка ослабла. Джулс рванулся в сторону, но потерял равновесие. Ноги ударились о край фонтана, руки взметнулись в воздух, и он полетел вниз, в холодную, чёрную воду. Холод обжёг спину, лицо, лёгкие. Одежда намокла, вода сомкнулась над головой, и он увидел над собой сквозь тьму воды лицо. Искажённое и чужое. С руками, которые тянулись к нему, чтобы удержать, чтобы утопить, чтобы… «Это не Тобиас. Тобиас не стал бы...» Он захлебнулся криком, который не вырвался наружу. Тьма вокруг стала гуще, тяжелее. И в этой тьме, на самом дне, он почувствовал, как что-то открывается под ним. Провал в пустоту. В место, куда он падал уже много раз. «Не сюда. Не сейчас. Я хочу вернуться. Я хочу…» Но тьма уже схватила его, утягивая вниз.

***

А потом всё исчезло. Вспышка — и Джулс снова лежал в поле гиацинтов. Синие цветы тянулись к серому небу, ветер шевелил лепестки, но запаха больше не было. Только тишина и пустота. «Нет. Нет! Я не хочу сюда возвращаться! Я был там! Я был с ним в моём воспоминании!» — Ты совсем охуел? — Он сел, сжимая в пальцах стебли, рвя их. — Менять моë воспоминание, делать из него чудовище! Я помню, что мы потом поехали в кафе! Провели вместе время! А Ты сделал из него монстра! В груди клокотала злость — не на Тобиаса, не на себя. На Сознание. На эту темноту, которая таскала его по воспоминаниям, как марионетку, так ещё и искажала счастливые мгновения, которых и так было мало. — Хватит! — закричал он в пустоту. Голос разнёсся над полем, но никто не ответил. — Ты слышишь меня?! ХВАТИТ! Он встал. Ноги дрожали, но он стоял. Смотрел в серое небо, в эту бесконечную пустоту, которая давила на него сверху. — Я сам решу, какие воспоминания выбирать! — крикнул он. — Не ты! Я! Понял?! Ветер стих. Гиацинты замерли. А потом они начали увядать. Синие лепестки поблёкли, стали серыми, потом стебли согнулись, сломались под собственной тяжестью, и цветы попадали на землю — один за другим, как подкошенные. Джулс смотрел на это, не в силах пошевелиться. Земля под ногами стала мягкой, влажной, а потом — липкой. Гиацинты гнили. Лепестки темнели, скручивались, превращались в чёрную, склизкую массу. Джулс попытался отступить, но ноги вязли. Трава, ещё секунду назад мягкая и прохладная, превратилась в топь, которая засасывала, тянула вниз, не давала сделать шаг. «Бежать. Нужно бежать. Иначе я утону здесь!» А потом — вдалеке, на краю поля, появилась дверь. Новая, белая, с жёлтым светом, который пробивался из-под косяка. Джулс смотрел на неё и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. И он побежал, не чувствуя, как ноги вязнут в этой чёрной, склизкой массе, как лепестки сгнивших гиацинтов прилипают к мокрой коже, облепляют ноги, мешают двигаться. Гниль хлюпала под стопами, чавкала, норовила схватить за лодыжки, повалить, утянуть в себя. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!» Он споткнулся, упал на одно колено, и жижа тут же облепила ногу. Но Джулс встал. Не глядя на то, что осталось на земле. Не глядя на то, как гниль ползёт выше. Он встал и побежал дальше. Джулс добежал. Схватился за ручку. Руки дрожали, пальцы скользили по гладкому металлу, но он сжал её из последних сил. Дёрнул. Дверь открылась. Свет хлынул наружу — тёплый, золотистый, живой. Он ударил в лицо, ослепил, и Джулс зажмурился, делая шаг вперёд, проваливаясь куда-то. Но он чувствовал что там будет хорошо.

***

Вспышка — и он уже не стоял в поле. Он сидел на стуле в кабинете Тобиаса. Джулс посмотрел на календарь. 28 декабря. На столе стояли две чашки с кофе. Но рядом с одной из них — пакет запечатанных сливок. Тобиас помнил, как Джулсу не нравился кофе в его кабинете, и теперь держал у себя отдельно сливки и сахар. И ещё поменял зёрна в кофемашине. — Так что насчёт Нового года? У меня или у тебя? — Тобиас отложил бумаги в сторону и придвинул Джулсу ближе горячий кофе. Тот благодарно кивнул и раскрыл пакет сливок. — Есть предложения? Я думал встретить его в Спейс-Нидл. Оттуда должен быть красивый вид на город. — Хорошо, но вообще я хотел пригласить тебя… Джулс даже не подозревал, что попал в одно из своих главных воспоминаний. Оно было важным и не приносило боли. Нет. Оно было одним из счастливых. Поле гиацинтов осталось позади, и тьма отступила — пока что. Впереди были другие воспоминания. Другие ответы. Но сейчас, в этот миг, Джулс мог просто жить. Сознание молчало и даже не пыталось вырвать Джулса из этого прошлого. Оно знало — в этот раз был проигрыш. Пока что. Но потом Джулсу будет тяжело. Таких вольностей оно ему не простит. Пусть пока радуется и вспоминает это сладкое, как новогодняя конфета, время. В следующий раз всё будет совершенно по-другому.