I
7 октября 2025 г., 04:59
На кладбище к северу от острова Паха не бывает видно ни луны, ни звезд. Небо всегда затянуто тучами, и невозможно угадать, день сейчас или уже ночь. Люди обходят это место стороной, а заглянуть, чтобы поздороваться, решается и вовсе редкий смельчак, и встретить здесь можно только Господина Флинса и бесчисленное множество приведений.
Путешественница пару раз наведывалась к нему проверить маяк, дружелюбно справлялась о делах и самочувствии, делилась некоторыми новостями и вскоре уходила, придерживая свою летающую подругу за ладошку. Визиты ее, впрочем, быстро сошли на нет: «Паймон боится призраков», — оправдывалась, но Кирилл не держал зла — он понимал. Понять было нетрудно.
Не каждый человек захочет коротать время в темноте, среди мерцающих свечей, прислушиваясь к тихим фантомным перешептываниям за своей спиной. Некоторые души, слишком потрясенные в последние моменты жизни, могли отчаянно звать на помощь, просить защиты, и гул их голосов, как Кириллу однажды признался Иллуга, стоял в ушах еще очень долго.
Другие, впрочем, болтали без умолку о чем-то более тривиальном, не подозревая даже, что погибли:
— Ты опять забыл отполировать мой меч? Сколько раз я должен повторять тебе, Егор?
— Дяденька, а как Вас зовут? А вы сыграете со мной? А вы посмотрите на моего котенка? Он там, за тем холмом.
— Какой холодный день сегодня. Моя Диленька совсем разболеется.
И Кирилл, подавляя тяжелый вздох, говорил им что-то в ответ, пытался утешить, шел туда, куда они его звали, делал то, что просили, но все это было бессмысленно. Призраки — не люди, и слов они не слышат. И не помнят о Флинсе на следующую же ночь, начиная все с чистого листа. Сколько ни пытайся завести с ними отношений, их волнует только тот миг, что отпечатался в фантомном сознании, поэтому Кирилл вскоре после того, как поселился на маяке, завел себе привычку приведений игнорировать и без особой нужды с ними не общаться.
Жизнь такая его вполне устраивала, и, как Флинс сам считал, в излишнем общении он не нуждался. Однажды Иллуга заметил: «Вам, Кирилл Чудомирович, стоило бы почаще выходить в люди, не то совсем зачахнете», но тот ответил лишь привычным: «Благодарю за заботу, но уединение мне более по душе» — и вскоре удалился. И можно было бы сказать, что свою одинокую жизнь на маяке, в сочетании со службой, Кирилл вполне себе любил.
Но что Кирилл, однако, ненавидел — это заполнять отчеты для старшины. Он, разумеется, понимал, для чего они были нужны, но скрупулезное описывание событий дня вызывало у него ощущение траты времени.
«Совершил утренний обход кладбища и прилегающих окрестностей»
«Проводил заблудившуюся девушку до Нашгорода»
«Уничтожил очаг Дикой Охоты неподалеку от маяка»
Хороший ратник должен писать отчеты, вот только суть их могла уместиться в одной фразе:
«Сегодня ничего не произошло».
Каждое утро солнце всходило над Нод-Краем, и начинался новый день. Флинс прожил так долго, что перестал считать свои года. Рано или поздно все в жизни становится таким знакомым, что перестает вызывать какие-либо чувства.
Живой человек, стоявший возле одной из могил его кладбища в один из туманных вечеров, определенно вызывал у него чувства.
Сперва, он имел дерзость обрадоваться. Неужели Путешественница наконец решила заглянуть к нему, или это Иллуга снова принес ему еды в порыве заботы о товарище? Но человек, склонивший голову над надгробием, не был ему знаком, и Кирилл точно не приглашал его. Странное чувство появляется в его груди, и чем ближе он подходит, тем сильнее оно становится. Ладонь неосознанно ложится на фонарь. Флинс окрещивает себя параноиком.
Монстры не приходят к могилам, чтобы молча стоять возле их памятников. Монстры не появляются в одиночестве, они несут за собой шлейф тьмы, которым пропитано все, чего касается Дикая Охота, не позволяют подойти к себе — атакуют сразу же, быстро и безжалостно. И кричат бесконечно, и сколько же времени у Флинса ушло, чтобы к их крикам привыкнуть.
Кирилл медленно подходит к нему, не убирая пальцев с ручки фонаря.
— Простите меня, господин Флинс, — спокойно сказал его гость, не оборачиваясь. — Я лишь хотел навестить старого знакомого. Не беспокойтесь, надолго я вас не потревожу.
Кирилл переводит взгляд на надгробие: «Здесь покоится Аймо, светоносец». Каждая мышца его тела напряжена, как струна. Этот человек... эта сущность... дышит правильным ритмом, отбрасывает верную тень, но под этой оболочкой сквозила пустота, холодная и бездонная, знакомая ему до боли. Имя жжет сознание, но Кирилл не произносит его вслух. Незнакомец притворяется человеком — и притворяется искусно. Но Флинс чувствует — опыт сказывается.
— Много лет назад, — тихо начинает, словно не обращая внимание на невежливое молчание Кирилла. — Я был здесь, в Нод-Крае, по делам. Попал в засаду. Один, раненый, без припасов... я был почти обречен. Но он нашел меня, — Пальцы легонько проводят по прохладному камню.
— Он не спросил имени, не потребовал платы. Просто поделился едой, перевязал раны и проводил до безопасной тропы. Я сказал ему, что обязательно верну долг за свою спасенную жизнь, но он лишь рассмеялся. Я думал, что у меня впереди целая вечность, чтобы сдержать слово. А когда вернулся в Нод-Край... — Голос становится чуть более хриплым. — Узнал, что его уже нет.
Кирилл слушает, не двигаясь. Каждое слово ложится на проверку. История правдоподобная, даже трогательная, да только внутри все кричит: "Зачем тебе это? Какой тебе прок в этой пантомиме?". Кирилл мысленно прикидывает траекторию удара, ожидает резкого поворота. Копье готово материализоваться в любую секунду. Но если это и вправду просто человек? Атаковать первым, не имея железных доказательств... он не палач.
Незнакомец медленно поворачивается, и в его глазах стоит немой вопрос.
— Господин Флинс… как он погиб? Что случилось?
Их взгляды встречаются, и Кирилл присматривается к чужим голубым глазам. Его собственный голос звучит сухо и отстраненно, будто он докладывает о погоде, а не о чьей-то смерти. Он знал Аймо. Часто ходил с ним в патрули, совсем давно, когда еще бывал там на пару с кем-то. Слушал его рассказы, почти отеческие напутствия, и вместе с ним отбивался от полчищ монстров, получая редкие похвалы за "умение держать оружие". И он выносил его тело с поля боя, накрытое куском ткани, и стоял на этом самом месте, когда его осторожно спускали в выкопанную яму, забрасывая сверху землей.
— Дикая Охота. Это была… стремительная атака. Они даже не успели ничего понять, — Кирилл делает крошечную паузу, впивается взглядом в лицо незнакомца, ища малейшую трещину в этом образе, намек на жестокую иронию, но видит лишь печаль. Флинс замолкает, глядя на призрака, парящего между надгробиями возле них, и добавляет уже тише, с неподдельной серьезностью:
— Дикая Охота в последнее время стала активнее. Агрессивнее. Будьте осторожны, если собираетесь сюда возвращаться.
Предупреждение повисает в воздухе, тяжелое и двусмысленное.
— Спасибо, что сказали.
Он отступает на шаг от могилы, и его плечи выпрямляются, будто с них свалилась тяжесть. Кирилл следит за каждым движением, ожидая подвоха, внезапного превращения, малиновой вспышки. Но ничего не происходит.
— Надеюсь, вы не будете против, если я зайду снова, — смотрят на него вопросительно. — на его могиле совсем нет цветов.
Кирилл не возражает. Позволяет пройти мимо, прислушиваясь к ощущениям: альвийское чутье кричит об опасности, а здравый смысл сомневается.
Он позволяет ему уйти, только кричит в след:
— Не скажете ли вы мне свое имя?
— Скажу, — ответили, не оборачиваясь, поднимая руку в прощании. Кирилл смотрел ему в спину даже после того, как перестал различать силуэт в тумане. Сам не заметил, как начали ныть от напряжения пальцы, все это время сжимающие ручку фонаря. Он стоял так еще долго, слушая, как его собственное сердце отбивает нервный ритм в гробовой тишине.
***
Кирилл не ожидал увидеть его снова так скоро — спустя всего два дня, проведенных в тревожном ожидании. Открыл глаза в постели в который раз подряд — сон стал прерывистым, беспокойным. Взгляд сразу бросается в сторону стола, но бледный синий огонь мерцает на своем месте, там, где он его и оставил. От сгоревшей свечи, растекшейся воском на прикроватную тумбу, неприятно пахнет. Совсем рядом с домом кто-то негромко разговаривает. — Его звали Мурзик, он совсем недавно потерялся. Дяденька, а как Вас зовут? А вы поможете мне его найти? Кирилл подходит ближе, одевался по-армейски быстро, старшина бы похвалил. Почти успевает вспомнить о времени, когда другие ратники еще подшучивали над его манерой слишком долго возиться с одеждой, пока спешит к фигуре, стоящей одним коленом на земле. — Добрый день. Призрачная девчонка не оборачивается на его слова, продолжает крутиться вокруг его гостя, порываясь схватить за полы дорожного плаща и утащить за собой — Кириллу тоже приходилось иметь с ней дело, однако он быстро ей наскучил, и маленькая душа прекратила обращать на него внимание, зато теперь с удвоенной энергией атаковала любого живого, кто осмеливался прийти на кладбище. — И Вам, Господин Флинс, — едва смеется, поднимаясь, чтобы оказаться на одном уровне. — Сейчас, однако, уже вечер. Кирилл удивленно смотрит в ответ — не так ведь поздно заснул вчера. Давно стоило завести себе часы, но в его работе, состоящей из бесконечных обходов и наблюдения за вечным, время не имело большого значения, и Флинс привык не обращать на него внимание. Для людей, пришедших извне, конечно, было иначе, и ставить себя в неловкое положение порядком надоело. — Прошу меня простить. Трудно уследить за временем суток, когда не видно солнца. — Не стоит тревожиться, я понимаю. Я здесь уже довольно давно, но вы все не просыпались. Кирилл на секунду вздрагивает, и его пальцы инстинктивно сжимаются. Проспать приближение врага — что за позор для ратника? Потом только задумывается, откуда стоящему напротив может быть известно, что он спал, не мог же сам увидеть — дверь заперта изнутри, а ключ всего один. Но продолжить мысль не успевает. — Эта юная особа, однако, не дала мне уйти. Кирилл перевел взгляд на озирающегося по сторонам призрака. Она перестала лепетать о своем котенке и покачивалась с ноги на ногу, смотря сквозь них. Вся ее одежда была покрыта песком, который осыпался при каждом движении, мерцая золотистым цветом, но земли не достигал. Рядом с ней, на могиле Аймо, лежал аккуратный букетик Ночноцветов. Он лишь немного удивляется чужому интересу — при виде приведений, люди, как правило, пугались и торопились уйти. Даже бесстрашной путешественнице, повидавшей так много, было некомфортно рядом с ними. Но человек перед ним пугливостью, видно, не отличался. — Призраки — такие занимательные существа, — продолжает, наклоняясь над ней, как над интересным экспонатом. — вы с ними общаетесь? — Дружбы у них не сыщешь, им вы интересны лишь если напоминаете кого-то из жизни. Девчонка, словно почувствовав, что на нее обратили внимание, задрала голову чуть выше нужного — взгляд остановился где-то над плечом склонившегося над ней мужчины, и продолжила свои просьбы: — Дяденька, вы мне поможете найти Мурзика? Он туда побежал, — и указывает ручкой куда-то в сторону острова. — Не желаете пройтись, Господин Флинс? Кирилл смотрит в сторону, куда указывает серебристый пальчик: исследовательское бюро Фатуи возвышается над островом, освещая его своими красными огнями. Если прислушаться, за шумом волн можно услышать механический гул. — Ее дух здесь уже довольно давно, — отвечает Кирилл. Красный свет отзывается в его сознании мыслями об опасности. Он снова рассматривает стоящего рядом мужчину, но тот словно не замечает откровенного недоверия к своей персоне — смотрит в ответ открыто, с небольшим интересом. Кирилл замечает, что снова цепляется за фонарь сильнее нужного. — Вероятно, кот мог быть, но сейчас его не отыщешь. Девчонка, услышав эти слова, внезапно заливается тихими, отчаянными рыданиями. Призрачные слезы, больше похожие на струйки тумана, катятся по ее щекам. Они оба, как по команде, поворачиваются к ней в немом замешательстве — Кириллу видеть слезы призраков не привыкать, за долгие годы он стал свидетелем бесконечного моря чужой тоски. Но именно эту маленькую душу он рыдающей видит впервые — обычно ее горе выражалось лишь в навязчивых просьбах. Его же гость, по всей видимости, с подобными детскими истериками иметь дело не привык вовсе; на его лице застыла растерянная неловкость. — Вы ее расстроили, — констатирует он. Кириллу некомфортно и тревожно, теперь он ощущает это вдвойне. Он так отвык от посетителей, что не знает, как себя повести — от человека рядом будто пахнет бездной, он этот запах знает лучше любого другого, но перед ним стоят совершенно безоружно, в сторону фонаря даже не смотрят, рядом заливается слезами маленькая душа, и Кирилл не знает, куда себя деть. — Хорошо, — отвечает он наконец. — Давайте пройдемся. Призрак прекращает плакать, смотрит на них с надеждой и бежит вперед — в сторону острова, не обращая внимание ни на мокрый песок под ногами, ни на темноту. Кирилл идет чуть позади нее, освещая дорогу, и старается не упустить девчонку из вида. Рядом с ним сыпят вопросами о природе приведений, и Флинс делится своими, по собственному мнению, скудными знаниями, но его слушают так внимательно, переспрашивают то и дело, и он сам не замечает, как у них завязывается вполне безмятежная беседа. — Нет, призраки вовсе не агрессивны. Они могут, разумеется, злиться, но ничего Вам не сделают. Они только хотят, чтобы на них обратили внимание, и иногда это доводит их до обсессии. — Неужели? — Один из них решил однажды, что это я виновен в смерти его, повадился всюду за мной следовать и донимать угрозами расправы. — Вот как? Должно быть, он доставил Вам хлопот, — посмеивается, продолжая следить за девчонкой, которая то и дело оборачивалась, проверяя, идут за ней или нет. — И что же вы сделали? — Со временем я ему наскучил, а после он и вовсе рассеялся, слившись с артериями земли. — Кирилл замечает что призрак перед ними остановился возле огромного коралла, похожего по форме на морскую звезду. Девчонка заглянула под него в поисках кота, но того там, разумеется, не обнаружилось. Она немного поозиралась по сторонам, а потом обернулась на его спутника, глядя мимо Кирилла. — А вы точно видели, что он сюда побежал? — спросила у него. На детском личике совсем откровенное отчаяние, и Кирилл впервые заметил, что у нее расстегнута одна туфля. — Я... я, кажется, хочу домой. Мама наверное волнуется... Она смотрит на него широко раскрытыми, вопрошающими глазами, затем снова наклоняется, чтобы заглянуть под следующий коралл. Кирилл смотрит за ее попытками отыскать несуществующего кота всего пару секунд, прежде чем его спрашивают: — Давно ее призрак на Вашем кладбище? — Я вижу ее с тех самых пор, как поселился на маяке. Однако я мало что знаю о ее жизни, — Флинс оборачивается на своего спутника, но тот следит лишь за приведением: она еще немного поосматривала пространство под кораллами, стоя на четвереньках, прежде чем развернуться и уныло побрести в их сторону. — мне известно только, что именно здесь нашли ее тело. Девчонка подходит к ним, пытаясь отряхнуть колени от песка, но меньше его не становится ни на песчинку. — Дядя Егор, — говорит она, задирая голову. — я домой хочу. Кирилл смотрит в глаза стоящего рядом мужчины, но ни капли сочувствия в них не видит — чужое лицо загорается в каком-то больном интересе, и Флинсу хочется поскорее исчезнуть из всей этой ситуации. Ему бы сейчас пройтись по побережью, в одиночестве, да подумать о том, почему он вообще согласился с ним сюда пойти. Девочка срывается с места и бежит в сторону маяка — Кирилл не успевает ничего сделать. — Очень занимательно, — слышит он. — извините, если я слишком прямолинеен, но я хотел бы узнать, не позволите ли вы мне время от времени заходить на кладбище. Я исследователь, и должен признаться, что эти призраки — увлекательный предмет для изучения. Кирилл очень бы хотел найти причину для отказа — он и простых посетителей не особо жаловал, а того, кто сейчас стоял перед ним, не хотелось видеть никогда — слишком сильно бьется сердце в предчувствии чего-то плохого, альвийские инстинкты кричат об опасности, несмотря на вежливую улыбку и голубые — не малиновые — глаза. Но сказать об этом он, конечно, не может, а других причин отказать не находится. — Ваше имя, разумеется, не Егор? — все что может спросить Кирилл. В ответ только низко смеются. — Нет, что вы, конечно нет. Я не из Снежной и, как вы уже знаете, не из Нод-Края. — Откуда же вы? — Боюсь, название вам мало что скажет, Господин Флинс. Моей родины давно нет на картах.***
Несмотря на его беспокойство, он видит его далеко не так часто, как думал — поначалу эта непредсказуемость напрягает, со временем начинает радовать. Кириллу, по правде говоря, компания живых людей никогда не была по душе: он избегал шумных сборищ, плохо переносил бесцельные беседы и откровенно не любил расспросы, особенно те, что касались личного. Но каждый раз видя во мраке знакомую, неизменно учтивую фигуру, он обменивался с ней сдержанным, почти формальным приветствием, после чего его больше не тревожили. Было бы лучше, если бы сердце так не билось каждый раз, когда он рядом, и Кириллу иногда даже казалось, что это не его сердце рвется из груди, а чужое из клетки фонаря, но он завел привычку ради собственного спокойствия все свои мысли о личности своего гостя списывать на паранойю. Хотел бы напасть — напал бы давно. Он разговаривает с призраками совсем тихо, Флинс зачастую их даже не слышит, не знает, о чем ведутся беседы среди могильных плит, но как-то раз он слышит женский смех, и ему становится даже почти интересно, что такого нужно было сказать мрачной душе, чтобы ее развеселить. Оказалось, нужно немного: всего одна история из чьей-то жизни, не то рассказанная, не то придуманная, но девушка в старомодном платье смеется так звонко, словно только и ждала, когда ее повеселят. — Вы, господин, просто чудо, — говорит она, прикрывая лицо веером. — Вот мой ухажер совершенно не знает, как увлечь даму! Не прошло и часа, как он оставил меня одну, только и додумался, что подлить побольше вина! Прошу же, расскажите еще что-нибудь. На подошедшего Кирилла смотрят исподлобья, хитро щурясь, намекать нужды нет — и так понял, что от него хотят. Он не противится, хотя и особым энтузиазмом не горит: рассказывает складную историю, услышанную когда-то в таверне, про двух несчастных влюбленных, которых разлучила смерть, да только они и на том свете встретились и остались вместе, и дама, дослушав, краснеет и обмахивает лицо. — Как прекрасна любовь, — вздыхает она. — Я тоже скоро выйду замуж, да только суженый мой все норовит убежать к моей сестре. Вот оставил меня одну, и вино на вкус странное... Кирилл только смотрит на стоящего рядом человека, держа перед собой фонарь, а тот смотрит на него в ответ, улыбается по-хитрому и ничего не говорит. А потом он начинает приносить ему... всякое. Флинс сначала даже не понимает, откуда на столе возле маяка появляются вещи — фитили для свеч, масло для уличных фонарей — хотя Кирилл так и не научился их чинить — опасается поначалу пользоваться, приходится тащить к Айно и просить Инеффу просканировать на наличие сил бездны, а над ним только смеются: — Чего это ты, Флинс, таким мнительным стал? Эти батарейки вообще у меня купили! — Уровень опасности... один процент, — заключает механический голос, и Кирилл выдыхает. Смотрит, как девочка распихивает по карманам принесенные им крумкаке и заговорчески прикладывает палец к губам, пока Инеффа не видит. Спрашивает потом у своего гостя, для чего это все, но ему отвечают только: — Вы же говорили, что в город редко выходите, а я там живу. Услуга за услугу, раз позволяете мне здесь быть. — Позвольте хотя бы вернуть вам мору? — Чего ради? — посмеивается, стоя, облокотившись на надгробие — имя не прочитать, загорожено рукой. — Бросьте, Господин Флинс, мне для вас не жалко. Но если уж хотите мне отплатить, могу попросить вас рассказать что-нибудь о Нод-Крае, что обычным людям неизвестно. Кирилл на мгновение застывает от такой просьбы, затем вспоминает кем ему представлялись — исследователь, в Нод-Крае по делам. История складная, конечно, и судя по его живому интересу к абсолютно всему, что Флинса окружало, даже похожая на правду. Мысленно прикидывает, насколько много можно поведать человеку, которого подозреваешь в сокрытии истинной темной личности, а потом начинает аккуратно рассказывать — не все, конечно, только то, что не считает особо ценной информацией. Они сидят за столом, и Кирилл сжимает в руках фонарь возле своего живота — с такого ракурса не видно — и говорит обо всем подряд, что в голову приходит: о Луне, Куутар, детях Морозной Луны, об альвах даже рассказывает, и о своей жизни при Белом Царе немного, не говорит только, что история из первых уст — свое происхождение раскрывать нет желания. Его слушают, подперев голову рукой, и Кириллу кажется, что чужие глаза не моргают, а может они просто моргают в унисон, и от того он этого не замечает, зато то, как Фонарь едва-едва мерцает красным при упоминании Куутар, он замечает, напрягается ощутимо, и тут же меняет тему, но его не останавливают и не перебивают. — Может, все же скажете мне свое имя? — Конечно скажу, вы только расскажите еще немного об альвах, за пределами Нод-Края о них так сложно найти информацию, а мне всегда было интересно...***
— Простите, Господин Флинс, но я слабо вижу разницу. Кирилл поднимает голову от стопки писем на своем столе, на впервые за полчаса подавшего голос гостя. Тот застыл с двумя самоцветами в ладонях, крутя их под слабым светом свечи. Появился на его пороге, как всегда, без приглашения, но Кирилл чувствовал его приближение задолго до нарочито робкого стука в дверь. И даже до того как сквозь стену влетела призрачная девушка, щебеча о том, какой красивый молодой человек пришел просить ее руки. — Отец, одобрите наш союз, — летала вокруг него, задевая стеллажи с книгами. — Он так хорошо одет, он наверняка торговец! Он уже не первый раз ко мне приходит, отец, говорю же вам, между нами возникла любовь! Кирилл только поморщился, вставая, чтобы открыть дверь. — Боюсь, вы друг-другу не пара, — и призрак понуро рассеялся, оставив после себя только легкую прохладу. Он впустил его сразу же, слушая складную историю о чьей-то драке во Флагмане, о том как новый робот Айно напугал сразу двух чужеземцев, и как хорошо, что «у Вас здесь, Господин Флинс, так тихо, и совсем нет суеты». Кирилл почти верит в честность сказанного, каждый раз удивляясь новым оправданиям визитов. Откуда только столько фантазии берется? Знает же, что приходит уже давно, потому что с ним поговорить хочет — то и дело ищет повода завлечь Кирилла в очередную беседу с приведением или с самим собой. — Я для Вас купил несколько свечей с запахом Падисар, — на стол выкладывают небольшой сверток, аккуратно завязанный в льняную ткань. — Привезли из Сумеру, помогают от бессонницы. Но за это Вы покажете мне свою коллекцию самоцветов. У Кирилла едва не вырывается смешок. Он свою коллекцию упомянул лишь раз — его спросили тогда, нет ли у него хобби, помимо безуспешных попыток ловли рыбы, и Флинс, сжимая удочку в пальцах, обернулся на него сощурившись, и сообщил, что у него бы обязательно клевало, если бы рядом кто-то не перешептывался с призраком ратника о том, насколько трудно биться с бездной в сапогах на таком высоком каблуке. Хочется придумать, зачем бы ему захотелось смотреть на его безделушки, но никаких оправданий, кроме искреннего интереса, не находится. Не может же среди его камней оказаться чего-то для него ценного… Впрочем, он бы тогда об этом знал. — Как Вы узнали, что я плохо сплю? — Призрак мне сказал, — бесстыдно заявляет, присаживаясь за его заваленный бумагой стол. — Но какой именно я вам не признаюсь — не то вы его к себе больше не подпустите. Кирилл делает себе мысленное замечание внимательнее относиться к приведениям, что входят в его дом, пока достает с полки футляр — единственное, с чего стирал пыль в этом месте — ставит на стол, зажигает дополнительные свечи. Смотрит, как чужие руки осторожно расстегивают замок, приподнимая крышку. Кирилл внезапно думает, как приятно получать внимание к тому, что тебе нравится. Давно такого не ощущал. — Можете смотреть сколько угодно, — сказал, тут же удивляясь тому, каким тихим оказался собственный голос. И он правда разглядывает, перебирает осторожно, каждый подносит к лицу, крутя в пальцах, а потом возвращает на место. Ничего не говорит, но видно, что думает о чем-то. Флинс следит за ним поначалу, а затем осознает, что уж слишком засмотрелся на чужое лицо, и отворачивается, пытаясь найти себе дело. Кирилл чувствует себя глупо. Сам не понимает, зачем отрицает очевидное. Но если бы он был здесь ради фонаря — давно забрал бы, вот же он — стоит на столе, никем не защищенный, один рывок — и окажется в руках. Не хочет себе признаваться, но он устал от этой внутренней борьбы: разум твердит одно, а сам он так привык просыпаться после патруля и слышать за дверью переговаривания вперемешку со смехом, выходить на улицу под энергичное: "Господин Флинс, неужели вы почтили нас своим присутствием", присоединяться к их бесконечным разговорам и думать, как это он умудрялся вытаскивать из одних и тех же призраков разную информацию, когда сам Кирилл годами слышал от них лишь одно и то же. — Этот молодой человек мне поведал, что вы любите старинные монеты, почему же вы мне не рассказывали, у меня наверняка найдется парочка среди вещей. — У меня временами создается ощущение, будто вы только и говорите с призраками, что обо мне. — Что вы, господин Флинс, конечно нет. Глаза уже несколько минут смотрят в одну и ту же строчку на бумаге, когда он слышит негромкий вопрос. — Разницу между этими двумя, — в каждой руке между двумя пальцами зажато по зеленому камушку. — Разве они не одинаковые? Кирилл отвечает лишь с небольшой заминкой. — Нет, они разные. Тот, что слева — это нефрит, а справа — авантюриновый кварц. В ответ хмыкают, поднося оба ближе к глазам. Кирилл пододвигает свой стул почти вплотную. — У нефрита оттенок более теплый, видите? И текстура совсем другая, кварцевые камни слегка зернистые внутри, у них не такой маслянистый блеск. Друг рядом с другом, они, разумеется, совсем разные, здесь, впрочем, темно, — сам не замечает, как придвигает ближе фонарь, позволяя освещать свои руки. В ответ внимательно смотрят, будто действительно слушают — Кирилл часто забывается, рассказывая о своей маленькой коллекции, так уж редко получает о ней вопросы, даже заданные исключительно из вежливости. Что уж говорить об искренних. — Вы правы, — задумчиво соглашается, крутит под сиреневым светом, прежде чем наконец поднять взгляд на Флинса. — У меня, сказать честно, не лучшее зрение. Кирилл вскидывает брови, всматриваясь в чужие глаза — раньше не рассказывали, а он и не замечал. — Отчего же тогда Вы не носите очки? — Очки здесь не помогут. Старая травма, — кладет камни на место, кружа кистью в перчатке над всеми остальными. Задерживается над крохотной поцарапанной брошью, в которой едва держался желтый топаз. — Этот должно быть, здесь самый дорогой? Кирилл удивляется вопросу. Ему она досталась почти даром, торговец из Ли Юэ, пузатый и вспотевший, с лицом, выражавшим предельное разочарование, настойчиво пытался поскорее избавиться от вещи, которую считал «безнадёжно устаревшей». Он сглупил, не оценив по достоинству старинный камень, возраст которого, как подсказывала Кириллу интуиция, превосходил даже его собственный. Мнение свое о настоящей ценности броши Флинс предпочел оставить при себе, предложив за нее смехотворную сумму. Стоило море скользнуть в карман торговца, как тот, облегченно вздохнув, снизошел до напутствия: — Вы меня не поймите неправильно, уважаемый ратник, но если желаете подарить такую даме, то, боюсь, она не оценит. Послушайте старческий совет: возьмите лучше сапфировые серьги... — Благодарю, — оборвал его тогда Кирилл, заворачивая брошь в мягкую ткань. — Но это не для подарка. Теперь ее почти так же аккуратно держат в руках под тусклым светом. В ответ на его историю только хмыкают: — Вот как. А мне камень показался ценным. — Могу я поинтересоваться почему? — спрашивает Кирилл, следя, как свет играет на гранях камня. — Видно, что брошь старинная. Да и к тому же цвет у камня такой красивый, бледно-желтый — он на мгновение замолкает, и его взгляд с броши переносится прямо на лицо Кирилла. — совсем как Ваши глаза. Флинс чувствует, как по щекам разливается густой румянец. — Какой же из них тогда Ваш любимый? — невозмутимо продолжает, будто не замечая смущения, и откладывает брошь на место. — Вот этот, — отвечает Кирилл, прежде чем понимает, что сказал. Его палец в чёрной перчатке сам тянется и указывает на небольшой камень — красный родонит, испещрённый чёрными прожилками, словно застывшими молниями в кровавом закате. Фонарь на мгновение моргает малиновым, но Кирилл этого не замечает, слишком поглощен разглядыванием зрачка напротив, в котором будто проглядывает маленькая звездочка. Ночью, лежа в своей постели, вспоминая очертания чужих глаз, он решает, что у него лишь разыгралась фантазия от тусклого света и излишнего эмоционального возбуждения, и позволяет себе уснуть. Спать действительно становится проще — Сумерские свечи источают приятный, незнакомый аромат, убаюкивающий за мгновения. Он зажигал их поначалу каждую ночь, а потом заметил, что слишком уж быстро заканчиваются, а просить новых было бы неловко, и начал экономить, с сожалением для самого себя. Он все кружит вокруг него, и Кирилл прекращает воспринимать его здесь чужим, даже призраки к нему как будто привыкают: их становится все больше, и те, которые поначалу прятались при его виде, начинают неуверенно выплывать на свет, и даже те, что погибли от Дикой Охоты, и даже некоторые из его светоносцев, мерцают вокруг них обоих теперь, но отчего-то не разговаривают, а Кириллу уже не хочется думать о причинах, он просто позволяет себе прекратить цепляться за фонарь и расслабляется наконец.
***
Они как-то сидели у подножия маяка на берегу моря, и Кирилл в отместку за прошлую сорванную рыбалку заставляет его держать удочку, пока сам откидывается на жесткие камни, согнув одну ногу в колене, закидывает руку под голову и смотрит на затянутое тучами небо. — Никогда раньше таким не занимался, — признаются ему шепотом, боясь спугнуть и без того отсутствующий улов. Кирилл переводит на него взгляд — пальцы то и дело нетерпеливо барабанят по удочке, глаза следят за качающимся на волнах поплавком. Не клюет. — Рыбалка — дело, требующее терпения, и сдается мне, это не самая сильная ваша сторона, — замечает Кирилл, наблюдая, как его спутник уже в пятый раз за минуту меняет хватку. — Вовсе нет, Господин Флинс, — парирует тот, и в его голосе слышится легкая досада. — я просто люблю контролировать процесс, а здесь все зависит от удачи, течения и капризов рыбы. Невыносимо. Уголок губ Кирилла чуть вздрагивает. Он прикрывает глаза, прислушиваясь к мерному плеску воды, бьющейся о камень, смешивающимся с прерывистым дыханием человека рядом и тихим постукиванием его пальцев, и на него в такт волнам начинает накатывать дремота. Он совершенно не спал, вернувшись из патруля. Благо, Дикая Охота в последнее время будто стала обходить его стороной, исчезая, стоило только Кириллу появиться на горизонте. В иной раз он бы счел это поводом для беспокойства, сейчас же позволял себе лишь порадоваться: меньше жертв, когда он рядом, и устает не так сильно. По приходу домой, однако, его ожидал не слишком приятный сюрприз: стоило ему сомкнуть глаза, готовясь провалиться в сон, как он услышал голос: — Соня, не вздумай спать! Кирилл вздрогнул, обернувшись, и увидел плачущую женщину возле своей постели. "Откуда успела здесь взяться?". — Сонечка, моя девочка, не спи, — плакала она, ее голос был похож на шелест сухих листьев. Неосязаемые пальцы дрожали возле лица. — Глазки закроешь — и не проснешься больше... Не смей, не смей спать! И он не спал. Лежал с открытыми глазами, уставясь в потолок, и слушал ее бесконечные, полные любви и ужаса монологи, пока не почувствовал, что времени на сон и не осталось. Теперь же, на камнях у моря, усталость настигла его врасплох, и сквозь сонную дремоту он почувствовал на себе пристальный, неотрывный взгляд. Над ним сидят, чуть склонившись, глаза больше не следят за поплавком, вместо этого осматривают его волосы, с выражением, каким он часто смотрел на то, что его заинтересовывало: крутит тонкую прядь в пальцах, едва щурясь, прежде чем понять, что объект изучения вовсе не спит. — Прошу прощения, Господин Флинс, — произносит со своим обычным бесстыдным выражением: Кирилл давно понял, что его гостю в вопросах исследований смущение было чуждо. — Я не хотел вас тревожить. Просто... у вас такой интересный цвет волос. Кирилл слегка опешивает, не зная, принимать ли это за комплимент. Ему его волосы никогда особенными не казались, скорее помехой в боевом искусстве, потому отстригал пряди вокруг лица, чтобы в глаза не лезли. Они молчат несколько мгновений, оба взора возвращаются к поплавку. — Господин Флинс, — снова начинает, не смотря на него. — Вы ведь не человек? Вопрос повисает в воздухе. Кирилл лишь недолго молчит — старый, глубоко запрятанный инстинкт скрывать свою природу сказывается. Но если он решил спросить, значит, должно быть, давно и сам догадался до ответа, и ждет только подтверждения. — Я — альв. — Альв... — протягивает он, пробуя слово на вкус. — А альвийский язык знаете? Еще одна пауза, короче предыдущей. — Знаю. — И можете что-нибудь сказать? Кирилл всматривается в серую даль над головой. Он давным-давно отвык от родного языка, использовал лишь в бою заученные фразы, предназначенные для изгнания зла. Из глубин памяти всплывают строчки, что цитировали в те далекие дни, на балах, под звуки музыки и стук бокалов, но был то он сам или кто-то другой, Кирилл уже не помнит. — Καταρῶμαι τοῖς ἀστέροις μου ἐν πικρᾷ λύπῃ καὶ ὀδύνη, οἳ ἐποίησαν τὴν ἀγάπην μου ὑψηλήν, ἐμὲ δὲ ταπεινόν. Флинс еще до того как успел договорить понял, что сказал нечто совершенно излишнее. Смотрит украдкой на человека рядом, но тот только сидит, глядя на горизонт задумчиво, хмурится отчего-то, и Кирилл уже успевает пожалеть, что не выбрал нечто более тривиальное для удовлетворения чужого любопытства. — Благодарю, — произносит глухо. — Звучит... мелодично. — Как вам стало известно о моем происхождении? Неужто снова призрак рассказал? — Нет, — посмеивается в ответ, избегая взгляда. — я давно заметил, что вы от других сильно отличаетесь. Да и глаза ваши... Поплавок так и не дергается, и больше они не разговаривают. Тяжесть окончательно смыкается над Кириллом, и он закрывает веки, позволяя себе заснуть. Просыпается почему-то в своей спальне, под мягкостью пухового одеяла. Сам не знает, сколько времени прошло, но на кухне обнаруживается ведро, наполненное водой, а внутри плещется один-единственный окунь. Кирилл счищает осторожно чешую с рыбы, когда тянется рукой откинуть волосы за спину и замечает среди лиловых прядей крохотную косичку, перевязанную чем-то черным.***
— Господин Флинс. — М? — Вы в нём сейчас дыру протрёте. Кирилл замирает, поднимая взгляд. На него смотрят с легкой усмешкой, и тут же возвращаются к своему занятию — упорным попыткам зарисовать карандашом в блокноте растущие вокруг инеевые цветы. В последнее время он отчего-то решил, что ему пренепременно необходимо освоить искусство рисования, но показывать плоды своих трудов наотрез отказывался — уже который по счету лист, испещренный нервными, рвущимися линиями, оказывался вырванным с тихим шелестом, скомканным и брошенным по ветру в сторону моря. Кирилл пытался спросить, для чего ему так резко понадобились художественные навыки, но внятного ответа не получил. — В моей профессии лишним не будет. Но стоило, конечно, гораздо раньше начать, сейчас бы был уже мастером. Спорить Кирилл не стал — у каждого свои хобби, даже блокнот свой собственный одолжил, а тот уже вполовину тоньше стал. В его понимании, правда, хобби должны были успокаивать или как минимум приносить положительные эмоции, но всё, что исходило от человека перед ним последние минут двадцать — это резкие выдохи и нервные подергивания ногой. Сам Кирилл, сидя за столом, тщетно пытался стереть с фонаря бессчетное количество отпечатков собственных пальцев, водя по нему кусочком ткани. Флинс не помнил, чтобы в последнее время так много его трогал, да и ходить с грязными руками он привычки не имел, а пятна все равно никак не желали оттираться. Кирилл проводит тряпицей по стеклу и слышит судорожный вдох. — Отчего вы так возитесь с этим фонарем? — вдруг спрашивают его. — Он какой-то ценный? Флинс на мгновение застывает, вперив взгляд в голубое сияние. — Он довольно ценный, если можно так выразиться. Я ношу его с тех пор, как присоединился к Светоносцам. — Долгая служба, — произносят безразличным тоном, но в глазах загорается знакомый Кириллу опасный интерес. — И ни разу не думали сменить? Должно быть, он уже устарел. Кирилл отводит глаза. Про его фонарь, несмотря на интерес к абсолютно всему в округе, спрашивают впервые, и ему кажется, будто под пальцами пульсирует нервный ритм, а может это его собственное сердце вспоминает забытую тревогу. — Устарел или нет, он ценен... лично для меня. В ответ молчат. Кирилл больше не водит тканью по стеклу, оставив тщетные попытки стереть загрязнения, а затем и вовсе пристегивает фонарь к его месту — на поясе под правой рукой. — Не выходит, — сокрушенно заключают рядом, поднимаясь на ноги. Блокнот оказывается отброшенным на стол. — Почему вы всегда пытаетесь нарисовать именно ночноцветы? — спрашивает Кирилл. — А что же еще? Из стоящих для запечатления объектов здесь только они и вы, — заявляет совершенно бесстыже. — Но до портретов мне еще далеко. Кирилл чувствует, как по его шее разливается тепло, и откашливается, пряча лицо в воротнике. Смотрит, как он срывает голубой цветок с земли у их ног и подносит к своему лицу. Кирилл вглядывается в мерцание, отразившееся в чужих глазах, и чувствует, как ускоряется его пульс. Его вдруг охватывает странное предчувствие — как будто вот-вот что-то произойдет. — Там, где я родился, росли цветы, — он поднимает взгляд на Флиса. — очень похожие на эти. Вы ухаживаете за ними, не так ли? Кириллу ночноцветы, растущие вокруг могил, всегда нравились, но он никому об этом не говорил. К нему как-то подлетел призрак совсем молодого ратника — не больше двадцати пяти — сказал, что где-то здесь его невеста, что умерли они вместе, в одну ночь, да только приведение ее он никак найти не может. Попросил собрать для нее букет и оставить на могиле, в надежде, что память о чужой любви заставит ее наконец появиться. Кирилл собрал, но призрак девушки так и не замерцал среди остальных могил, а вскоре и суженный ее рассеялся, слившись с артериями земли. — Признаюсь, я убираю сорняки. Они не дают цветам должным образом раскрываться. — Вот как. Он смотрит на растение в своей руке, проводит пальцами по лепесткам. Кирилл не двигается и едва дышит, боится испортить момент. В лице напротив едва заметная печаль, и глаза такие голубые, совсем чистые, но спросить, о чем же он тоскует Флинс не решается — не пристало лезть в чужую душу, пока ее не решат открыть самостоятельно. Момент, когда мерцающий цветок оказывается в его волосах, а пальцы касаются прядей где-то возле уха, упускается его сознанием, так сильно Кирилл поглощен разглядыванием зрачков напротив. — Всё же какие красивые у вас волосы, Господин Флинс. Зачем только стрижете? Кирилл не находится с ответом, позволяет чужим пальцам заправить криво обрезанные пряди за уши, едва касаясь кожи. Руки, совершенно ледяные, скользят морозом по его щеке. Флинс вдруг думает, что он так и не узнал его имени, и как неуместно, должно быть, испытывать чувства, подобные тем, что сейчас в его груди, к человеку, о котором ничего, по сути, не знаешь. Потом вспоминает. И имя, и бинты на лице, и малиновые глаза, с ненавистью смотрящие на него, все то, о чем столько времени заставлял себя забыть, вспоминает. Незаметно накрывает пальцами фонарь, висящий на поясе, и чувствует силу исходящую от него, чувствует, как внутри что-то трепещет и рвется наружу, но Кирилл только сжимает руку на ручке впервые за столько времени, и больше ничего не делает. Потому что никто так давно не хотел быть рядом с ним, приходить к нему, говорить с ним. Здесь, в тумане, в темноте, в месте, которое Кирилл считал своим, в котором чувствовал себя собой. И он не знает сейчас, куда ему себя деть, ему вдруг хочется материализовать свое копье, хочется защититься или напасть, сбежать от него куда-нибудь, или наоборот кинуться вперед, хочется его от себя оттолкнуть, и в то же время хочет притянуть ближе, взять руку, скользящую вверх по талии, и никогда не вспоминать больше этого имени, что крутится сейчас на языке. Но больше всего ему хочется вернуться на мгновение назад — до того, как глаза перед ним стали розоветь, теряя свой холодный голубой оттенок, да только Кириллу это не по силам, и все, что ему по силам — это зажмуриться и позволить себя поцеловать. Пальцы зарываются глубже в его волосы, наматывают пряди, слегка оттягивая, а рука на талии придвигает ближе, забираясь под полы плаща. Кирилл стоит неподвижно всего несколько секунд, а потом скользит свободной ладонью вверх по чужой груди, но одежды слишком много — не проверишь, и он уж слишком очевидно прижимается пальцами к шее, пытаясь нащупать пульс, трогает совершенно отчаянно, прежде чем наконец признать: его нет. — Браво, — шепчет Флинс, отстраняясь. Нервно посмеивается, пытаясь отойти на шаг назад, но ему не дают — рука на талии держит с невесть откуда взявшейся силой. — Отпусти меня. Отпусти или изволь принять свой истинный облик. В ответ смотрят так безэмоционально, нет ни единого оттенка в его глазах. Ни тоски, ни ярости, и только в фонаре под его ладонью до сих пор трепещет с таким ужасным отчаянием, что Кириллу хочется убрать с него руку, лишь бы этого не чувствовать. — Господин Флинс, я все хотел поинтересоваться, да боялся вас смутить, — говорят ему в лицо. — вы с первой нашей встречи спрашиваете мое имя, но разве оно не с самого начала было вам известно? — Заканчивай свою комедию, — Кирилл хрипит, пытаясь увернуться от руки, сжимающей его подбородок, но цепкие пальцы сжимают крепко, поворачивают к себе, вынуждая смотреть в глаза — вернули свой ледяной голубой оттенок, но Флинс сомневается, что надолго. — Но я лишь хочу услышать ответ, — тянет саркастично, издеваясь, а большим пальцем проводит по сжатым губам, и Кирилл двигает ими только чтобы избавиться от прикосновения: — Твою энергию невозможно не узнать. — И отчего же вы тогда позволяли мне продолжать притворяться? В одно мгновение он чувствует себя безумно уставшим, словно тяжесть прожитых лет за раз обрушивается на него. — Но разве ты притворялся? — вдруг спрашивает Кирилл, и сам удивляется своему вопросу. На честный ответ даже не надеется — но врасплох застать удается явно, потому что лицо напротив теряет свое самодовольное едкое выражение, и Флинс видит наконец эти знакомые черты: почти обиженная ненависть вперемешку с едва видной скорбью от утраты. Его талию отпускают, и Кирилл только сейчас чувствует, как сильно все это время в нее вцеплялись — наверняка синяк останется. Вторая рука перемещается в его волосы, хватает, вынуждая задрать голову — и когда только он успел стать таким высоким? — несчастный цветочек выпадает из-за уха и летит, всеми забытый, к их ногам. — Не говори мне, — рычат ему в лицо, совсем близко, и Кирилл думает, что вот сейчас — идеальный момент для атаки, копье готово лечь в ладонь, благо, что фонарь не со стороны рабочей руки, и неожиданность ему поспособствует, он непременно от него отобьется, уже ведь сражался, и не раз, главное обязательно атаковать первым, иначе ничего не выйдет. — Не говори, что думал, будто все это — взаправду. — Если не взаправду, то почему, — Кирилл сжимает правой рукой стекло фонаря, смотря, как волосы белеют, становясь длиннее. — оно так сильно бьется? У Рерира ужасно острые зубы — Кирилл это всегда почему-то подозревал, но теперь убеждается, когда его кусают за губу, впиваясь ногтями в кожу головы. Шея затекает от позы, разница в настоящем росте уж слишком велика, но Флинс ему про это ни за что не скажет. Когда-то Кирилл давал клятву: неустанно защищать земли Нод-Края от ужасов дикой охоты, чтить останки павших товарищей и ни за что не сдаваться перед лицом зла. Сейчас зло тянет его вниз, укладывая на тверь каменной плиты. Ноги разводятся под давлением чужого колена, позволяя Рериру притиснуться ближе: он наконец полностью стал собой, Кирилл это чувствует даже с закрытыми глазами. Под пальцами бинты и незащищенная кожа. Руки блуждают по его телу, словно в бреду, трогают везде, куда дотягиваются, судорожно сжимая. Рерир распахивает его плащ, тут же кусая открывшуюся шею, и Кирилл шипит от боли сквозь сжатые зубы, чувствуя, как пальцы пытаются расстегнуть пуговицы рубашки. Ткань натягивается от напряжения. — Стой, — Кирилл выдыхает, хватая его за запястье. Голос дрожит, а руки и того хуже. — не рви... Рерир отрывается от его шеи, смотрит в глаза, и Кирилл видит наконец его настоящее лицо — такое, каким запомнил, только рот в этот раз не скрыт под чернотой бинтов. Грешник словно удивлен его словам: неверяще посмеивается, приподнимая бровь. — За тряпки свои беспокоишься? Флинс ничего ему не отвечает, только надеется, что собственный румянец не слишком заметен, пока единственной свободной рукой расстегивает свои пуговицы, теряя последний слой защиты, что у него еще оставался. Рерир перестает ухмыляться, и в лицо ему смотреть перестает: взгляд прикован к открывшейся груди, и Кирилл не знает, должен ли он пугаться того, как жадно на него смотрят, или же смущаться, или же все сразу. Рерир медлит, словно решает, что ему делать со своей добычей: сразу убить или еще немного поиграться. Он ведет ногтями сверху вниз, царапает соски, и медленно, как на пробу, оставляет укус возле одного, задевая языком. По Кириллу пробегает дрожь. На груди его шрамов не счесть, и каждый из них оставлен скверной в бесконечных сражениях. Рерир прикусывает каждую бледную полосу, тут же зализывая, слушает шумные вдохи и позволяет Кириллу цепляться рукой за свое плечо. — Холодно? — его голос звучит приглушённо, будто сквозь слои воды. Ледяные пальцы ложатся на оголённую кожу у ключицы, и Кирилл вздрагивает от контраста температур. Его собственное тело пылало. — Нет, — отвечает, сжимая зубы. Рерир усмехается коротко и беззвучно. Его рука скользит ниже, ладонь прижимается к рёбрам, прямо под сердцем, что бешено колотилось. — Врёшь, — шепчет он, наклоняясь так близко, что свисающие пряди его волос касаются щеки Кирилла. Его дыхание обжигает кожу. Другая рука вцепляется в длинные сиреневые волосы, задирает голову, вынуждая смотреть на себя. — Я мог бы его вырвать, — Рерир вдавливает ладонь глубже, и Кирилл ахает от боли и странного ужасного возбуждения. — Просто достать и забрать себе. А потом разорвать на части перед твоими глазами, пока ты еще жив, и смотреть, как ты задыхаешься при смерти. Тогда бы ты понял, каково это. Все вокруг совершенно алое, или это зрачок у Рерира такой алый, но Кириллу кроме него ничего не видно. На него смотрят в ответ с невыносимой ненавистью, и у Флинса вспыхивает в сознании мысль о копье. Вспыхивает и тут же гаснет, задушенная биением под пальцами. Он сам подается вперед, несмотря на хватку в волосах, навстречу давящей ладони и чувствует, как ребра протестуют под этим напором. — Забирай, — выдыхает Кирилл, не отрывая взгляда от чужих глаз. Просовывает пальцы под спутавшиеся бинты, дотрагивается до проклятой кожи на щеке и думает, сколько же времени их никто не снимал, раз Рерир так жмурится и шипит от прикосновения. Правая рука сжимается, уже не на ручке — на самом фонаре, поглаживает, пытаясь успокоить бушующую внутри силу. — Но разве затем меня ты столько обхаживал? — Замолчи, — шипит ему в лицо, а Кирилл просовывает пальцы глубже под черноту ткани, гладит осторожно, и Рерир сдается наконец. Впивается зубами в его губы, как будто по-другому и не умеет, а рука прекращает давить на грудь и ползет ниже, срывая ремни на бедрах. Кирилл едва слышно мычит в поцелуй, когда на него наваливаются всем телом, но не протестует, позволяет вдавить себя в холодный камень и раскрывает рот шире под напором языка. Сам ладонь перемещает Рериру на живот, пытаясь залезть под бинты — если на лице кожа под ними чувствительная, то и на теле, должно быть, тоже? Но слоев гораздо больше, и Кирилл судорожно пытается найти край, растянуть, хоть что-то сделать, чтобы еще раз увидеть на чужом лице эту странную смесь из боли и смущения. — Хватит, — тихо шипят, оторвавшись от его рта, но Кирилл слышит дрожь в его голосе и просовывает ладонь под ремень брюк, нащупывает место, где бинты уже заканчиваются, но кожа все еще ощущается неживой. Рерир порывается остановить чужую руку и не успевает — Флинс добирается пальцами до чужого возбуждения, и все, что Рерир мог бы сказать перестает иметь значение. Он сжимает ладонь лишь слегка, но грешник впивается зубами в его плечо так сильно, словно ему больно. Кирилл думает, как долго он сможет играть со смертью, медленно двигая рукой, слушает чужие вдохи возле уха: Рерир перестал кусать его, сжав зубы. Флинс чувствует, как начинают двигаться навстречу чужие бедра, боится спугнуть, но не выдерживает: правая рука слегка поглаживает фонарь в такт — и его хватают за запястье, вытаскивая ладонь из штанов. Флинс лишь слегка дергается — напускная ярость его не пугает. Точно не так, как Рерира пугает собственный сорвавшийся стон. — Смотрю, тебе некуда деть свои руки, светоносец? Давай найдем им применение получше. Рерир оставляет длинные полосы царапин на его ногах, пока одной рукой стягивает брюки вместе с бельем, с секунду лишь задерживается, чтобы снять сапоги. Кириллу ужасно неловко быть перед ним совершенно обнаженным — только расстегнутые плащ и рубашка все еще греют спину, спущенные с плеч. Его тело, освещенное красным светом, осматривают прищурившись, задерживая взгляд на бедрах, и у Кирилла от этого взгляда пробегают мурашки. Рерир держит его кисть крепко, сдавить чуть сильнее — и сломает, осматривает пальцы и спрашивает: — Какие тонкие. Как ты только держишь ими оружие? — Ты и сам прекрасно знаешь. — Ты прав, я знаю, — Кирилл порывается сдвинуть ноги, но Рерир сидит прямо между ними, не дает. «Каков стыд» — думается Кириллу, но от слов, сказанных глядя в глаза, ему едва не дурнеет. — Я знаю еще кое-что. Видишь ли, у меня весьма прочная связь со всеми моими останками, но она не идет ни в какое сравнение с ним. Впервые Рерир заговаривает о своем сердце, и Кирилл напрягается, готовится защищать фонарь, сам не зная, как собирается это делать в его-то положении. Грешник, однако, вырывать его из чужой хватки не собирается, вместо этого тянет запястье вверх и вынуждает Флинса открыть рот под давлением своих собственных пальцев. — Я знаю, что ты делал с собой ночами, держа его в руках. В вас, господин Флинс, совершенно нет стыда. Язык по-привычке проходится по подушечкам, пока по шее, вопреки словам, расползаются красные пятна смущения. Кирилл уже и сам не помнит, почему начал этим заниматься. Сам процесс мастурбации ему был не чужд давно — тело требовало, а рядом никого не было, и в ход шли руки, но вот в какой момент его жизни он начал брать в постель фонарь, вглядываться внутрь голубого пламени, прислушиваться, в попытках услышать пульс, бьющийся в такт движениям его пальцев внутри себя — этого Кирилл не помнил. Возможно тогда же, когда он впервые зажег те проклятые Сумерские свечи и убедил себя довериться. Два пальца проскальзывают внутрь, раздвигая податливые стенки. Кирилл слегка елозит, находя нужный угол, сдерживает рваные вдохи, понимает, что еще чуть-чуть — и заденет простату и прекращает двигать рукой вовсе. Замирает, ощущая как пульсирует вокруг себя же, и чувствует зубы, сжимающиеся над коленом. — Куда делся твой пыл? — Чужая ладонь накрывает его запястье, тянет наружу, чтобы резко вогнать назад — Кирилл вскрикивает. Отрицать собственное очевидное возбуждение нет смысла — Рерир все видит сам, сидя между его раздвинутых ног. Ведет языком по внутренней стороне бедра, прикусывая то и дело — уже не больно, совершенно наоборот, и Флинс вздрагивает всем телом, не зная куда себя деть, лишь бы не начать позорно просить сжать зубы сильнее. Между ног все горит. Кирилл не заметил, как чужая ладонь отпустила его запястье, двигается сам, хоть и с трудом — слюны не хватает, а смазки нет. От каждого укуса, оставленного на бедрах, приподнимается навстречу, выгибаясь в спине. Терпеть невозможно, но чтобы кончить — слишком мало, а попросить дотронуться наконец до собственного истекающего смазкой члена — невыносимо стыдно. Стыд, однако, отходит на второй план, когда он чувствует шершавый язык, накрывающий его пальцы и едва касающийся ануса. Кирилл отрывает, наконец, правую руку от фонаря, вцепляется ей в волосы Рерира, не давая отстраниться. Грешник отчего-то позволяет такую вольность, дает направлять себя, обводит стенки, едва проникая внутрь. Флинсу кажется, что он видит звезды, ему ужасно жарко, и от горячего дыхания между ног только хуже. Пальцы, мокрые от слюны, двигаются гораздо легче, в унисон с языком внутри него, острые ногти скользят по бедрам, и он так хочет сказать, попросить того, о чем столько думал, что не удивляется, когда с губ слетает тихое «возьми меня». Удивляется только, что неосознанно сказал по-альвийски. Рерир замирает. Отрывается от него, оставляет укус возле выпирающей бедренной косточки и ведет языком от пупка до шеи — Кирилл едва сдерживается, чтобы не застонать. Пальцы выскальзывают из растянутого входа с хлюпающим звуком: меж бедер совершенно мокро, а внутри абсолютно пусто. — Отчего не на тейватском? — Ты ведь понял, — Кирилл смотрит из-под прикрытых век, ногами приспуская его брюки. Снова тянется рукой к члену грешника, приставляя к себе. — И сам того же желаешь. А бездеятельное желание плодит чуму. Рерир толкается в него слишком резко, будто в отместку за сказанные слова, поспорить с которыми не может. Тянет на себя сразу до конца, положив обе руки на бедра, и следит как теряют фокус желтые глаза напротив. Кирилл шипит и упирается ему в плечо, и грешник замирает, словно позволяет привыкнуть к собственным размерам. Флинс запускает руку в белоснежные волосы, натыкаясь пальцами на те остатки бинтов, что еще скрывали часть чужого лица. Рерир не останавливает, когда он тянет за найденный узелок, впервые свободно смотря в лицо перед собой. — Такой, каким ты представлял? — Нет, разумеется нет, — ногти впиваются в его бедра, оставляя отметины. Кирилл целует открывшуюся шею. — Гораздо лучше. Рерир наконец позволяет трогать себя везде, куда Флинс может дотянуться. Его толчки медленные, хоть и сильные, он возвращается к изгибу чужой шеи, опаляя дыханием и за каждое прикосновение к коже под бинтами оставляет новый укус на плечах, ключицах, везде, куда дотягивается. Боль перестает иметь значение, когда он дотрагивается до живота Рерира и слышит задушенный стон. Толчки на мгновение теряют свой ритм. Флинс откидывает голову на холодный камень плиты под ними, подставляется под зубы и выдыхает: — Быстрее. Пальцы путаются в волосах. Луны не видно за облаками, и все вокруг абсолютно алое — фонарь светит едва ли не ярче маяка. Кирилл царапает чужую спину и вскрикивает от каждого толчка, позволяя протаскивать себя по холодному камню. Его плащ совершенно сбился и сполз с плеч, и поясницей он чувствует мороз, обещающий обернуться простудой, но разве может это быть важно, когда все внутри него пылает, когда Рерир снова и снова задевает простату, рыча ему в ухо, а колени трясутся, сжимая чужие бока. Кирилл едва не скулит, когда грешник целует его — впервые не кусает — а потом проводит дорожку из влажных поцелуев до его левого соска, обводит языком, всасывает, чтобы затем сомкнуть зубы ровно над его сердцем, будто в попытке вырвать из груди. И к своему абсолютному ужасу, вскидывая бедра и насаживаясь на его член, Кирилл понимает, что он был позволил. Он бы отдал, лишь бы только Рерир сильнее, ещё, глубже, пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, — обещают совсем тихо, но Кирилл слышит. Между животами становится мокро. Рериру хватает двух глубоких толчков и звука собственного имени, сорвавшегося с опухших губ.***
Когда Кирилл в следующий раз открывает глаза, вокруг него полумрак спальни. Он, кажется, все же простыл, потому что горло болит, и все тело ужасно ломит — движения даются с трудом. — Как же так, Женечка, — слышит и оборачивается — возле постели уже знакомая фигура женщины в годах осматривает его со скорбным выражением на лице, и тянется потрогать лоб, но рука проходит насквозь. — Говорила сестре твоей не водиться с соседской девкой, не послушала меня Соня, а теперь вот и ты... Кирилл ей не отвечает. Порывается откинуть одеяло, и тут же натягивает его до самой шеи — одежды нет, а ходить в таком виде перед любой публикой, даже фантомной, ему не по душе. — Простите, — с трудом выдавливает Кирилл. — Не изволите ли вы оставить меня одного? — Да как же я тебя оставлю, Женечка! — женщина едва не плачет, заламывая руки. — врач мне сказал ни в коем случае от тебя не отходить, не то быть беде! Кирилл хочет выдохнуть раздраженно, времени на это у него совершенно нет, но объяснять призракам суть их существования — дело гиблое, он это давно понял. Он собирается уже встать, завернувшись в одеяло, но вовремя оборачивается, и взгляд цепляется за синее мерцание на прикроватной тумбе. Лежит, нетронутый. И там же — дымящаяся чашка с чем-то травяным. — Пей чай, Женечка, это доктор тебе оставил, — Кирилл поворачивает лицо к призраку, и ему кажется, что внутри что-то окончательно и безвозвратно меняется. — Сказал, чтобы я тебя разбудила, если начнет остывать, но ты и сам проснулся. Кирилл медлит лишь мгновение, а потом тянется рукой к чашке.
