Диктатура «Гебо»

      Частный самолёт Августа только выруливал на взлётную полосу, а у меня уже нудно гудело в висках. Не от перепада давления — от мысли, что лечу в другой конец континента не ради реактора Старка, а потому что не выдержал слишком откровенного проявления чувств женщины, которой в душе готов посвятить целую религию.       В сознании прокручивались события последних дней, накладываясь на более давние воспоминания. Естественно, просыпаться рядом с ней в сентябре и в октябре тоже было не просто, но тогда мне было достаточно просто факта её существования со мной в одном пространстве и в одной Вселенной. То ожидание разлуки держало в узде нахлынувшие эмоции и позволяло сохранять в себе зерно рациональности — не без сбоев и слабостей, но всё-таки позволяло. Сейчас же обстоятельства изменились настолько, что я сам не до конца верю в реальность происходящего.       Если подумать, она всегда была такой. Невыносимой в своей непоколебимой решительности и абсолютно безрассудной, чему я всегда потакал и потакаю до сих пор.       Ещё в детстве, когда мы с Тором носились по дворцовым коридорам, она могла спокойно заявить, что хочет научиться сражаться. Не попросить — заявить. Она пришла в наш сад, когда я тайно отрабатывал броски, встала рядом и сказала: «Научи меня». Не «можешь ли», не «если не сложно» — просто «научи». Я тогда посмотрел на неё — хрупкую, в платье, совершенно не подходящем для боевых упражнений, — и рассмеялся. Она не обиделась. Просто подняла упавший кинжал с земли, взяла его неправильно, но с такой уверенностью, будто держала оружие всю жизнь, и повторила: «Научи меня».       Я научил. Потому что спорить с Герсеми было бесполезно — она всё равно добилась бы своего, просто потратила бы больше времени и сломала бы больше условностей. А мне… мне нравилось, что она пришла именно ко мне. Не к Тору с его молотом и громкой славой, а ко мне — с кинжалами, которые все считали «оружием для скрытных ударов», а не достойным выбором для юной аристократки.       Она могла начертать руны на колоне Валяскьяльва, словно это было дерево в саду, и я не мог не добавить туда свои, только чтобы услышать её «Теперь все будут знать, что мы здесь были». Мы. Только чтобы было это «мы».       И для её абсолютно утонченной красоты стирались границы стоило Гносс и Тору снова сказать, что я слишком слаб, чтобы быть королём. Девочка-солнце тут же превращалась в фурию, таская за косы собственную младшую сестру, только потому что та позволила себе оскорбить её друга.       Она никогда не умела любить вполсилы. Если «мой друг» — значит, до последней капли крови, включая чужую. Если «мы здесь были» — значит, так, чтобы след не стереть веками. Если «научи» — то пока пальцы не сотрутся в кровь, а движения не станут идеальными.       Именно поэтому предложение связать нас узами тоже исходило от неё. Не от меня — благоразумного, рационального, вечно всё взвешивающего, который в тот момент был слишком занят подсчётом политических рисков и реакцией Одина. От девочки трёхсот сорока лет от роду, которая украла у собственной матери книгу заклинаний, как будто речь шла не об одном из самых древних гримуаров Асгарда, а о ещё одном томе из запретного раздела библиотеки.       Я до сих пор помню, как она вошла в мою комнату тогда. Было позднее утро, свет падал через высокие окна, заливая мрамор золотым сиянием. Герсеми стояла на пороге — босиком, в лёгком платье, волосы распущены и слегка растрепаны, как будто она бежала. В руках — тяжёлая книга, переплетённая тёмной кожей, от которой шло знакомое, вязкое сияние древней магии. На лице — смесь упрямства, азарта и той самой безрассудной решимости, от которой у меня всегда начинало неприятно тянуть под рёбрами.       — Я кое-что нашла, — сказала она, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. Голос дрожал — не от страха, от волнения. — И, прежде чем ты начнёшь говорить, что это «опасно» и «глупо» — просто посмотри.       Она подошла, положила книгу на стол прямо поверх моих записей. Один манускрипт съехал на пол, но ни она, ни я не обратили на это внимания. На корешне были руны, которые я видел только во дворце Фрейи. Сейдхьяллр. Самый древний гримуар с первородной магией ванов, который Фрейя позволяла мне просматривать только под её присмотром.       — Ты… — я медленно поднял взгляд на неё. — Тебе известно, что кража у Фрейи — не самая удачная идея? Она точно накажет тебя.       — Она не заметит, — отмахнулась Герсеми с той самой лёгкостью, что всегда сопровождала её авантюры. — А если заметит, то немножечко поругает и простит. Ты же знаешь, что она не любит повышать голос на нас с Гносс.       Она села на край стола — прямо рядом со мной, так близко, что я почувствовал запах её волос, тепло кожи, учащённое дыхание. Раскрыла книгу почти на середине — так уверенно, будто уже несколько дней её читала и заучивала наизусть. Страница, на которой остановились её пальцы, была помечена закладкой.       Руна гебо в сложном переплетении с другими знаками. Старый текст, почти забытый диалект древнего языка. Узы. Не метафорические — настоящие, магические. Те самые, что связывают судьбы навсегда, без права на ошибку или отступление.       — Я хочу это, — сказала она просто, словно речь шла о новой тренировке, а не о заклинании, которое связывает жизни на срок дольше, чем существуют многие миры. — Вечность. С тобой.       — Но это же брачный ритуал, — неловко парировал я, глупо смущаясь под пытливостью её голубых глаз. — Мы можем сделать его позже, когда поженимся…       — Это ещё целых четыреста лет! — возмущалась Герсеми, взмахивая руками. — Да и какая разница когда? А так… — она виновато опустила глаза в пол, как будто кто-то вновь наговорил ей гадостей, — никто не будет сомневаться в нашей решимости.       Я смотрел на неё, и сердце стучало так быстро, как бывало только в её присутствии. Вечность. С той, что все эти двести лет смотрела только на меня. С той, что подобна драгоценности, которую я не хочу потерять или отдать кому-то... И если не она, то кто ещё? В любом случае, за два столетия я не научился говорить ей «нет».       — Хорошо, — смиренно согласился я, от чего её хмурое лицо просияло. — Но ты же понимаешь, что этот ритуал…       — Спасибо, Локи! — не дослушав, Герсеми спрыгнула с края стола обняла меня, обвив руками шею.       Цветочный запах её волос ударил в нос, практически сбивая с ног. Все возражения тут же улетучились, словно это действительно была самая правильная и очевидная на свете вещь, а не инфантильное желание двух подростков. Забавно, что спустя семь веков, утратив воспоминания, при нашем первом разговоре не на повышенных тонах и без колкостей Герсеми подумала точно также.       А спустя ещё пол года она ломает все мои попытки дать ей возможность хотя бы сейчас принять взвешенное решение, даже если метка на шее неумолимо воздействует на её эмоциональный фон.       Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза и позволяя двигателям самолёта гудеть где-то на периферии сознания. Попытался сосредоточиться на чём-то нейтральном — расчётах по реактору Старка, схемах энергетических полей, которые он прислал накануне. Бесполезно. Вместо формул перед внутренним взором всплывали совсем другие картины.       Её лицо на подушке утром — сонное, расслабленное, с едва заметной улыбкой в уголках губ. Как она потянулась, не открывая глаз, и её рука скользнула по простыне в мою сторону, словно проверяя, на месте ли я. Как я замер, боясь пошевелиться и разбудить её раньше времени, потому что эти несколько минут — когда она ещё спит, когда между нами нет слов, ожиданий, решений — были единственным моментом покоя за последние дни.       А потом она открыла глаза. Посмотрела на меня — не сонно, не рассеянно, а совершенно осознанно. И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой всё внутри переворачивается и любые рациональные аргументы рассыпаются в прах.       «Доброе утро. Хорошо спалось?»       И снова этот вопрос. Норны свидетели, она прекрасно знала ответ. Знала, что я провёл полночи, пытаясь не думать о том, как её дыхание согревает пространство между нами, как её волосы касаются моего плеча, как узы тихо гудят в крови, напоминая о том, что когда-то давно я был достаточно безрассуден, чтобы согласиться на вечность без оглядки.       Нет, не «согласиться». Захотеть. Отчаянно, всем существом захотеть именно этого — быть связанным с ней навсегда, без права на отступление, без возможности потерять.       И вот теперь, когда она снова предлагает то же самое — только уже не девочка, а женщина, пережившая забвение, возвращение и предательство с моей стороны — я бегу, прикрываясь благородными речами о «времени подумать» и «взвешенном решении».       Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как напряжение копится где-то в основании черепа. Проблема не в том, что я не хочу завершить ритуал. Проблема в том, что хочу этого слишком сильно. Настолько сильно, что порой ловлю себя на мысли: а вдруг она и правда передумает? Вдруг однажды утром проснётся и поймёт, что тот мальчик из сада, который учил её магии и держать кинжал, и тот мужчина, который пытался захватить Мидгард, едва не убил её и солгал о собственной смерти ради трона — это всё ещё один и тот же человек? И что первый был иллюзией, а второй — горькой правдой?       Она говорит, что узы не создают чувства из ничего — только усиливают. Но что, если сейчас она просто не видит разницы? Что, если метка на шее, пульсирующая каждый раз, когда мы рядом, заглушает голос разума настолько, что она не может трезво оценить, с кем связывает свою жизнь?       Я же прекрасно помню её слова в тронном зале Асгарда. Да, обстоятельства изменились, и она попросила меня остаться. Но разве я имею право рисковать? Завершить ритуал сейчас — значит лишить её последнего шанса уйти навсегда, без возможности передумать через сто, двести, тысячу лет, когда пелена влюблённости спадёт, а я снова совершу ошибку. А я совершу — это неизбежно. Потому что я всё ещё тот самый человек, который готов пожертвовать чем угодно ради цели.       Хотя… нет. Уже нет. Мне слишком дорого стоит её вера в те положительные, но малочисленные, черты моего характера, чтобы снова проявлять малодушие и давать волю эгоизму.       Самолёт приземлился в Нью-Йорке около восьми утра по местному времени. Летнее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить город тем самым ослепительным светом, который делает небоскрёбы похожими на осколки зеркал. Я вышел из салона с сумкой в руке, чувствуя, как сухой воздух кондиционеров сменяется влажной духотой июньского утра.       Дорога до башни заняла ещё минут сорок — пробки, светофоры, бесконечный поток машин, который мидгардцы почему-то называют «час пик», хотя длится он куда дольше часа.       Башня Старка — отстроенная заново после Нью-Йорка — возвышалась над Манхэттеном как памятник его самолюбованию. Стекло, сталь, светящиеся буквы «STARK» на фасаде. Внутри — минимализм, дорогие материалы и ДЖАРВИС, который поприветствовал меня с той же невозмутимой вежливостью, с какой приветствовал бы посла из Асгарда или курьера с пиццей.       — Доброе утро, мистер Лафейсон. Мистер Старк ожидает вас в мастерской.       Лифт плавно спустил меня на нижние этажи, где располагалась личная мастерская Старка — его святилище, заваленное прототипами, чертежами и полуразобранными механизмами. Свет здесь был ярким, почти хирургическим, а в воздухе витал запах машинного масла, металла и кофе.       Старк стоял у верстака спиной ко мне — в старой футболке с логотипом AC/DC, джинсах и с кружкой в руке. Волосы растрёпаны, лёгкая щетина на лице, под глазами тени. Судя по всему, он либо только проснулся, либо вообще не ложился.       — О, принц тьмы прибыл, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вовремя. Реактор начал глючить ещё вчера вечером, и я уже третий час пытаюсь понять, почему магнитное поле схлопывается каждый раз, когда я запускаю полный цикл.       — Доброе утро и тебе, Старк, — ответил я сухо, опуская сумку у двери и снимая пиджак.       Он наконец обернулся, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом — от лица до ботинок — и приподнял бровь.       — Что это с тобой сегодня? — спросил он, отпивая кофе и прищуриваясь. — Сам позвонил, сам предложил доработать стабилизацию магического резонанса в новом реакторе… Из дома сбежал, что ли? Довёл младшую Брин, и она выгнала тебя, избивая тапками?       — Если бы Герсеми решила меня выгнать, — ответил я ровно, закатывая рукава рубашки, — тапки были бы наименее опасным из доступных ей средств.       Старк фыркнул, явно довольный своей шуткой, но не стал развивать тему. Вместо этого кивнул в сторону центральной платформы, где располагался новый прототип реактора — компактный, светящийся голубым, с рядами проводов и датчиков, опутавших его, как паутина.       — Ладно, Шекспир, хватит лирики. Вот эта штука должна была выдавать стабильные триста мегаватт, но после третьего запуска начала выдавать всплески, которые ДЖАРВИС даже не может просчитать. Говорит, что «параметры выходят за рамки известной физики». А я подумал: кто у нас тут специалист по магии и прочей мистической ереси? Правильно, наш «милый обманщик».       Я подошёл ближе, всматриваясь в структуру. Реактор работал на основе дуговой технологии, которую Старк усовершенствовал после Нью-Йорка, но здесь было что-то ещё — дополнительный контур, который явно пытался интегрировать энергию, близкую по природе к магической. Амбициозно и глупо, если не знать, что делаешь.       — Покажи мне схему резонансного контура, — попросил я, присаживаясь на край стола и протягивая руку.       ДЖАРВИС тут же вывел голограмму — трёхмерную, вращающуюся, с сотнями параметров и графиков. Я изучал её, пропуская данные через сознание, сопоставляя с тем, что знал о магических потоках и их взаимодействии с физической материей.       — Здесь, — указал на один из узлов. — Ты пытаешься стабилизировать поток через линейный резонатор, но магия не работает линейно. Она спиральна по своей природе. Нужен адаптивный контур, который будет подстраиваться под колебания, а не пытаться их подавить.       Старк прищурился, глядя на голограмму, потом на меня.       — То есть ты хочешь сказать, что я пытался приручить хаос прямой линией? — уточнил он с лёгкой иронией.       — Примерно, — кивнул я. — Хотя «хаос» — слишком грубое слово. Скорее, живой поток. Он реагирует на структуру, на намерение. Если ты будешь давить — он даст сдачи.       — В принципе, как женщина, — пробормотал Старк себе под нос, делая пометки на виртуальной панели.       Я не ответил — просто вернулся к схеме, начиная прорабатывать варианты модификации.       Мы работали до вечера — с перерывами на кофе, пиццу, которую заказал Старк, и несколько раундов тестирования. Каждый раз, когда реактор запускался, я отслеживал магические потоки, корректируя параметры, а Старк вносил изменения в физическую структуру. Постепенно система начинала стабилизироваться. Всплески сглаживались, резонанс выравнивался, и к восьми вечера мы наконец получили ровную линию на мониторе — триста пятнадцать мегаватт, без скачков.       — Вот это уже похоже на дело, — удовлетворённо сказал Старк, откидываясь на спинку стула и потягиваясь. — ДЖАРВИС, зафиксируй параметры. И запусти полный цикл диагностики на ночь.       — Разумеется, сэр.       Я выпрямился, чувствуя, как затекла спина после нескольких часов, проведённых в одной позе. Потянулся, разминая плечи, и только тогда заметил, что Старк смотрит на меня — не на схему, не на реактор, а именно на меня. Долго. С той самой выжидающей миной, которая обычно предшествовала неудобным вопросам.       — Что? — спросил я настороженно. Он молчал ещё секунду, потом тяжело вздохнул, поднялся и кивнул в сторону двери.       — Пошли, — сказал он коротко. — В гостиную. Мне нужен виски, а тебе — разговор.       Машинально нахмурился, настороженно глядя на него. За два месяца работы Старк ни разу не предлагал ничего подобного. Обычно наше общение ограничивалось язвительными перепалками, его едкими комментариями в духе «не забывай, кто разрушил мою башню» и периодическими напоминаниями о том, что Щ.И.Т всё ещё может изменить условия моего пребывания на Земле, если я «снова начну выкрутасы». Поэтому мне даже жутко помыслить, что натолкнуло его на такую невероятную «милость» или глупость, как предложить виски «террористу».       — Мне не…       — Без возражений, Рогатый, — перебил он, уже направляясь к лифту. — Я весь день смотрел, как ты пытаешься делать вид, что у тебя всё под контролем. Не вышло. Так что давай, за мной.       Прищурившись, взвесил все варианты такого неожиданного изменения в его поведении. То ли та ситуация в Вашингтоне пошатнула его веру в мою неисправимость, то ли он нальёт мне наконец яда в стакан и припомнит все злодеяния по десятому кругу. В принципе, одно другое не исключало, но хотя бы так мне не придется тратить свой магический ресурс на его интересные, но в глобальном смысле бесполезные разработки.       Гостиная на верхнем этаже была оформлена в том же стиле, что и остальная башня — минимализм, панорамные окна, из которых открывался вид на вечерний Манхэттен, который, кажется, выглядел так же, как и до событий того августа.       Старк прошёл к бару — массивному, из тёмного дерева, с внушительной коллекцией алкоголя — и достал бутылку виски. Налил два стакана, один протянул мне, второй оставил себе. Я взял стакан, но не пил. Просто стоял у окна, глядя на город, и чувствовал, как напряжение последних дней медленно, но неумолимо подбирается к горлу.       — Давай, рассказывай, пока я добрый, — сказал Старк, усаживаясь на диван и закидывая ногу на ногу.       — Что именно тебе так не терпится услышать? — парировал я, не оборачиваясь.       — Основа человеческого бытия, — он сделал глоток. — Секс, смерть, налоги и женщины. Учитывая, что мёртвым ты числился, налоги у тебя условные, с сексом ты, судя по лицу, сейчас не справляешься… остаются женщины. И давай обойдёмся без «со мной всё в порядке». Я это в зеркале слышал достаточно.       Я медленно повернулся к нему, прищурившись. Только его узколобых мидгардских нотаций мне не хватало…       — Ты чересчур высокого мнения о своей наблюдательности.       — Я чересчур опытен в том, как люди делают вид, что у них всё под контролем, — парировал он, и в голосе прозвучало что-то на удивление серьёзное. — И да, бог ты там, демон, эльфийский принц — не важно. Физиономия одна и та же. Так что? Она начала разговор о детях, и ты струсил?       — Нет… не об этом, — выдохнул я, отпивая виски и чувствуя, как обжигает горло. Если она начнет в лоб говорить ещё и о детях, я точно сойду с ума. — Просто Герсеми… отказывается понимать, что вечность — это не эфемерное понятие, а узы…       — Погоди, — медленно перебил он, откидываясь на спинку дивана. — Так ты реально передумал быть с ней и ищешь поводы свалить? Ты гляди, каков, однако, подлец…       — Нет, не передумал, — резко оборвал я, и голос прозвучал громче, чем планировал. Сжал стакан, чувствуя, как хрусталь пружинит под пальцами. — Просто не хочу, чтобы она была лишена права выбора только из-за того, что мальчик, которого она любила семь веков назад, оказался чудовищем даже в её собственных глазах.       Тишина. Долгая, тяжёлая. Старк смотрел на меня — без обычной иронии, без ухмылки. Просто смотрел, как будто пытался что-то понять. Потом медленно покачал головой, отпил виски и поставил стакан на стол с негромким стуком.       — Прям лишена выбора? — протянул он задумчиво, и в голосе послышалось что-то новое — не насмешка, а что-то вроде любопытства. — ДЖАРВИС, покажи-ка мне сводку на Алесту Брин. Именно личную жизнь.       — Не смей… — Я нахмурился, разворачиваясь к нему.       — Минутку, — перебил он, не отрывая взгляда от голографической панели, которую ДЖАРВИС развернул в воздухе перед ним. — Просто хочу проверить твоё умозаключение.       На экране появились строки текста, фотографии, временные линии. Я невольно шагнул ближе, всматриваясь в данные, хотя знал, что это вторжение в её личное пространство. Но любопытство — или что-то более тёмное — взяло верх.       — Так-так, — пробормотал Старк, пролистывая информацию. — Джеймс Монтгомери, сын сенатора, встречались два месяца в 2008-м. Потом некий Михаэль Дюбуа, француз, кажется, из винодельческой династии — месяц. О, вот это интересно — Алекс Торнтон, актёр… нет, тут только ухаживания. И… Кристофер Хейс, сын владельца крупной нефтяной компании Hess Corporation, три недели.       Он поднял взгляд на меня, вскинув бровь.       — И последний — Генри Пирс… Ты смотри, почти год отношений! Рекорд. Даже ходили слухи о помолвке, но закончилось аккуратно, без громких скандалов. И, судя по датам, примерно за неделю до твоего появления в Штутгарте.       Я стоял, сжимая стакан, и чувствовал, как что-то неприятное шевелится где-то под рёбрами. Ревность? Нет, не совсем. Скорее — напоминание о том, что у неё действительно была полноценная жизнь с теми, кто не пытался захватить её планету и не лгали о собственной смерти.       — И что это даёт? — спросил я резко, отворачиваясь к окну. — Очевидно, что эти сопляки…       — Очевидно, что выбор у неё был, — перебил Старк, и в голосе прозвучала та самая железная логика, от которой не отмахнуться. — Сенаторские сыновья, наследники состояний, актёры, французские аристократы. Парни, которые могли предложить ей стабильность, репутацию, нормальную жизнь без магии и межгалактических конфликтов. А она — снова выбрала тебя.       Он встал, подошёл ближе, остановившись рядом, и посмотрел на меня с той самой прямотой, которая раздражала до скрежета в зубах.       — Может, у неё просто специфичный вкус? — Старк усмехнулся. — Что-то мне подсказывает, что в детстве твой характер был не сильно лучше.       — Да, но… — начал я и осёкся, потому что не знал, как закончить эту фразу. Он был прав. Уже всем давно очевидно, что я не был образцом добродетели — язвительный, склонный к проказам, вечно пытающийся доказать, что достоин признания.       Старк повернулся ко мне, скрестив руки на груди, и прищурился — не насмешливо, а с той самой аналитической внимательностью, которая делала его опасным противником в переговорах.       — Встаёт вопрос о том, от чего конкретно ты бежишь, — медленно произнёс он, и голос прозвучал на удивление серьёзно. — Или сегодняшняя Алеста Брин — это больше не та Герсеми, что любил ты? А все эти песни про «выбор» и «время» — просто самообман и проекция собственных чувств?       Удар был не точным, а скорее касательным. Я действительно много веков думал о том, как сложилась бы наша жизнь, не пойди мы тогда в сокровищницу Одина. Представлял другую судьбу — спокойную, предсказуемую, без крови и предательства. Но это были фантазии узника, цепляющегося за то, чего уже не вернуть.       — Нет, — выдохнул я, отпивая виски и чувствуя, как обжигает горло. — Она… действительно выросла. Стала сильнее, независимее, жёстче в каких-то вопросах. Но узнавать её…       Замолчал, глядя на огни города за окном, и попытался сформулировать то, что давно понял, но никогда не произносил вслух.       — Это было как влюбиться заново, — продолжил тише, почти осторожно, потому что откровение перед Старком — особенно перед Старком — давалось с непосильным трудом. — Не в воспоминание. Не в образ из прошлого, который столетиями носил в себе как проклятие или благословение — уже и не разобрать. А ту, что решила, будто остановить психопата бутылкой шампанского это хорошая идея…       — До сих пор ума не приложу, что было в её «светлой» голове, — едко заметил Старк, нахмурившись. — Хотя… примерно представляю.       Он помолчал, вертя стакан в руке, потом снова повернулся к голографической панели.       — Думаю, вот это ты тоже должен увидеть, — добавил он и кивнул в сторону ДЖАРВИСА. — Покажи-ка засекреченные данные на Алесту Брин. Те самые, что ФБР и Август так старательно держат подальше от общественности.       — Старк, к чему… — я нахмурился, шагнув ближе.       — К тому самому, — оборвал он, и голограмма изменилась. На экране появились новые файлы — отчёты, датированные разными годами, фотографии, протоколы.       Я всматривался в данные, и с каждой строкой что-то холодное сжималось в груди.       «Похищение. Май 2000… Освобождена через 5 часов, похитители арестованы».       «Похищение. Март 2003... Освобождена через 3 часа, двое похитителей ликвидированы при штурме».       «Покушение на убийство. Ноябрь 2005. Подозреваемые… Дело закрыто по недостаточности улик».       «Похищение. Сентябрь 2006…»       «Попытка похищения. Январь 2007…»       «Похищение. Апрель 2009….       «Похищение. Август 2012…»       Я остановился на последней строке, чувствуя, как кровь стучит в висках. Так вот к чему была вся эта нервотрепка с кучей охраны и кортежем из бронированных машин…       — Знаешь, — медленно произнёс Старк, глядя на экран, — я считал её типичной «золотой молодёжью». Богатая семья, светская жизнь, главная проблема — какое платье надеть на гала-ужин. Но некоторые вещи… — он сделал паузу, — видимо, воспитывают характер… или заставляют относиться к определённым вещам проще.       — А… кто? — выдавил я наконец, не в силах оторвать взгляд от списка дат и имён.       — Чаще всего конкуренты, — пожал плечами Старк, пролистывая данные. — Один раз террористы, решившие, что дочь оружейного магната — хороший способ выторговать себе полную боевую комплектацию. А, ещё и родственники со стороны Бринов. — Он ткнул пальцем в строку про покушение. — Да, им-то приёмный ребёнок как наследник поперёк горла встал.       — Кажется, магия Фрейи ещё не рассеялась, — сказал я скорее не ему, а себе, на что Старк удивленно вскинул брови. — Она наложила на дочерей древние чары, которые оберегают о вреда и чужой жестокости…       — Ты поэтому ей сердечко тогда не проткнул? — едко вспомнил он то, что можно было бы уже и забыть.       — Нет, это уже механика уз, — очередное объяснение работы того, что он своим техническим складом ума не сможет понять, утомляло. — Мы не можем причинить друг другу намерено сильной физической боли. В счёт идут даже пощёчины.       — Как удобно. То есть, ты даже не огрёб за тот выкрутас со фальшивой смертью? — его эта информация явно веселила. — Мне бы так, конечно… А то знаешь, каждый раз больно, как в первый…       — Охотно верю, — я не смог подавить язвительный комментарий на его очередной пафос.       — Ладно-ладно, я отвлёкся, — Старк махнул рукой, но голограмму не закрыл. Обернулся ко мне, и в глазах было что-то острое, пронзительное. — Так… На самом деле я плохо понимаю концепт работы вашей магической связи, кроме невозможности жить раздельно и «налево ни ногой», но не допускал ли ты мысли, что даже без воспоминаний о той «божественной» жизни она выбрала именно тебя? Со всеми этими косяками и багажом преступлений? Пошла против своих принципов ради того, кто, по сути, перевернул её прекрасную жизнь с ног на голову, и попросила остаться? Ещё и хочет, чтобы это длилось вечность… Как по мне, это то ли альтруизм, то ли мазохизм.       Тишина растянулась между нами, тяжёлая и плотная. Я стоял, сжимая пустой стакан, и чувствовал, как его слова медленно, методично разбирают все мои аргументы по кирпичикам.       — Я не… — начал я и снова остановился, потому что честный ответ застрял где-то между рёбрами. — Не переводил это в такую плоскость. Как-то не заходил разговор.       — Либо ты испугался, что она не ответит тебе взаимностью, — добавил Старк тихо, почти мягко, и в этой мягкости было что-то безжалостное. — Вот и не стал спрашивать прямо. Что-то вроде «Дорогая, я — мудак, и мы оба это знаем. Проведёшь со мной наше бессмертие?»       Я резко обернулся к нему, готовый огрызнуться, но он просто смотрел на меня — спокойно, без осуждения, только с пониманием человека, который сам когда-то стоял на этом же краю.       Старк сделал глоток виски, помолчал, глядя в стакан, потом медленно покачал головой.       — А знаешь, я бы на твоём месте вообще не загонялся, — произнёс он задумчиво, поднимая взгляд. — Насколько я успел заметить, Брин готова принимать тебя таким, какой ты есть — а это, знаешь, не каждая женщина может. Она же не делает тебя «хорошим» насильно, не пилит, не ставит условия типа «измени себя, и тогда я буду рядом». Она просто… протягивает руку.       Он отпил виски, и в его глазах мелькнуло что-то личное, давнее.       — И если ты достаточно умён — возьмёшь эту руку. Пока она ещё протянута.       Колкие аргументы как-то растворились под натиском его понимания и неожиданного подобия сочувствия к тому, кого он почти год назад на этом самом месте хотел убить. Это откликнулось во мне… осознанием того, что Старк, наверное, прав. Дело же здесь абсолютно не в «благородстве», а в страхе наконец-то позволить себе быть счастливым просто так и когда-нибудь всё потерять.       А у счастья было имя и даже лицо, которое хотелось созерцать каждую секунду своего существования. Голос, который мог звучать и насмешливо, и нежно — иногда в пределах одной фразы. И та самая безрассудная решимость, с которой она семь веков назад ворвалась в мою комнату с украденным гримуаром, а теперь так же упрямо ломала все мои попытки оттолкнуть её «ради её же блага».       Старк допил виски, поставил стакан на стол и потянулся, разминая плечи.       — Ладно, завтра нужно будет проверить работу реактора после полного цикла диагностики, — сказал он, поднимаясь с дивана. — ДЖАРВИС пришлёт отчёт к девяти утра. Если всё стабильно, можем переходить к интеграции с…       Он не договорил. Лифт тихо открылся, и в гостиную вошёл Брюс Беннер — в мятой рубашке, с папкой под мышкой и слегка растерянным выражением лица. Он остановился на пороге, оглядел нас обоих — сначала Старка, что снова потянулся к бутылке с виски, потом меня у окна со стаканом — и явно заколебался, стоит ли входить дальше.       — О, Брюс! — Старк расплылся в довольной улыбке. — Ты сегодня тоже решил заглянуть на огонёк? Да мне сегодня везёт на неожиданных гостей с серьёзными физиономиями.       — Здравствуй, Тони, — Брюс кивнул ему, потом перевёл взгляд на меня и неловко поправил очки. — И… я, видимо, не вовремя.       Беннер всегда старался лишний раз со мной не пересекаться. Работал над проектом удалённо, приезжал в башню только когда меня не было. Не из страха — скорее из осторожности. Как будто боялся, что одно моё едкое слово, и его зелёный «друг» вылезет припомнить мне то падение с хеликаррия.       — Нет, это он припёрся сюда в своё «рабочее время», — Старк махнул рукой в мою сторону. — Кстати, младшая Брин не сделает тебе выговор? Или вы подобные вопросы «за закрытыми дверьми» решаете?       На его показательную колкость я сдержано усмехнулся. Конечно, он не мог удержаться. Особенно, когда у его «искрометного» остроумия появлялись зрители.       — Она относится с пониманием к моим «подработкам», — ответил я натянуто, пытаясь изобразить нечто похожее на снисхождение. — Хотя иногда мне кажется, что где-то в её столе лежит набросок пакета санкций специально для тебя.       Старк фыркнул, наливая себе ещё виски.       — Да-да, наше знакомство… мягко говоря, не задалось, — согласился он так неохотно, словно я пристыдил его за то, что он сам же бросил её на верхушке своей башни тем августом. — Но хотя бы скажи ей, чтобы переименовала меня в своей записной книжке. «Железный мудак» — это даже для меня не особо лестно.       На этот раз я усмехнулся вполне искренне, потому что каждый раз созерцать это на экране её телефона было невероятно уморительно.       — А вы, как погляжу, поладили, — заметил Брюс осторожно, входя в гостиную и опускаясь в кресло.       От абсурдности его заявления мы со Старком переглянулись. Он приподнял острые брови за очками, я же откровенно скривился. Ответ родился сам собой.       — Ни за что, — сказали одновременно, на что пугливый Брюс практически позволил себе рассмеяться.       — Просто нашему опальному богу потребовался мой мудрый совет о женщинах, — пояснил Старк, плюхаясь обратно на диван. — Я, как известно, эксперт в этой области.       — Эксперт в том, как всё испортить, а потом чудом исправить, — поправил я сухо.       — Тоже опыт, — парировал Старк. — Учись, пока я живой... Эй, Брюс, может, тоже хочешь излить душу дяде Тони?       — Спасибо, обойдусь, — Брюс покачал головой, но неловкая улыбка не сошла с его лица. — Я просто зашёл забрать данные по резонансному контуру для расчётов энергетических потерь…       Они начали обсуждать технические детали — что-то про коэффициенты рассеивания, стабильность магнитного поля на длительных циклах и необходимость дополнительного тестирования. Я слушал вполуха, глядя в окно, и чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает.       В кармане завибрировал телефон — негромко, но я почувствовал это сразу и потянулся к нему.       Герсеми. «Поставила барьер. Спокойной ночи».       Это вызвало ещё одну горькую усмешку. Было вполне очевидно, что она не позволит себе телепортироваться посреди ночи в башню Старка, однако внутри всё равно смешался неприятный коктейль из облегчения и разочарования.       А потом — почти сразу — пришло второе сообщение.       «Я скучаю».       Два слова, от которых захотелось сглотнуть застрявший в горле ком. Если пролистать нашу переписку, то сложится впечатление, что мы просто два саркастичных мидгардца, что любят на совещаниях обменяться парой нелестных фраз о её подчиненных. И она никогда не писала мне подобного. Ей это было… как будто бы совсем не свойственно. Или может она просто не давала себе воли на подобные откровения?       Я перечитал сообщение ещё раз, и меня бросило в подобие смущения, словно такая примитивная земная блажь, как «личная переписка» неожиданно обрела невероятную значимость. Словно за этим коротким «скучаю» крылось ещё море того, что она хотела бы мне сказать или сделать, а я очень нагло лишил её такой возможности. Словно я очень давно хотел услышать эти слова…       — Эй, а ты вообще звонил Стиву? — вдруг спросил Старк, оборачиваясь ко мне. — Его же только вчера из больницы выписали.       Мне с трудом далось сдержать маску интереса, ведь как будто бы наш с ним сегодняшний разговор это подразумевал. А так… Нет, конечно. Делать мне больше нечего, как беспокоиться об этом моралисте в трико. Да мне в принципе не интересно его самочувствие, ведь его излишняя добропорядочность меня порой раздражает до зубовного скрежета, а неоднозначные знаки внимания с номерами телефонов и фотографиями так и подмывают всадить ему что-то острое куда-нибудь в бок. И то, что он умудрился получить сотрясение и пару переломанных рёбер во время той операции в Вашингтоне, было целиком и полностью его собственной проблемой и заслугой.       — Совсем забыл, — ложь далась так же легко, как впрочем и всегда. — Направлю ему как-нибудь корзину с фруктами. Или как вы в Мидгарде делаете?       Старк закатил глаза, отпивая виски, — очевидно понял, что ничего из этого я не сделаю.       — Ага, как же, — протянул он скептически. — И зачем я только спросил…       — Мне пора домой, — сказал я неожиданно резко, разворачиваясь в сторону лифта. — С интеграцией разберись тогда сам или позвони завтра.       Старк замер со стаканом на полпути к губам и недоверчиво уставился на меня.       — Уже? Реально? — он приподнял бровь. — А слова благодарности за пинок будут?       Я стиснул зубы, чувствуя, как раздражение борется с чем-то на удивление похожим на признательность.       — Благодарю за твой совет, Тони Старк, О мудрейший из мидгардцев, — не без театральности я всё-таки выказал ему свою благодарность, отвесив легкий поклон.       — И как вот с этим ладить? — Старк обернулся к Брюсу с показной обречённостью. Тот усмехнулся, но промолчал.       — А джет свой одолжишь? — спросил я, магией материализуя в руке сумку и пиджак.       Старк замер, медленно поставил стакан на стол и повернулся ко мне с выражением неподдельного изумления.       — Тебе ещё и самолёт подавай? Рогатая харя не треснет?       — С пилотом, — уточнил я с гримасой детской невинности, игнорируя его уже примитивные колкости. Мне подобного от Августа, в принципе, и в Сан-Франциско хватает.       Старк вздохнул — долго, наиграно, как будто я просил у него почку, а не самолёт.       — Ладно, валяй, — выдохнул он наконец. — Будем считать, что ты сегодня меня повеселил своими вполне человеческими сердечными муками.       — Больше не буду, — бросил я через плечо, уже нажимая на кнопку лифта.       — Ага, передай чите Брин мой пламенный привет, — крикнул Старк вслед, на что я даже не обернулся.       От заветного разговора меня отделили какие-то пять земных часов. Однако, уже стоя на пороге особняка, я понял, что Вселенная, наверное, и правда издевается над моей нервной системой.