Trix After All

Тёмные стены комнаты расплывались, прежде чем превратиться в полный мрак перед глазами. Тяжесть тела, что заставляла прилипать к земле, постепенно рассеивалась, превращалась в невесомость. Сквозь пелену тьмы с невероятной скоростью проносились тонкие полоски света, взгляд цеплялся за точку впереди, подлетая к ней всё ближе и ближе. Замедление произошло внезапно — при осознании собственного нахождения в бескрайнем космическом пространстве. Полоски превратились в множество мерцающих точек вокруг — таких же, как и та, что была впереди, теперь затерявшаяся среди мириад себе подобных. Его собственный, отполированный сон, в котором бесконечное сознание отделялось от бренного тела-оболочки. Сны для Белиала всегда были чем-то особенным и важным — в них он видел отражение своих собственных сил, их истинную природу и суть, которую пока не мог познать в реальности. Во снах он соединялся с единым разумом, что позволял хотя бы на время не видеть границ, видеть и чувствовать то, что хотелось ему самому. Часто сны посылали знаки или символы, которые он после всегда пытался расшифровать — обрывки образов, эмоций, воспоминаний, часто не связанных с ним самим. Некоторые из образов после могли сбыться в реальности, или стать катализатором для какой-то цепи событий. Так он однажды понял, что у него есть предрасположенность к предсказаниям — в совокупности с его собственными звёздными силами и познаниями в астрологии и астрономии. Читая созвездия, он мог сопоставить знаки из собственных снов и реальных изменений как и в космическом пространстве, так и находящимся здесь, внизу — в Магиксе. Но зачастую не всё работало, так, как требовалось: знаки могли быть ошибочными, либо он так и не смог разгадать зашифрованное сообщение, посланное ему из космоса. Сейчас же, он парил в пространстве, лишённом любых звуков, даже собственное дыхание исчезло, оставив лишь удивительную лёгкость в груди. Каждая точка-звезда была живой, пульсирующей и мерцающей, передавая сигналы друг другу, как единый неживой организм, и Белиал был его частью. Не слухом, а внутренним чутьём он уловил шёпот звёзд — язык холодного света, гравитационных волн и излучений. Его сознание растянулось на далёкие расстояния, к пределам множеств галактик, усеянных существованием живых и мёртвых звёзд и планет. Он был одновременно и крошечной искрой в бесконечно-расширяющемся пространстве, что даже не замечало его существование, и самой Вселенной — её дыханием в самом сердце туманности, затерянном на краю спирального рукава, частицами космической пыли, витающими повсюду, и с разных расстояний они были одновременно и невидимыми, и гигантскими. Белиал чувствовал, как его собственная магия откликается на это тихим, ликующим гулом. Это был её дом, и она была частью этого света и этой бесконечности. Внезапно пространство исказилось, всё поплыло — звёзды вытягивались в длинные светящиеся нити, пока Белиал пролетал через тоннель из сияющего хаоса. Впереди замаячил знакомый образ — ветвистые сооружения, сходящиеся в основе, острые, тянущиеся наверх шпили... Облачная Башня. Во сне она была больше, абстрактнее, превращаясь в ожившее существо, осознанное и древнее, коим была изначально. Над шпилями Башни выплыл гигантский, раскалённый красный шар. Остывая, он разделился на два поменьше: серебристый и каменный, белый и сияющий. Луна и Звезда. Луна отражала свет Звезды, делая его холодным и серебряным. От неё исходил ровный, безмятежный гул, что струился по стенам Башни, ложась на камни знакомым, почти осязаемым покровом. Свет Звезды был ослепительно-белым, яростным и испепеляющим: он резал глаза, вспыхивал неровными, болезненными спазмами, то угасая почти до полной тьмы, то вспыхивая снова, угрожая разорвать саму ткань сновидения. Белиал почти физически ощутил её влияние сквозь сон, и попытался сконцентрироваться, направить её луч, но свет Звезды дрожал и рассыпался на тысячи бесполезных искр. Мерцая, Звезда потухла, превратив пространство в глубокий, всепоглощающий мрак, в котором не было ни намёка на свет. В тот же миг красный шар, словно глаз, открылся — в нём плясали языки пламени, что, разрастаясь, стали приближаться к Белиалу. Его обдало жаром и огненным ветром, с силой откидывая назад, стремительно отдаляясь. В искажённом пространстве возник другой образ — неестественно синий лёд. Гладкий монолит, устремлённый бесконечно ввысь, излучал пронизывающий, знакомый ему холод. Сквозь его толщу Белиал увидел небольшую трещину. Сначала она была неподвижной, но постепенно стала разрастаться, ломая лёд изнутри. Тонкая, почти невидимая паутина трещин пронзила идеальную синеву. Она дробилась изнутри, будто некая невидимая сила методично, с неумолимым давлением, сжимала её. Натяжной треск пронзил беззвучное пространство сна — с каждым новым щелчком, отдававшимся в вакууме, Белиал чувствовал странный, синхронный отклик в собственной груди. Сжатие. Удушье. Лёд шумно раскололся. Его части разлетались по пространству, почти задевая, пока звон осколков не превратился в гулкую вибрацию, и, разрастаясь, она превратилась в оглушающий шум. Землетрясение. Сознание снова отбросило назад — в этот раз окончательно. Он устремлялся глубоко вниз, приближаясь к разноцветной точке, вновь отягощаемый притяжением, что тянуло его к земле. Сначала медленно, и всё быстрее и быстрее, она разрасталась, пока он не ворвался в её ткань — реальную и осязаемую. Он пролетал сквозь стены, словно призрак, вновь оказавшись в своей комнате в Облачной Башне. Он видел себя спящего со стороны, и сознание вернулось в него, втягивая в настоящий, бренный мир, снова. Белиал вынырнул из сна, словно он долго находился под водой. Резкий, судорожный вдох наполнил лёгкие спёртым воздухом комнаты. Глаза распахнулись, уставившись в потолок, где призрачные отсветы далёких созвездий всё ещё плясали на сетчатке. По щекам текли слёзы, в костях ломило, голова раскалывалась на части, словно он и вправду совершил путешествие через всю галактику. Он сжал пальцами голову, словно пытаясь удержать своё сознание, которое хотело вырваться обратно в бесконечность Вселенной. Боль была неизбежна — плата за те возможности, что открывались ему во все моменты, где была задействована его магия, а она касалась всего космического пространства. Дар и проклятие одновременно... Белиал продолжал лежать, пытаясь уловить обрывки ускользающего видения. Образы мерцали перед глазами, но никак не хотели соединяться в единую, осознанную картину. Он медленно поднял руку перед лицом. Пальцы дрожали, фокус рассеивался... Он сконцентрировался, пытаясь вызвать хотя бы искру звёздного света. Сначала ничего не получалось — словно пустота поглотила всё изнутри, стремительно сменяясь нарастающим отчаянием. Продлилось это недолго: слабая вспышка выскользнула из руки, и, прожив секунду — погасла, оставив после себя лишь тлеющее пятно в глазах. Он сжал дрожащую руку в кулак и снова уронил её на одеяло. Мощь, что была во сне, исчезла, меняясь на горькую реальность. Рука потянулась под подушку, вытягивая оттуда записную книгу, в которую он записывал все свои сновидения и образы оттуда. Ослабшие пальцы скользнули по страницам, перелистывая на новый лист. Бумага ощущалась в руках отвратительно — в Магиксе бумажную продукцию почти не производили, а если и производили, то всегда из какого-то переработанного синтетического материала, который было неприятно держать в руках. Белиал, всё ещё помнящий с детства ощущение приятной текстуры под пальцами и запах старых и не очень книг, ощущал разницу даже в таких деталях, в отличие от жителей планеты, у которых устой жизни был совсем иным, чем у него. В Облачной Башне же, напротив, сохранилось всё то наследие, которого так ему не хватало. Старые фолианты и книги в библиотеке сохранили в себе не только свою особенную магию, но и ту самую, почти осязаемую ауру прошлого: шершавая бумага, потёртые кожаные переплёты, запах старины и пыли — всё это было глотком воздуха, напоминанием о другом мире и другой жизни. Одно из немногих утешений в его ином существовании. Он взял карандаш, простой, деревянный — ещё одна редкая и драгоценная вещь в этом царстве магии и технологий. Его пальцы, всё ещё слабые и дрожащие, сжали грифель, и он начал выводить на бумаге обрывки увиденного. Он не пытался анализировать, не строил догадок — сначала нужно было всё зафиксировать. Записав всё во всех деталях, которые он только мог заполнить, он пролистал страницы, сравнивая записи и пытаясь найти схожие образы. В голову сразу же полезли различные домыслы и попытки объяснить увиденное. Звезда и Луна, Огонь и Лёд... Образы мироздания, которые издавна существуют во Вселенной. Конфликт, единство... Попытка сохранить баланс? Или остаточный раскол? Он откинулся на подушку, закрывая глаза и изучая в голове символы из сна более подробно. От Звезды шла пульсирующая ярость, а от Луны наоборот — холодное спокойствие. Прямо как... Он с Мелькорой. Белиал мысленно представил сестру. Её отстранённость, магия, несхожесть со всеми... Лунный свет был холодным, но постоянным, отражающим, а не излучающим. В её образе была странная стабильность, даже когда её собственный внутренний мир был хаосом. Его собственная сила была ослепительной, но нестабильной, вспыхивающей и гаснущей, способной и ослеплять, и обжигать. Во сне он не мог её контролировать: она дрожала и рассыпалась, как и в жизни. Горькое, но точное осознание. Красный шар... Пламя, что обожгло его и отбросило... Угроза? Опасность? Или... Пробуждение? Феникс? Нет, он не хотел даже думать об этом. Он резко провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. И лёд. Синий, идеальный, холодный монолит, треснувший изнутри. Что-то незыблемое, что рушилось... Структура? Основа? Ассоциация была скудной и ускользающей, образ как будто отображал потерю контроля, но... Чью? Ассоциация с потерей контроля плавно перевела на последний образ — землетрясение. Полное разрушение, катаклизм, слом... Конец всего. В голове зазвучал назойливый, знакомый голос сомнений. Это просто сон. Порождение усталости и больной психики. Никакого пророчества здесь нет. Ты ищешь смысл там, где его нет, потому что отчаянно хочешь, чтобы твои страдания имели хоть какую-то высшую цель. Он раздражённо вздохнул и поднялся с кровати, решив, что загружать себя сложными размышлениями с утра — идея плохая. Кстати, о времени... Он посмотрел на часы, понимая что время сейчас, оказывается, уже давно перевалило за обед. Долго же он спал... И за дверью слышались голоса — все была на нервах и суете из-за предстоящих занятий. Белиал начал собираться, тут же позабыв о сновидении на некоторое время, пока голову начали заполнять мысли об учёбе. Вспышки в глазах от яркого света из сна уже утихли, оставив после себя лёгкую, но навязчивую головную боль и привычную ломоту в теле. Где-то за окном прогремел гром, заставляя его непроизвольно вздрогнуть. По стеклу застучали тяжёлые капли. Резкие, громкие звуки всегда заставляли его так реагировать — последствия прошлых травм. Выйдя из комнаты, он опустил глаза, стараясь ни с кем не встречаться взглядами. Кто-то стоял в стороне, кто-то разговаривал в небольшой компании, кто-то так же, как и он, сновал по коридорам. Некоторые не замечали его, некоторые впивались взглядом, изучая, но ему было всё равно. Иметь с кем-то контакт, общаться — не в его интересах. Выйдя из общежития, на повороте он столкнулся с Мелькорой и Луниллой. Они стояли возле окна, о чём-то беседуя. Проходящие мимо студенты, завидев одну из преподавательниц, замолкали и учтиво кивали, пытаясь скрыться с её глаз побыстрее. Завидев его, Лунилла мягко улыбнулась и подошла, а Мелькора продолжала смотреть на стекающие по окну капли, неосознанно поглаживая подвеску. Ей не было нужды поворачиваться — она и так заранее знала, что он здесь. — Я как раз собиралась идти к тебе, — голос Луниллы прозвучал спокойно. Белиал отвёл взгляд в сторону, — Ты пропустил обед. Опять спал с книгой? Он лишь пожал плечами, избегая прямого ответа. Она протянула ему аккуратно завёрнутый свёрток. — Держи. Знаю, что после долгого сна ты навряд ли пойдёшь в столовую. — Спасибо, — пробормотал он, взяв свёрток в руку, ощущая в пальцах приятное тепло, и запрятал его в кармане. Лёгкая волна стыда подступила к горлу — он был уже не ребёнок, чтобы о нём так заботились, но в глубине души он всё равно был бесконечно благодарен. Немного беспокойно осматриваясь по сторонам, она отозвала его в сторону, подальше от чужих любопытных глаз и ушей. Белиал понимал, что предстоит неизбежный разговор по поводу вчерашнего. Наверняка директриса высказала ей всё про них. — Как ты? — начала она издалека, в её глазах считывалась лёгкая тревога. — Всё нормально... — ответил он размыто, хотя, на деле ничего нормального и не было. Было лишь временное состояние даже не спокойствия, а примирения с ситуацией. — Белиал, — сказала она тише. В её голосе слышалась серьёзность, но в нем не было упрёка, лишь желание всё понять и разъяснить, — Я знаю о том, что произошло вчера. Он шумно вздохнул, отводя взгляд. Даже от осознания того, что она всё знала, легче не становилось. — Я не буду читать тебе нотаций. Ты и так всё прекрасно понимаешь. Но я должна быть уверена в том, что ты осознаёшь всю тяжесть ситуации. Вы были на грани от настоящей катастрофы. — Я знаю, — прошептал он, сжав руки в кулаки, — Это моя вина. Это... Того не стоило. — Дело не только в этом, — Лунилла положила руку ему на плечо, заставив его вздрогнуть, — Но ещё и в том, что ты позволил своему гневу взять верх над разумом. Он закрыл глаза, чувствуя, как стыд и вина с новой силой накатывает на него. Лунилла присмотрелась ближе к его лицу, словно ощутив его состояние. — Ты не должен винить себя. И Мелькора не должна винить ни себя, ни тебя. Вина — это тупик. Я не для того растила вас обоих, чтобы вы теперь взваливали на себя этот груз и тащили его до конца дней. Я хочу, чтобы ты понял и принял последствия. Чтобы это больше не повторилось. И ты не должен бросаться на каждого встречного, кто неправильно на тебя взглянет или скажет что-то обидное. Мир полон таких людей... И они того не стоят. Даже если это кто-то, кто тебе неприятен. Он шумно вздохнул, ощущая болезненный укол в груди, что заставил его в очередной раз обозлиться. — А что мне ещё остаётся? – прошипел он, смотря в глаза Лунилле, стараясь, чтобы его не услышали посторонние, — Смотреть, как они совершенно спокойно расхаживают по земле, дышат тем же воздухом, что и мы, смотрят на нас с презрением или.. Или с жалостью? Этот специалист... Он пришёл сюда, на нашу территорию, чтобы что? Погоревать о своей несчастной судьбе, о том, что он, оказывается, такой же, как и мы? Когда даже не мог этого доказать? Специально... Выводя из себя, давя на больное! Он — часть системы, что уничтожила мою маму! Он... — Он испуганный мальчик, который только что узнал, что всё, во что он верил — ложь, — голос Луниллы зазвучал сталью, перебивая его, — Так же, как когда-то ты. Разве не так? Белиал отшатнулся, чувствуя ошеломляющую пустоту внутри себя. Она попала точно в цель... — Он не ты, Белиал, — тише продолжила Лунилла, — Его признание или боль не оправдывает его возможных будущих поступков. Но твоя реакция на него... Она говорит не о его слабости, а о твоей. Ты позволил ему задеть себя за живое. И вырваться своему гневу наружу. Белиал скрестил руки на груди, понимая, что вновь погорячился. Что тогда, что сейчас... — Я знаю, — в его голос не было той защиты, что секунды ранее, лишь усталость и смирение, — Я просто... Не могу это контролировать. Иногда кажется, что этот гнев — это единственное, что во мне осталось живого. Только... Только он может согреть, когда внутри постоянно холодно. Лунилла шагнула ближе, закрыв его своей фигурой от любопытных взглядов. Она не обняла его — он бы не принял этого сейчас. — Поверь, я это понимаю. Но это ложное тепло, сынок. Оно просто сжигает тебя изнутри, и рано или поздно сожжёт тех, кто рядом с тобой. Кого ты любишь... Тебе нужно найти другой источник тепла. Или научится направлять этот в нужное русло. Не на разрушение, а на защиту. Она молчала, давая ему осознать её слова. — Мир несправедлив, мы прекрасно это с тобой знаем. Он жесток, и к нам, тёмным, он особенно беспощаден. Любая наша оплошность сейчас — это козырь в руках тех, кто хочет нас снова запереть. Или, того хуже — уничтожить. Но ты должен быть сильнее, умнее, расчётливее и хитрее, чтобы не дать миру увидеть твои слабости и воспользоваться ими. Только так мы можем жить. Белиал задумался о её словах. Они отзывались в нём странным эхом, заставляя принять сказанное, как неизбежное, отягощённое, но всё же, реальное, не позволяя теряться в своих оторванных мечтах. Это было схоже со странным облегчением — смирением с ситуацией... — Ладно, мам, — тихо сказал он, не в силах спорить, — Я попробую. Он увидел, как её взгляд смягчается, и в нём появляется что-то похожее на гордость. — Хорошо, — она отошла в сторону, давая необходимое ему пространство, — А теперь иди, подкрепись. Постарайся больше не пропускать приёмы, ты и так слишком бледный. Белиал горько усмехнулся, кивая. Он развернулся, чтобы уйти, но Лунилла остановила его, добавляя: — И ещё кое-что... Он обернулся, смотря на неё. — Мы семья. Мы защищаем друг друга. Если тебя что-то гложет... Делись со мной. Не неси этот груз в одиночку. На миг на его лице промелькнула уязвимость. — Спасибо... — прошептал он тихо, и на этот раз в его голосе пробилась слабая, едва уловимая надежда. Лунилла проводила его взглядом, когда он подошёл к подоконнику, к Мелькоре. — И не опаздывайте! — окликнула она их на прощение, скрываясь за поворотом. Тогда она позволила себе устало выдохнуть и провести рукой по лицу. Воспитывать такого раненого, гордого и сложного ребёнка было всё равно, что пытаться приручить огонь — можно было обжечься, но если найти подход, он мог согреть и осветить весь мир. Мелькора, всё это время молча наблюдавшая за дождём, наконец обернулась. Её глаза встретились с взглядом Белиала. Он молча сел рядом, на другой край подоконника. Развернул свёрток: внутри лежали синнабоны с шоколадом — его слабость, которую Лунилла умело использовать, когда хотела его подбодрить. Он отломил кусок и протянул сестре. Она медленно взяла его, её пальцы слегка коснулись его ладони. — Спасибо, — сказала она, откусив маленький кусочек. Они смотрели в окно, наблюдая, как дождь заливает всё вокруг. Лес был покрыт туманом, капли на стекле искажали очертания деревьев. Молча доев выпечку, они ощутил, как напряжение между ними постепенно рассеивалось, уступая место привычному, хоть и немного тягостному, спокойствию. Белиал чувствовал, как крошки прилипают к пальцам, и снова подумал о разнице между земной едой и магиксовской. Здесь даже шоколад был другим — более насыщенным, с лёгким привкусом какой-то незнакомой специи. Но всё равно было вкусно. — Ты видел сны, — нарушила тишину Мелькора, не глядя на него. Это был не вопрос, а константация факта. Её голос был ровным, без намёка на вчерашнее потрясение, — Вспышки, падение... Я чувствовала отголосок в своём сне. Белиал вздохнул. Как всегда, она уже успела всё прочувствовать. — Да. Все эти образы... Словно конфликт или противостояние, не знаю. — Прямо как у тебя внутри, — спокойно ответила Мелькора, сопоставляя очевидность образов с внутренним состоянием брата, — Мне приснилась паутина. Огромная. Она опутывала всю Башню, и по нитям бежали чужие мысли. Разноцветные, громкие... А на перепутье висели чужие сны. И.. Твой тоже. Белиал ощутил подступивший ком в горле от лёгкой встревоженности. Её сны всегда были связаны с ментальным планом, его — с космическим. Иногда их образы пересекались, создавая тревожную симметрию. В этот раз было примерно так же. — Может, это просто впечатления от вчерашнего, — предположил он, отряхивая пальцы, — Ты перегрузилась. — Возможно. Но она была красивой, и сложной. Как сияющее кружево, — сказала она с долей восхищения в голосе. Он не ответил, понимая, что их особенности в восприятии мира отличались, и он не мог найти тех же аналогий или ассоциаций, что и она. То, что для него было хаосом — для неё могло быть искусством, и наоборот. Они вновь погрузились в молчание. Белиал взглянул на сестру — она всё ещё наблюдала за утихающим дождём, но теперь она выглядела собраннее. — Скоро первая пара, — нарушил он первым тишину, — Лекция по истории магии. В голове проносились мысли и предположения о том, что их будет ждать. Интерес был очевиден — будут ли им говорить о великих и опасных деяниях ведьм прошлого, или о том, как их стали всех ненавидеть и притеснять, будет ли что-то из фактов умалчиваться и нарочито пропускаться, чтобы не провоцировать и так озлобленный настрой подростков на остальной светлый мир, или всё будет выкладываться так, как оно есть. Мелькора медленно отвела взгляд от окна. — Интересно, как нам будут её преподавать. Мама говорила, что Вера честна. Но её ограничивают рамки. Она будет говорить о фактах, но... Осторожно. — Лишь бы никто не лез с расспросами, — едко проворчал Белиал. Мысль о том, что кто-то может попытаться с ним заговорить, вызывала у него физическое отвращение, — Ладно, посмотрим что будет. Потом у нас... Занятие у Сторми, — продолжил он, мысленно сверяясь с расписанием. При одном упоминании имени директрисы по спине у обоих пробежал лёгкий холодок. Вчерашний разговор в кабинете отпечатался в памяти чёткими, жгучими воспоминаниями. — Базовые заклинания и чары, — добавила Мелькора, в её голосе прозвучала тень обеспокоенности и одновременно надежды. — Думаешь, она так же будет кричать и метать молнии, как вчера? — Нет. Вчера она была директрисой, сегодня она будет преподавателем. Это разные роли, — Мелькора говорила это с такой уверенностью, будто разбиралась в социальных масках лучше всех, — Её гнев был направленным, оправданным. Сегодня... Её энергия должна быть сконцентрированнее. И замечать не только нас. — Надеюсь, ты права. Потому что я не уверен, что переживу ещё один такой разнос. Особенно на глазах у всей группы. Он помрачнел, опуская взгляд. Неоднократно прокручивал слова директрисы о своём гневе, что ранят тех, кто рядом. Разговор с Луниллой это только доказал. Теперь же, ему нужно будет учится совладать со своим негативом и направлять его в магию, как это и было у них положено. И на занятиях Сторми это было самым первым и основным, что и открывало доступ не к инстинктивным всплескам энергии, а к осознанному колдовству, которому их здесь и должны были научить. — А потом уже занятие у мамы, — голос Мелькоры смягчился, на лице проскользнула тень улыбки. Белиал облегчённо вздохнул, понимая, что её присутствие, да и дисциплины будут для них местом относительного спокойствия. Хотя он, конечно, знал, что она не будет давать им поблажек. — Как ты думаешь, как всё пройдёт? — спросил он, не глядя на сестру, имея ввиду все те новые знания и опыт, что ждали их впереди. Мелькора задумчиво провела пальцем по окну, выводя узоры. — На истории будет много информации. Много имён, дат, терминов, событий... Нужно будет фильтровать и изучать. На заклинаниях... будет шумно. Много разных магий в одном помещении. Это может быть тяжело, — она на мгновение замолчала, — А у мамы... Будет спокойно. Она знает нас. И поможет. Её простой, лишённый эмоциональных оттенков ответ почему-то успокоил Белиала. — Да, наверное, — согласился он. Потом тяжко вздохнул, перебирая край свитера, — Просто... Странно осознавать, что теперь это наша жизнь. Учёба с вечера до раннего утра. Нужно будет как-то совмещать и сон днём, и свободное время, и сами занятия. — Мы вольёмся, — с той же невозмутимой уверенностью заявила Мелькора, — Режим... Это просто последовательность действий, как ритуал. Мы к ритуалам привыкли. Он представил этот "ритуал": возвращение с пар под утро, когда мозг перегружен знаниями, а тело вымотано магическими практиками, попытка заснуть при дневном свете, который всегда был ему неприятен, просыпаться ближе к вечеру, чувствуя себя разбитым, и снова погружаться в учёбу. Где в этом графике нужно было искать время для самого себя, для необходимых ему наблюдений за звёздами, для тишины и одиночества, без которых он буквально задыхался — было совершенно неясно. Если в этом сложном, нагромождённом ритме и была суть существования для колдуна — тогда придётся научится уживаться с этим. Тем не менее, это было только начало. Если он не будет достаточно сосредоточен, значит, он мог остаться на низах, а то и вообще вылететь из школы. А это было совершенно не то, чего он добивался, и к чему стремился долгие годы. Его взгляд, острый и недовольный, скользил по проходящим мимо фигурам, по стоявшим по иную сторону лицам. Многие смотрели с недоверием, впрочем, как и они сами. Никто не стремился сближаться, только некоторые толпились в своих небольших компаниях, что-то активно обсуждая. Их молчаливое уединение было нарушено одной из таких групп, что, проходя мимо, замедлила шаг. Разговор перетёк в шёпот, украдкой бросив взгляд, полный притворного снисхождения и опаски. Белиал промолчал, никак не реагируя, хотя очень сильно хотелось. После прошлых разговоров больше не хотелось страдать подобным. По крайней мере, пока. И не в присутствии Мелькоры. В голову пришла одна идея. Он решил рискнуть, полностью сняв ментальный барьер с себя, который после вчерашнего ещё не до конца возвёл. Мелькора тут же повернулась к нему, в её глазах читалось любопытство и непонимание. Её глаза превратились в два жёлтых огоньках, когда она проникла в его мысли. "Смотрят на нас, как на отбросов. Недоумки..." — мысленно сказал он, зная, что услышать и ответить ему может только Мелькора. Они раньше пользовались таким способом общения: он проговаривал в голове мысль, а она ему так же отвечала. "Они думают, что мы странные" — её мысленный голос прозвучал в его голове тихо и чётко, без всякого усилия. Она вновь отвернулась к окну, не желая ни с кем встречаться взглядами, чтобы не перебивать настроенную мысленную связь. "А мы и есть странные. Пусть себе думают, что хотят, нам их понимание не нужно" — мысленно парировал он. Белиал поймал себя на том, что вновь смотрит на них, анализирует их позы, выражения лиц. Желание быть принятым, влиться в коллектив — призрачный и давно похороненный инстинкт, на мгновение шевельнулся где-то глубоко внутри, чтобы тут же быть задавленным грузом прошлого опыта. Всякий раз, когда он пытался, это заканчивалось больно. С Ноэлом это стало последней каплей. Больше никаких попыток. "Легко им, когда они в стае, — продолжил он, — им не надо прятать то, кто они есть." "Они не в стае. Они просто рядом, их мысли путаются. Каждый сам по себе, даже когда вместе." Белиал тяжело вздохнул. Её способность видеть суть часто раздражала, потому что была неоспорима. "Какая разница? Никто от этого лучше не становится. И несмотря на один и тот же источник, это никого автоматически из нас не сближает. Мы все разные. И лучше бы эти границы оставались нерушимыми." Он представил, как кто-то из тех, кто ощущает мир, как он, попытается заговорить с Мелькорой, при этом не понимая особенностей её восприятия. Спросит о чём-то, ожидая стандартного ответа, а получит её отстранённый, буквальный и потому сбивающий с толку взгляд на мир. Увидит её непонимание шуток, её прямолинейность. И в их глазах вспыхнет недоумение, возможно, жалость, отторжение. Её могут начать презирать, ненавидеть и издеваться. Мысль об этом вызвала в нём волну жгучего, защитного гнева. "Ты тоже не хочешь, чтобы они ко мне подходили", — Мелькора прочувствовала напряжение по его ауре и защитный порыв, направленный на неё. "Потому что они не поймут тебя. Сочтут ещё большей чудачкой, чем я. И будут пытаться сломать." "А я не сломаюсь." "Это не важно! — мысль вырвалась острее, чем он планировал, — Я не позволю, чтобы тебе причиняли боль. Точно так же, как и мне. Проще сразу отгородиться. От всех." "Мы уже отгорожены. Как за стеной, где мы по другую сторону, — она повернулась к нему, её глаза светились неестественной желтизной, — так лучше всем. У меня есть ты, и мама. Больше никто не нужен." Белиал чувствовал то же, что и она. Их мир был небольшим, хрупким, но своим, и они были готовы защищать его границы от любого вторжения. Время начало поджимать. Белиал возвёл привычную стену, вновь отгораживаясь и показывая, что они обсудили всё, что нужно. Жёлтый свет в глазах Мелькоры погас, уступая место привычному красному. Мысленная связь оборвалась, оставив после себя лёгкий звон в ушах. — Ладно, пошли уж, что ли, —  Белиал спрыгнул с подоконника, и Мелькора повторила движение, — Нельзя опаздывать. ***** Солнце ещё не взошло над Магиксом, когда Энрике открыл глаза. Он не мог сказать, что спал — скорее, проваливался в короткие, беспокойные забытья, между обрывками настигающих кошмаров. Земля трескалась под ногами, отец смотрел на него с ненавистью, а Ширли отворачивалась, и её улыбка таяла, а он сам оставался один в глухой, бездонной пустоте... Он лежал, уставившись в потолок, ощущая, как грудь сдавливает тяжёлым камнем. Ночью все его размышления и решения казались обоснованными и ясными: найти Сторми, получить ответы... Сейчас же, в холодном свете предрассветных сумерек, этот план виделся безумием, граничащим с предательством. Предательством отца, школы, всего, что он знал... Хотя... Могло ли это быть предательством после того, как предали его самого?.. Тело болело так, словно он провёл ночь в бою, а не в кровати. Зыбкое ощущение чужой магии, прорвавшейся в него вчера, осело где-то глубоко в его сущности, вызывая далёкие, глухие вспышки воспоминаний и неприятного покалывания. Он с трудом вздохнул и сжал висящий на шее кулон. Энрике его не снимал, хотя его физическая тяжесть ощущалась сейчас куда сильнее, чем прежде. Он попытался отвлечься на исходящее тепло из кулона и почти неуловимый цветочный аромат, смешанный с магией Ширли, но пальцы впивались в острые края, без возможности сосредоточиться на подаренном кусочке света... Энрике резко встал с кровати, решив, что больше так не может. Мысли о ней и любое напоминание сейчас не приносили облегчения, а лишь доводили до отчаяния, в котором он чувствовал себя последним предателем её любви и доверия. На автопилоте он начал собираться к очередном учебному дню. В зеркало специалист почти не смотрел, хотя и понимал, что ему сейчас было крайне необходимо привести себя в порядок. Краем глаза он всё же взглянул: в глазах почти не осталось той живой искры, как после встречи с феей — они казались пустыми и тёмными, и Энрике съёжился, не желая смотреть на них. В телефон он тоже не заглядывал. Мысль о том, что Ширли за ночь и утра настрочила ему беспокойные письма, никак его не успокаивала — становилось лишь хуже от осознания, что он сам заставляет её переживать, и чувство вины обострилось донельзя, заставляя зажмуриться. Сначала нужно было разобраться с собой. Нельзя было втягивать её в то... В чём он сам был пока не уверен. Нехотя, в голове раз за разом всплывала та вчерашняя странная, ментальная вспышка, стирающая всё на своём пути. Неконтролируемый выброс магии... А что, если он сам был на такое способен? Что, если без контроля он мог бы сотворить что-то подобное?.. Он сцепил зубы, надевая форму в какой-то агрессивной спешке. Осознание своей собственной потенциальной опасности было страшным. Тем более, что он вспомнил тот выброс магии в детстве... Разрушительный, опасный... Не знающий границ. Сердце сжалось от одной, навязчивой мысли. Он мог навредить Ширли, сам того не хотя. Мог быть опасным для неё! Мог ненароком уничтожить всё, что было между ними, что установилось вчера хрупкой нитью... Нет, он никогда этого не позволит. Никогда. А чтобы это предотвратить... Всё неизбежно шло к тому, чтобы исполнить вчерашний план в действие. Как он это сделает — было совершенно непонятно. Целый день у него учёба, интенсивные тренировки, и даже после этого всегда нужно было отмечаться в системе о том, куда и во сколько уходишь с территории школы. Конечно же, "всё для безопасности", и конечно же, по инициативе его отца. Его могли увидеть — и свои, и... Не свои. Он лишь издал короткий смешок, думая о том, что теперь границы между этими понятиями могли размыться... Если он вдруг будет играть на два фронта. Нет. Не будет. Он просто узнает, как управлять этой силой. Не подавлять, чтобы не стало хуже. И почему он... Такой. Откуда вообще в нём взялась магия, да ещё и... Такая. Родители никогда не рассказывали ему о подобных потенциальных возможностях, когда в человеке формируется магический источник — светлый или тёмный... Особенно — тёмный. Поэтому ответы нужно было искать теперь самому. У той, кто была ему никем, но почему-то он чувствовал, что она могла дать ему то знание, о котором молчали наиболее близкие люди. Энрике кинул последний взгляд в зеркало. Идеально собранный, как и всегда — сосредоточенный взгляд, безупречный вид... Но глаза выдавали внутреннее смятение и неопределённость. Он вышел из комнаты, тихо закрывая дверь. В руках было сосредоточено напряжение, и ему не терпелось отправиться на первую тренировку, чтобы отвлечься от душевных терзаний на реальные, физические чувства. На пути ему встречались курсанты, с которыми он обменивался дежурными фразами, поддерживая нейтрально-приветственный тон, натягивая при этом невозмутимую маску, что давила на него сейчас несоответствием к его реальному внутреннему состоянию. Он ненавидел эту двойственность, и теперь он сам же в ней и погряз... Словно на нём какое-то проклятие, отгораживающее его от правды и искренности, без которых он не видел себя и мир вокруг. Учебный день начинался рано. Первым делом — утренняя тренировка, что разгоняла адреналин по телу, заставляя тело и мозг работать до самого вечера. Тренировочная арена гудела от звуков боя, вспышек техномагического оружия и резких команд инструкторов. Энрике стоял в строю среди других специалистов своего курса, сжимая в руке тренировочный меч. Его поза была ровной, открытой, взгляд устремлён вперёд — но он, всё же, тайно выискивал на лицах присутствующих хоть намёк на подозрение или сомнение в нём. После вчерашнего открытия, он то и дело чувствовал себя не в своей тарелке. Постоянно казалось, что всё, что было построено вокруг него — иллюзия. И отношение остальных, и взгляды — всё это казалось подделанным, как и вся его жизнь. Конечно, он быстро отходил от этих мыслей, понимая, что все видят в нём лишь образцового, перспективного специалиста, а никак не угрозу, и просто ожидают от него то, что он и должен был делать... — Энрике! Вперёд! Его очередь на спарринге. Противником был парень со второго курса с двуручным мечом — тот хорошо себя показывал в бою, поэтому теперь его выбрали для спарринга с Энрике. Обычно Энрике любил эти схватки — вызов, проверка навыков, тактика и сражение. Сегодня же все его движения были механическими, выверенными годами подготовки, но лишёнными души. Он парировал, уворачивался, атаковал, но его мысли были далеко. Он видел не противника перед собой, а искажённое гримасой гнева лицо отца. Слышал не лязг оружия, а его собственный срывающийся голос: "Ты сломал меня!" Он пропустил удар плашмя по плечу — сильный, болезненный. Защитная броня погасила большую часть энергии, но тупой удар прошёл по кости. — Сосредоточься, Энрике! — рявкнул тренер, — На поле боя за такую оплошность ты лишился бы руки! Энрике кивнул, стиснув зубы. Боль была... Кстати. Она привязывала его к реальности, отвлекала от хаоса в голове... Он с новой яростью обрушился на противника, его атаки стали резче, жёстче, почти отчаянными. Он не просто сражался сейчас — он вымещал всю свою ярость, обиду и страх на несчастном специалисте. Тот едва успевал отбиваться, и в его глазах мелькнуло удивление, а затем и страх. — Стоп! — вмешался тренер, видя, что спарринг выходит из-под контроля, — Энрике, хватит. Ты сегодня не в себе. Иди, остынь. Энрике замер, тяжело дыша. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали — от ярости или истощения, или от чего-то другого, тёмного и дремлющего глубоко внутри? Он молча опустил меч и отошёл к краю арены, чувствуя на себе взгляды. Некоторые были сочувствующими — мол, все устают. Другие — оценивающими. Он был одним из лучших на курсе, и любая его слабость тут же становилась предметом обсуждения. После завтрака, который он проглотил, не замечая вкуса, начались лекции. Энрике сидел в первом ряду, уставившись в голографический экран, но не видел ни схем, ни расчётов. В голове стоял звон — навязчивый, тугой, сжимающий голову в тиски. Его рука непроизвольно сжала край стола. На мгновение ему показалось, что стол под его пальцами затрещал. Он резко опустил руку, испуганно оглядевшись. Ничего не было. Никто ничего не заметил. Это была игра воображения. Должна была быть. В самый неподходящий момент, он впервые за день нехотя столкнулся с отцом. Ривен зашёл в аудиторию для внеплановой проверки. Его тяжёлый взгляд скользнули по курсанта и на секунду задержался на сыне. Энрике почувствовал этот взгляд на себе, словно физическое прикосновение — холодное, оценивающее... Он поднял голову и их глаза встретились. Взгляд Ривена был непроницаемым: в нём не было ни гнева, ни раскаяния — лишь привычная гранитная твёрдость. Он что-то сказала преподавателю, кивнул в сторону группы и так же молча вышел, не проронив ни слова сыну. Энрике отвернулся, устремляя стеклянный взгляд в стену. Он чувствовал себя негодным, неправильным... Эта мимолётная встреча была хуже любой прямой конфронтации — она была полным игнорированием, подтверждением того, что между ними ничего не изменилось и меняться не будет. День тянулся мучительно медленно. Энрике выполнял все предписания, участвовал в командных учениях, оттачивал боевые навыки в симуляторе... Но он был лишь оболочкой — механизмом, выполняющим программу. Сам он, настоящий, был далеко не здесь. Отца после той встречи Энрике так и не видел. Он не появился ни на обеде, ни на стратегических занятиях после, ни на вечернем построении. Его отсутствие висело невысказанной тяжестью, которая давила на Энрике даже больше, чем он того ожидал. Чем ближе был вечер, тем сильнее накатывало ощущение полной безысходности от стены, выстроенной его же отцом... Это было просто невыносимо. Казалось, словно сам воздух был пропитан этой ложью и подавлением, и от того хотелось сбежать всё сильнее и сильнее. План, который утром был туманным, к вечеру набирал холодную ясность и решимость. Гнетущее чувство отчуждённости и необходимость вырваться из клетки стали для него весомым поводом, чтобы осуществить задуманное. Он уже собирался привести свой план в действие, но его остановил голос дежурного. — Энрике, директор Кодаторта просит тебя зайти в его кабинет. По спине пробежались ледяные мурашки, сердце на миг замерло, а после в груди разлилась тяжёлая, колючая волна страха. В голове ни единой мысли, кроме одной — кто-то прознал о вчерашней стычке и доложил руководству. Он медленно, на ватных ногах, побрёл в сторону кабинета, пытаясь совладать с дрожью в руках. Если правда вскроется, он потеряет всё — репутацию, доверие, место в Красном Фонтане... Всё, что составляло смысл его жизни до вчерашнего дня. Энрике застыл у двери кабинета директора, сердце колотилось где-то в горле. Каждая секунда ожидания на пороге была мучительной. Он мысленно перебирал все возможные причины вызова: побег, стычка в лесу, его тайный план увидеться со Сторми… Мысль о том, что отец уже всё знает и сейчас обрушит на него всю тяжесть своего разочарования и гнева, заставляла кровь стынуть в жилах. Он постучал, сжав ладони в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Войдите! — раздался из-за двери властный, хорошо знакомый голос. Энрике вошёл, приняв безупречную строевую стойку. Взгляд скользнул по кабинету, и он с облегчением отметил, что отца здесь нет. Директор Красного Фонтана сидел за массивным столом, изучая голографический отчёт. Его пронзительный взгляд поднялся на юношу. — Специалист Энрике, — начал Кодаторта, отложив в сторону планшет с данными, — Присаживайся. Парень молча опустился на стул, приготовившись к худшему. — Твои результаты на последних симуляциях впечатляют, — начал Кодаторта, — Координация, стратегическое мышление... На уровне лучших выпускников. Тренеры единогласно отмечают твой исключительный потенциал и трудолюбие. Особенно в свете последних событий, твоя работа по адаптации новых студентов из Облачной Башни была проведена безупречно. Энрике едва заметно выдохнул. Опасения оказались напрасны. Лесть, однако, не вызвала в нём ничего, кроме тяжести в груди... Эти успехи сейчас казались ему чужими, достигнутыми тем, кем он больше не был — или, как он теперь понимал, никогда по-настоящему и не был. — Спасибо, сэр, — голос прозвучал ровно, не выдавая волнения, — Я просто выполнял свой долг. — Именно так, — Кодаторта откинулся в кресле, сложив пальцы, — И тем не менее… Мне поступил запрос от твоего командира. Он считает, что ты способен на большее. Что текущая нагрузка, несмотря на все твои успехи, недостаточна для раскрытия твоего полного потенциала. Он настаивает на включении тебя в группу повышенной сложности по тактической подготовке и увеличении индивидуальных тренировок. Внутри у Энрике всё похолодело. Большее? Ещё большее? Его жизнь и так состояла из сплошных обязательств и требований! Отец, даже не присутствуя рядом, продолжал выстраивать его будущее, как крепостную стену, зажимая в тиски... — Сэр, с вашего разрешения… — Энрике тщательно подбирал слова, чувствуя, как нарастает знакомое давление в висках, — Я считаю, что текущий уровень нагрузки оптимален. Усиление может привести к выгоранию, что в конечном счёте скажется на эффективности. Директор внимательно посмотрел на него, и на секунду Энрике показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. — Лично я склонен с тобой согласиться, специалист. Ты и так работаешь на пределе. Выдавать стопроцентный результат на каждом занятии — это дорогого стоит. Однако настойчивость твоего отца… Весьма убедительна. У него свои методы, и своё видение твоего пути. Он желает тебе только лучшего. Лучшего… Это слово эхом прозвучало в голове Энрике, как издевательство. Он молча кивнул, сжимая кулаки под столом. Все эти слова были лишь подтверждением всего, что он чувствовал: его отец никогда не будет доволен, всегда будет требовать больше, видя в нём не личность, а проект, который нужно довести до некоего недостижимого идеала. — Я понимаю, сэр, — выдавил он, — Я приложу все усилия. — Отлично. Новое расписание тебе скоро пришлют. Свободен, специалист. Энрике коротко кивнул, поднялся и вышел из кабинета, стараясь, чтобы его шаги оставались такими же твёрдыми и уверенными. Когда тяжелая дверь закрылась за его спиной, он позволил себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и горькое осознание: его жизнь теперь — это тесная ловушка, приплетённая ложью... План, созревший за ночь, из разряда отчаянных стал единственно возможным. Он должен был действовать сегодня. У него не было выбора. У него не было времени. Он направился в ангар, где стоял его ветроцикл. На территории было пусто, кроме нескольких дежурных, которые без вопросов его пропустили. Энрике, осматриваясь по сторонам, чувствовал, как его сердце стало биться сильнее, внутри всё холодело, будто он делает что-то преступное. В отсеке ветроцикла он заранее припрятал компактный рюкзак с простой, сменной одеждой — предосторожность, которая сегодня пригодилась. Идти в Облачную Башню в форме специалиста было прямой провокацией и настоящей угрозой. Для системы он придумал железное оправдание — отработка манёвров по периметру. Оправдание было действенным: дежурный, привыкший к тому, что Энрике часто оставался на дополнительные тренировки, лишь кивнул, не утруждая себя проверкой. Доверие, заслуженное несколькими годами безупречной службы, было его лучшим союзником. Он вывел транспорт к площадке, и, взревев двигателем, взмыл в воздух, набирая высоту. Для видимости он сделал несколько кругов над окраиной школы, выполнял виражи, имитируя отработку сложных манёвров, нарочито демонстрируя присутствие для любых случайных наблюдателей или систем слежения. Затем, убедившись, что за ним не следят и используя слепые зоны системы наблюдения, он резко сменил курс, уйдя в сторону густого лесного массива. Опустившись на небольшой, скрытой от посторонних глаз поляне, он заглушил двигатель. Действуя быстро, почти лихорадочно, он снял с облегчением шлем и форму, бережно свернул её и переоделся в свободные тёмные штаны и такую же толстовку. Он оставил шлем и форму у подножия дерева, где припарковал ветроцикл. Затем достал из рюкзака небольшое маскирующее устройство, активируя его. Техника с формой исчезли из виду, слившись с окружающим пейзажем. Он спрятал устройство в провале одного из деревьев, убедившись, что всё сделал безупречно — как и всегда. С тяжёлым вздохом, он осмотрелся. Вокруг был темнеющий лес, а вдалеке, почти невзрачно, бросался взгляду один из шпилей Облачной Башни. Энрике с новой решимостью пошёл пешком в её сторону, с трепещущей надеждой на то, что ему помогут... Пусть даже если эту помощь окажет ведьма. Единственное, что было важно — не получить отказ. ***** Она мчалась в Башню так, как никогда прежде. Раскаты грома отвлекали, тяжёлые, холодные капли смывали остатки алкоголя, заменив ясной трезвостью и лихорадочным перебиранием мыслей в голове. Сторми думала о том, как проверить обстановку в школе, и о собственном внешнем виде, который сейчас был хуже некуда — платье она забыла оттереть, оно всё помялось, а сама она была без своего яркого, агрессивного макияжа, скрывающего всю "миловидность" её лица. Думала обо всём, лишь бы оттянуть всё произошедшее за последний вечер, ночь и утро... Подлетая ближе, Сторми увидела, что Башня, к счастью цела. Да и о чём она вообще переживает? Она стояла до неё здесь тысячи лет, и за один вечер её точно не изменили бы до неузнаваемости. Она тяжело вздохнула, опускаясь на землю. Навязчивые переживания, как за что-то очень важное и ценное. Тёмная магия витала вокруг, подпитывая ведьму, и, словно отвечая на её состояние, тучи сгустились, потемнели, и рядом раздался оглушительный раскаты грома, освещаемый малиновыми вспышками молний. Воздух пах озоном и тяжестью, волосы Сторми потрескивали статическим электричеством при каждом дуновении ветра, и она чувствовала себя сейчас батарейкой, которую наконец-то получилось зарядить. Сторми улыбнулась, подставляя лицо под дождь. Волосы промокли, и лежали на плечах тяжёлыми, тёмными волнами. В окнах она видела мелькающие туда-сюда фигуры. Все проснулись и готовились к предстоящим занятиям. Она стала серьёзнее, отходя ближе к стене, чтобы её никто не заметил. Сейчас она совсем не была похожа на строгую директрису, и она не собиралась подавать будущим магам такой пример... Ещё немного постояв под очищающим душу и тело дождём, Сторми создала проход в стене напрямую к своей почивальне. Нужно было привести себя в полный порядок. Оказавшись наедине, в оглушающей тишине, она медленно прижалась к холодной стене, ощущая, как сердце вновь отчего-то забилось чаще... Она сползла вниз, пока не села на пол, скидывая с себя босоножки, которые укатились куда-то в сторону. Не хотелось ни о чём вспоминать. Потому что она не хотела ничего признавать... Она с шумным вздохом встала, и остановилась возле большого зеркала. В отражении она увидела нечто... Совершенно не похожее на неё. Такая... Потерянная, смущённая... Словно она смотрела на кого-то другого, кто вдруг заимел её внешность. По щеке скатилась одинокая слеза, и Сторми тут же её вытерла. Она коснулась своих губ, провела пальцами по ним... Казалось, под прикосновениями они стали пылать огнём, и в груди разлилось это фантомное чувство, как тогда, ночью... Из горла вырвался смешок, а после ещё один, и ещё, пока она, заливаясь нервно-смущённым смехом, не в силах стоять, не упала лицом вниз на кровать, заглушая себя. Так неправильно, так странно, так абсурдно... Ей хотелось убежать от этих чувств, хотелось просто выскречь из себя всё, чтобы не позволить себе дать эту слабину, которая, как она считала, могла перечеркнуть все её труды по построению этой массивной стены, отгорожающей её от чувств нежного трепета где-то в груди... Смех постепенно угасал, и на смену ему пришли глухие, сухие рыдания — не то плач, не то продолжение смеха. — Дурочка... — сказала она себя, и её приглушённый голос звучал на грани истерики, — Глупая, влюблённая дурёха... Она лежала, уткнувшись лицом в прохладную ткань покрывала, пока последние судорожные вздохи не утихли. Тело обмякло, измотанное бурей пережитых эмоций. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи и ровным, убаюкивающим гулом самой Башни. Всего минута. Всего одна минута слабости — и она снова будет на ногах. Она проживёт этот миг ещё один раз... Прежде чем снова стать Собой — сильной, независимой, собранной. Ответственной. Сторми медленно поднялась, подошла к зеркалу и пристально посмотрела на своё отражение. Заплаканное, бледное, беззащитное... Но в глубине лазурных глаз горела знакомая искра — упрямая, гордая, непокорная. Она не позволит этой... Этой слабости сломать её. Но и отрицать её она тоже не станет. Потому что это было уже бесполезно. Что-то щёлкнуло, сдвинулось внутри, и на смену панике и стыду пришла ясность, смешанная с тёплым трепетом внутри. Да, это было глупо... Опасно, нелепо! Но это случилось. И в глубине своей души она была этому рада. С холодной решимостью она принялась за дело. Душ смыл остатки ночи — физические и эмоциональные. Она тщательно, почти с яростью, нанесла свой привычный макияж: чёрная подводка, дымчато-красные тени, алые губы — слой за слоем она вновь обретала свою привычную форму. Она облачилась в свои обычные длинные, тёмные одежды, почувствовав, как знакомый вес ткани возвращает ей чувство контроля. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти трости. Она посмотрела в зеркало. Перед ней снова стояла директриса Облачной Башни — грозная и неуязвимая. Такая, какая и должна быть. И которой Сторми соответствовала. Улыбка сама собой появилась на лице — сжатая, но наполненная статностью и силой. Но теперь в её глазах что-то переменилось... Где-то глубоко, под всеми этими слоями, теплилась та самая трепетная, юношеская нежность — та девушка, которая вчера её заменила, которая испытала то, что, казалось, она уже никак и никогда не испытает... И Сторми позволила ей остаться. Позволила ей стать своей тайной. Своей слабостью, которую никто и никогда не увидит. Кроме тех, кому... Это теперь было дозволено. Она вышла из спальни, и её шаг был твёрдым и уверенным. Башня встретила её лёгким гулом одобрения. Она чувствовала каждое движение в своих стенах — взволнованную суету студентов, сосредоточенную энергию преподавателей, готовящихся к первому учебному дню. Ясность сменилась от трепета к предвкушению и колючему волнению — не подвести ни себя, ни остальных. Увидеть в ком-то потенциал. Направить, изучить, помочь, узнать... Сделать всё, чтобы она была достойна своего звания. Стены и проходы были наполнены магией — несхожей, разной, подавляемой, сдерживаемой, но иногда и пульсирующей, струящейся, искрящейся, как и сами её обладатели. Сторми чувствовала её, как множество потоков, которые лились мимо неё, но их влияние можно было прочувствовать, стоит только прикоснуться. Она шла по тёмному, узкому коридору, освещаемому мрачным светом лампад из высоких потолков. В больших окнах из красного витражного стекла гудела её сила, смешанная с самой сущностью Башни, вызывая яркие вспышки молний и неукротимые грозовые раскаты, капли яростно стучали по стеклу, заставляя его дрожать. Сторми улыбнулась, на секунду засматриваясь — она была дома. Это место, в котором она провела свои самые лучшие годы, вновь позволяло ей чувствовать себя на высоте. Она смогла, она добилась этого. Она отвоевала свой дом... И никто его у неё больше не отнимет. Шаг за шагом, гул приближался, и она оказалась в потоке, находя глазами нужную фигуру. Лунилла, заприметив Сторми, мгновенно подошла к ней, вся в готовности доложить все новости. — Идём со мной, — не сбавляя темпа, Сторми шла в сторону учебного крыла, слыша, как за ней поспевает Лунилла, — За ночь что-то произошло? — Ничего плохого, Сторми, — она сравнилась с ней в ряд, ловя её темп, — Никто за ночь не выбирался за территорию, печати и замки на месте... Так же я дорабатывала свою учебную программу, взгляни. Она протянула Сторми отчёт, и ведьма приняла его в руки, принявшись быстро анализировать написанное, перебирая пальцами страницы. — Неплохо, молодец. Я ожидала меньшего. Она сунула, не глядя, отчёт обратно, и Лунилла их приняла обратно с почтенным благоговением, получив своеобразную позитивную оценку своих трудов. — Насчёт вчерашнего... — тише сказала Лунилла, и Сторми напряглась, недоверчивая глядя в её сторону. Такой тон она воспринимала настороженно, — Когда ты ушла из Башни... Ты всё решила, что требовалось? Сторми замедлила шаг, а после остановилась, посмотрев ей прямо в глаза. Она не увидела во взгляде Луниллы подозрений о том, куда она вчера ушла, но тем не менее, Сторми задержала взгляд, стараясь вложить в свой собственный вид всю непоколебимость, не дав себе покрыться трещинами. — Да, — тон был ровным, не терпящим пререкательств, — Никаких проблем. Лунилла чуть прищурилась, но не стала расспрашивать больше, будто что-то внутри себя поняла или решила — Сторми не смогла это понять и увидеть. Тем не менее, холодок прошёлся по спине, и Сторми возобновила шаг, более настойчивый и тяжёлый, чем прежде. Нельзя было выдавать себя и то, где, и тем более, с кем она была вчера. И то, что было... Никто об этом не должен был узнать. Это было опасно для всех, и Сторми даже не представляла, чего это могло ей стоить! Любая мелочь или деталь могла обернуться против неё, и любая слабость — так же само. Острый взгляд скользил по студентам, которые, завидев директрису, почти инстинктивно расступались. Она ловила на себе их взгляды — смесь страха, почтения и того самого предвкушения, которое витало в воздухе с момента её возвращения. Они ждали от неё чуда. Или, по крайней мере, того, что она изменит их жизни. Эта мысль заставляла её внутренне съёживаться, но внешне она оставалась невозмутимой. В этот момент она почувствовала что-то, что заставило её резко остановиться. Лунилла, не ожидав резкой остановки, вздрогнула рядом и замерла, почувствовав резкую смену в её настроении. — Сторми? Что-то не так? — осторожно спросила она, скользя взглядом по её напряжённому лицу. — Тише, — прошипела Сторми, заставляя её замолчать. На самой периферии её восприятия, Башня передала ей едва уловимый сигнал. Совсем рядом было что-то... Чужое. Что-то совсем хрупкое, тонкое, но очень настойчивое. Посторонняя энергия, но не магия... И что самое странное — Башня не сопротивлялась ей. Не отторгала, как обычно отторгала незваных гостей, а... Допускала её. Терпела, как терпит что-то знакомое, но тем не менее, не расступалась, видя в этой энергии потенциальную опасность для себя. Сторми закрыла глаза, позволив сознанию слиться с каменной плотью Башни. Она чувствовала биение её сердца — ровное, мощное, древнее... Чувствовала пульсацию магии студентов. И чувствовала эту чужую нить... Она вела куда-то вглубь, в самые задворки Башни — противоположную от главного входа сторону, где находились тайные запечатанные ходы, которые нельзя было позволить обнаружить этому чужому присутствию! — Мне нужно кое-что проверить, — отрезала Сторми, и её голос прозвучал низко и зловеще, — Продолжай обход без меня. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и шагнула в сторону ближайшей стены. Камень поддался ей, поплыл, образовав арку-проход. Она исчезла в нём, и стена сомкнулась за её спиной, оставив Луниллу одну в коридоре с выражением лёгкой тревоги на лице. Ливень, стремительный и неугомонный, обрушился на Энрике, как только он вышел из-под скудного укрытия крон деревьев. Плотные струи воды хлестали по земле, превращая почву в скользкую грязь и заполняя воздух оглушительным шумом. Он натянул капюшон пониже, стараясь хоть как-то защититься от потоков воды, и ускорил шаг, пробираясь к закрученному и острому силуэту Башни, который вырисовывался впереди сквозь пелену дождя. Он оказался на небольшой поляне, а впереди, во всём своём величии, непреклонно стояла Облачная Башня. Здесь, внизу, он чувствовал себя насекомым, оказавшимся перед непреодолимым препятствием. Он съёжился, щурясь и осматриваясь. Сердце гулко застучало, в мышцах было напряжение — чем ближе он подходил к своей цели, тем становилось ему всё волнительнее и сложнее. Ветер, гонявший промёрзлый осенний воздух, только усиливал его чувства: он нёс из Башни древнюю, холодную силу, которую он смог ощутить кожей. Как только он достиг подножия каменного возвышения, встала новая проблема: с какой стороны лучше подобраться? Использовать главный вход с основным трапом было неразумно и опасно — о его миссии никто не должен знать, а слухи, которые могут распустить здешние студенты, если увидят его, достигнут Красный Фонтан и расползутся до вышек Магикса, если, до того времени, его не выгонят с его собственной школы. Искать помощь у ведьмы... Да никто даже не захочет и слышать о том, почему он это делает! Всё воспримут в штыки, не оставляя благоразумия, особенно для Сторми, положение которой и так было хуже некуда. Он начал обходить массивное основание Башни, скользя по размокшей земле и вглядываясь в нависающие каменные скалы. Здание казалось неприступной крепостью. Его дыхание давно сбилось, от волнения и подкатывающего отчаяния, дождь так и хлестал по лицу, вся одежда давно промокла, а камень был скольким и мокрым — взяться было не за что. Он уже сто раз пожалел о своей вылазке, но даже не думал отступать — иного шанса может и не быть. В конце концов, он нашёл место, которое показалось ему потенциально возможным для подъёма. Скала здесь была не такой отвесной, с выбоинами и трещинами, за которые можно было зацепиться. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, он начал свой опасный подъём. Сначала это был просто крутой, мокрый склон, по которому он карабкался, цепляясь ногами за выступы и упираясь руками в холодный, скользкий камень. Дождь заливал лицо, мешая обзору, а ветер пытался сорвать его с ненадёжной опоры. Он двигался медленно, рассчитывая каждое движение, чувствуя напряжение в мышцах. Годы тренировок не прошли даром — сложность была только в погодных условиях и в том, что попытка у него была всего одна. Он не мог позволить себе задержаться дольше прежнего. Если отец заподозрит его пропажу... Он весь Магикс перевернёт, но Энрике был уверен, что первое место, куда он направится — будет Облачная Башня. Затем склон стал почти вертикальным, и ему пришлось задействовать руки в полной мере. Пальцы цеплялись за малейшие неровности, ноги искали хоть какую-то точку опоры. Каждый рывок стал даваться сложнее. Он не думал ни о чём, кроме того, где зацепиться рукой сейчас и куда поставить ногу потом. Мысли о том, что будет, если он сорвётся, были совсем неутешительны... Поэтому он даже не думал их допускать. Выбившийся из сил, он наконец добрался до верха и перекатился на узкую каменную полосу, опоясывающую Башню с противоположной от главного входа стороны. Он лежал на спине, тяжело дыша, позволяя холодному дождю бить в лицо. Сердце колотилось где-то в горле. Чем ближе он был к зданию, тем сильнее стал ощущать непонятный, странный холодок по спине, особенно сейчас, лёжа на камне... Он пытался списать это на волнение, хотя, к его удивлению, он не испытывал ни страха, ни отвращения, словно подъём забрал у него все лишние чувства, оставив разум ясным и трезвым. Вместо этого обострились иные чувства, словно кто-то за ним наблюдал — возможно, это было живое присутствие самой сущности Башни... Или его собственное чутьё обострилось, как только он узнал правду о себе... В прошлые разы, когда он был здесь — всё было совершенно не так. После того случая в лесу, когда чужая энергия проникла в него... Он то и дело улавливает какие-то знаки или ощущения, несвойственные ему ранее. Когда дыхание выровнялось, он поднялся и осмотрелся. Горизонт застилал лес, а рядом с собственным местоположением простиралось болото, подёрнутое рябью от непрекращающегося ливня. Дышать было тяжело — грозовой воздух ветром нёс с болота запах гнили и сырости. Парень вновь поёжился, в этот раз продрогнув от холода, принесённым промокшей одеждой и ветром. Не хотелось оставаться здесь больше обычного... Он пошёл вдоль стены, изучая местность и вглядываясь в каменную кладку в поисках какого-нибудь запасного входа или лазейки, через которую можно было бы проникнуть внутрь, оставаясь незамеченным. Ощупывая стены, он не чувствовал ничего, кроме холодного, мокрого камня. Он усердно продолжал искать, надеясь на то, что ему подастся хоть какой-то тайный механизм, которых здесь было немерено... Он знал о том, что Башня время от времени меняет своё внутренне расположение, защищаясь или поддаваясь чарам со стороны, но то, что было скрыто, не могло исчезнуть навсегда. Проведя ладонью по стене ещё раз, Энрике показалось, что он ощутил в стене лёгкую, едва уловимую вибрацию. Она была похожа на тихий гул, идущий из самого сердца Башни и проникающий прямо до костей. Он резко отдёрнул руку, словно обжёгшись. Наваждение рассеялось, и он смотрел на свои руки с непониманием и волнением, пытаясь осознать, что это было. Он не заметил, что в это время к нему приближалась чья-то фигура. Энрике не слышал шагов, точнее — их не было. Окутанная тёмно-малиновой дымкой, она приземлилась на камни, ощущая под ногами опору. Она всматривалась в спину незнакомца, что посмел посягнуть на её дом. — Что ты здесь делаешь? — её лицо не выражало эмоций, кроме недоверия, а в голосе звучала сталь, заставляя парня резко вздрогнуть и обернуться. Сначала Энрике заволновался, но увидев, кто перед ним — внутри словно что-то отлегло, стало немного легче, но ненадолго. — Сторми, — его взволнованный голос заглушался дождём и раскатами грома. Сторми прищурилась, пытаясь вспомнить, где уже видела этого парня. Капюшон скрывал половину лица, и весь он сгорбился от холода и дождя, — Я... Мне нужно поговорить... Энрике был рад тому, что ему не пришлось искать её по всей Башне, но смотря на её напряжённый вид и слыша её стальной голос, он понимал, что легко не будет. Сторми сделала несколько шагов вперёд, и дождь стал постепенно утихать, словно прислушиваясь к её следующему движению. — И о чём же мне с тобой говорить... Специалист, — процедила она сквозь зубы. Да, она его узнала. Тот самый мальчишка из Красного Фонтана, что "гостеприимно" встретил её с вооружённым отрядом, а после всадил чип, чтобы она не сбежала. Сторми даже не запомнила его имя — один из прихвостней Ривена, который то и норовил сунуть свой нос не в свои дела, а теперь и его щенок посмел почти ворваться в её школу. Уголки губ дёрнулись на секунду, но после она снова стала смотреть на него с изучающим безразличием. Энрике с трудом сглотнул, отходя назад, пока не прижался к стене. Ветер стал постепенно утихать, и раскаты грома прекратились, позволяя ему спокойно говорить, а не криком перебивать дождь. — Я... — не успел он договорить, как тут же вступила Сторми, перебивая. — Интересно, — она осмотрела его с ног до головы, замечая его неофициальный вид: промокшая, перепачканная грязью одежда, бледное лицо, усталые глаза, и рука, прижатая к груди, — Крадёшься, как вор, без своей формы, без приглашения... Если это какая-то ловушка от твоих главарей — я это непременно узнаю, ибо я вижу, что ты что-то затеваешь... — Нет! — прервал её Энрике, чётко дав понять, что он пришёл не по чьему-то зову, — Никто не знает, что я здесь... Я пришёл за советом... И за помощью. Брови поползли вверх от лёгкого удивления, и Сторми отступила на шаг назад, давая ему пространство. — Помощью? — она иронично усмехнулась, — Специалист Красного Фонтана пришёл за помощью к ведьме? Мир определённо сошёл с ума. Говори быстрее, и не трать моё время, — ведьма скрестила руки на груди, показывая своим видом раздражение, которое он у неё сейчас вызывал. Энрике почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Теперь, когда он стоял перед ней, все тщательно продуманные слова показались ему нелепыми и наивными. Но отступать было поздно. С глубоким вздохом, он начал говорить. — Сейчас я... Я не специалист. Я даже не знаю, кто я... Из-за того, что... Оказалось, я обладаю магией. Тёмной. Надменность на лице Сторми сменилась ярким удивлением, а после — лёгкой взволнованностью. Она осмотрелась, не наблюдая ничьих любопытных взглядом с окон, а после, проведя рукой по стене, открыла в ней проход. — За мной, — скомандовала она, ступая первой. Сторми слышала, как он поспешно шагает за ней, в голове вновь был полный хаос и рассредоточенность. Специалист? С магией? Нет, здесь явно что-то нечисто... Она сразу же вспомнила про ту лесную стычку, и про того самого специалиста, что открыл в себе тёмный источник магии. Вариантов было всего несколько — либо она своим появлением открыла какую-то аномалию в Красном Фонтане, либо же этот самый субъект попался ей прямо в руки — даже не пришлось разыскивать. Тем более, эта едва уловимая энергия, снисходительность Башни... Это не было совпадением. Но следующей встала другая проблема — не рассказал ли он об этой ситуации своему руководству... Сердце застучало быстрее, и она открыла новый проход. Энрике осматривал тёмные стены, в груди горело едкое чувство предвкушения и напряжения — правильно ли он вообще сейчас поступает? Но она его не выгнала... Пока что. Они оказались в её кабинете, взмахом руки Сторми закрыла за парнем проход в стене и замок на двери, в том числе наложила заклинание на стены, чтобы никто случайно (или нет) их не подслушал. Сторми поспешно обошла стол, не спуская пронзительного, изучающего взгляда с Энрике, который переминался с ноги на ногу, пытаясь задержать взгляд хоть на чём-то. Дождь снаружи прекратился, и оглушающая тишина казалась ему тяжёлой и неловкой. Он чувствовал себя совершенно некомфортно — промёрзлый, промокший, стоял посреди кабинета, как на допросе под тяжёлым взглядом Сторми. Она видела, что он словно ждал какого-то указания, и это ещё больше выводило её из себя. Она приказала ему сесть напротив, а после, смотря прямо в глаза, продолжила говорить. — Итак, — её голос прозвучал тихо, но властно, не оставляя пространства для возражений, — Рассказывай, как всё произошло. С самого начала. Мне интересно послушать... Твою версию. В её голосе звучал намёк на то, что она знает больше, чем Энрике мог догадаться. Значит... Те двое что-то о нём точно упомянули. Под её взглядом он чувствовал себя загнанным в угол зверем, но Энрике даже не думал уводить глаза в сторону. — Я не знал... Не знал до вчерашнего дня, — начал он, с трудом подбирая слова, — Вечером я столкнулся в лесу с двумя Вашими учениками. Парень и девушка... Он был зол, провоцировал конфликт. А она... — он замолчал, вспоминая тот сокрушительный ментальный удар, стирающий границы где-то внутри, — Она что-то сделала. Каким-то образом её магия... Вскрыла что-то во мне. Он умолк, глядя на свои руки, словно видя их впервые. Энрике не говорил про то, что к этому знанию о себе его привёл отец. Ему не хотелось сейчас упоминать его, и уж тем более, говорить, кто он, раз его что-то связывает со Сторми. Он не знал, как она отреагирует на это. Сторми слегка отшатнулась, подтверждая мысленно все свои догадки. Конечно, это был он. Волнение вспыхнуло в страх. — Ты говорил об этом кому-нибудь? — наклоняясь, спросила она чётко, глядя прямо в глаза, — Кто-нибудь знает о тебе или конфликте? — Нет! — отрезал он резко, почти яростно, — Никто ничего не знает. — Ты в этом уверен? — настаивала на своём Сторми. Она не могла просто так поверить, пока он её достаточно не убедит. Её глаза широко раскрылись, и она словно пыталась испепелить своим взглядом, вытянуть всю информацию, но Энрике непоколебимо стоял на своём. — Никто об этом не знает, — чётко повторил он ещё раз, — Я никому ничего не говорил. Кроме Вас. Сторми ещё немного посверлила его взглядом, пока не села обратно, убеждаясь в том, что он говорил правду. Она видела это в его решимости, ясных и честных глазах — она научилась различать правду в людях. И этот мальчик не думал врать... — И что же ты хочешь услышать от меня? — в её голосе вновь появилась лёгкая насмешка, — Утешения? Жалость? Что ты такой один-единственный непринятый во всём Магиксе, наконец стал понимать нас, оказавшись в нашем положении? — Я хочу понять, кто я! — вырвалось у Энрике, и он резко встал, сжимая кулаки, — Откуда это во мне? Что со мной будет? Я... Я боюсь, что не смогу это контролировать! После вчерашнего... Во мне словно что-то раскрылось, и я боюсь, что если не научусь управлять этим, это уничтожит всё, что мне дорого! Сторми смотрела на него спокойно, её лицо не выражало эмоций. Она видела, как тяжело ему даётся понимание этого знания про себя, искренность его слов не оставляла в ней сомнений. Он хочет, чтобы она его обучала. Её лицо стало мрачнее, а взгляд серьёзнее. — Сядь, — приказала она, обдумывая услышанное. Она не могла подвергать такому риску ни себя, ни его. Вся эта ситуация очень запутанная... И никак не делала её положении проще — всё усложнялось, переплеталось между собой узлами, и Сторми ощутила лёгкое покалывание в пальцах, расползающееся по всему телу. Страх. Энрике умолк, тяжело дыша, и вновь опустился на место. Он видел, как в глазах Сторми что-то меняется. — Я всегда мог... Чувствовать больше, чем остальные. Иногда казалось, словно под ногами что-то движется, совсем тонкое, слабое... Как только я это замечал — оно прекращалось. Я думал, что это просто обострённое восприятие, результат тренировок... Но сегодня оно словно стало сильнее... Уже несколько раз я мог ощущать вибрации... И не только от земли... — признался он честно, смотря на Сторми, которая не поднимала на него взгляд, задумавшись. После, она всё же оживилась — внезапно встала и быстрыми шагами обошла стол, приблизившись к нему. Энрике инстинктивно отшатнулся, но тут же замер, не решаясь пошевелиться. Сторми остановилась прямо перед ним. Её ладонь с длинными, острыми ногтями поднялась и коснулась его лба. Энрике напрягся до предела, ожидая боли, удара током, или чего ещё похуже от неё... Но он ощутил лишь холодное, настойчивое прикосновение. Он почувствовал, как в его сознание проникает что-то острое и чужое — её магия. Она скользнула глубоко внутрь, туда, куда он сам боялся заглядывать. Сторми закрыла глаза, её лицо было сосредоточено. Энрике почувствовал, как бесцеремонно и грубо она внедряется в него, выискивая то, что было понятно только ей. Он неосознанно пытался сопротивляться, отстраниться, но её хватка стала лишь сильнее. Он замер, стиснув зубы. Сначала она почти ничего не ощутила — но стоило немного надавить, как она услышала отклик. За спрятанными слоями его сознания, Сторми прощупала нечто спящее на самой глубине его существа. Оно было тяжёлым, глубинным, словно сдвиг тектонических плит. И оно отозвалось на её зов едва уловимым, но безошибочно узнаваемым эхом. Потенциал был сильным. Если это вытащить... Она открыла глаза и убрала руку. Энрике облегчённо вздохнул, с тревогой и надеждой поглядывая на ведьму. — Тебе сказали правду, — холодно констатировала Сторми, — Источник есть. И он тёмный. Глубоко зарыт, почти не отзывается. Подавленный... Но сильный, — она посмотрела на него с новой, жутковатой смесью интереса и волнения. Энрике был весь во внимании и напряжении... Всё было однозначно понятно, не оставляя место на ложные надежды. Теперь, рассмотрев его вблизи, Сторми поняла, что некоторые его черты лица, жесты... Напоминают кого-то, кого она знала. Но пока что она не могла понять, кого именно. Но было и ещё кое-что... Кое-что чужое, несвойственное, светлое... Магия фей. Точнее, не её прямое влияние, а лишь оттенок, смешанный с... Чем-то приторно-цветочным. Лицо исказилось гримасой отвращения, взгляд сразу же упал на его шею, откуда и исходила эта энергия. — Что это? — она подцепила пальцем тонкую цепь, а с ней и кулон, брезгливо рассматривая, — Носишь фейские безделушки? Энрике схватился за кулон, сжимая его в ладони. — Это важная и ценная для меня вещь! — выдохнул он, чувствуя, как по щекам разливается краска. Сторми смерила его уничтожающим взглядом, устало вздохнула и, махнув рукой, отстранилась. Она всё поняла. Он встречается с феей. Очевидно же. В её устоявшихся представлениях об их мире, где феи и ведьмы находились по разные стороны баррикад, это было... Неприемлемо. Но она ничего не сказала — не её дело. И так своих проблем хватало. Энрике запрятал кулон, ощутив, как сердце предательски застучало быстрее. Конечно, он понимал, что она явно не оценит кулон... Но и не мог позволить обесценивать старания Ширли! Сторми подошла к окну, наблюдая за медленно движущимися тучами над Башней. Она не старалась это показывать, но... Она действительно переживала. За него, за себя, понимая, что всё это не шутки... — Ты понимаешь, во что ввязываешься? — она резко повернулась, скрестив руки на груди, — Ты действительно хочешь рискнуть всем? Тем, что есть у тебя, тем, чем чего я добилась, в конце-концов! — она повысила голос, пытаясь достучаться до него, — Поверь, проблемы будут у нас обоих, когда кто-то узнает, что ты тайно учишься у меня, и никто не спросит причины — все просто обвинят меня в том, что "злая ведьма переманила на свою сторону такого правильного специалиста"! Она подошла ближе, смотря прямо в глаза. Энрике не уводил взгляд, принимая вызов. — Поверь, — продолжила Сторми, — Это будет война. Меня изгонят или казнят, а ты... Навсегда останешься предателем. — Я не предатель, — говорит он с такой искренностью и уверенностью, что, невозможно было отрицать его порыв, — И никогда им не буду. Я защищаю Магикс, и всех тех, кто мне близок. Здесь я лишь потому, что не хочу им навредить, ведь во мне есть то, что подавлялось долгие годы... Если Вы всё-таки возьмёте меня на обучение — я буду стараться изо всех сил. Всегда. Он почувствовал дрожь в руках, сжимая их в кулаки. Энрике думал о том, что когда-нибудь пожалеет о своём решении — но точно не сейчас. С учётом того, что отец хочет и так его нагрузить сильнее прежнего... Это было настоящее испытание на прочность. Сначала физические, утомительные тренировки, а после, ещё и магические... И если он не сдастся — он переборет все свои слабости и страхи... Но только если у него будет необходимый контроль. А контроль этот он получит лишь тогда, когда Сторми научит его ему... Она единственная из всех тёмных, кто не относился к нему с ненавистью. Но он понимал, что навязывается к ней, зная, что принятие, а тем более уж доверие ведьмы не так уж просто заслужить, и чтобы это произошло в его случае, нужно чтобы произошло какое-то чудо — но он верил и надеялся, что судьба к нему ещё не настолько ожесточилась... Сторми колебалась, обдумывая и взвешивания все решения. Она ещё никогда не была так близка к провалу, и одновременно — к триумфу. Это был... Очень интересный случай. Его героизм, усердие, а также магический потенциал могли сделать из него достойного мага... Который проживал в двух конфликтующих меж собою сторонах. Но она так же не собиралась себя обманывать — это было попросту рискованно и опасно! У неё и так своих учеников хватает — и большинству из них действительно нужна её помощь. Они застряли на одном месте, а их негатив уходит совершенно не туда, куда должен бы. И, конечно, самое главное — она искала своих сестёр. Это её самая важная миссия в жизни, и сейчас она была готова к тому, чтобы начать её воплощать полноценно... С последней, хрупкой надеждой она взглянула на него, пытаясь увидеть хоть намёк на ловушку или обман — но ничего из этого в нём не было. Он был абсолютно серьёзен. Во всём. Энрике поднял на неё взгляд, замечая её колебания и метающийся взгляд. Постепенно напряжение с её лица уходило, словно она смогла наконец-то принять важное решение. — Вы... Примете меня? — тихо, с нарастающей надеждой спросил он. Сторми подвела глаза. Её лицо не выражало эмоций — лишь принятие и смирение. — Нет, — сказала она так просто и спокойно, что Энрике почти обрадовался, но осознание ответа оглушило, сокрушило его. По сердцу разлился холод, а он уставился на неё, не веря в услышанное. — Что?.. — шокировано протянул он, успев уже на миг подумать, что его надежды оправдались. — Нет! — повторила Сторми, теперь с ноткой возмущения, — Я не могу этого сделать. — Нет? — его голос сорвался на хрип, — После всего, что я сказал? После того, как я рискнул всем, чтобы прийти сюда? Вы... Вы просто отказываетесь? Сторми оставалась невозмутимой, но в её глазах мелькнуло что-то сложное — не злорадство, а скорее усталая решимость. — Я не благотворительная организация, мальчик. У меня двести таких же потерянных душ на попечении. Каждая — потенциальная угроза для моего шаткого положения. А ты... — она презрительно окинула его взглядом с головы до ног, — Ты ходячая провокация. Энрике почувствовал, как по его телу разлилась ледяная волна отчаяния. Нервы, и без того натянутые до предела, сдали. — Вы мой единственный шанс! Больше мне не к кому обратиться! Вся моя жизнь оказалась ложью! — его голос сорвался, вся его воинская выправка, вся уверенность испарились, оставив перед Сторми просто испуганного, сбитого с толку юношу. Он говорил с такой отчаянной искренностью, что Сторми на мгновение ощутила, как сжимается её сердце. Её взгляд скользнул по его лицу, по его дрожащим рукам... Когда-то она тоже была на грани отчаяния. Когда-то она тоже искала ответы, пытаясь выбраться из ловушки... Что-то болезненно тёплое разлилось по груди. Желание помочь, противоречащее тяжёлой, отрезвляющей реальности. Она медленно встала, тихим шагом направившись к одному из шкафов. За спиной она слышала его судорожное дыхание, переходящее в сдержанные всхлипы. — Держи, — она вернулась с тёмным блестящим камнем в руке, вкладывая его ему в ладонь, — Он впитывает фоновую магическую энергию. Носи его всегда с собой. Если почувствуешь, что контроль ускользает — сожми его в руке. Он притупит всплеск, даст тебе время взять себя в руки. Энрике сжал его в руке, ощущая опустошение — холодное, притупляющее чувства. Легче не стало... Просто обезболило. — Прости. Это всё, что я могу сделать, — сказала Сторми тише, в её голосе считалась та непроизвольная мягкость, которую Энрике не ожидал от неё услышать. — Это не поможет... — хрипло прошептал он, — Но спасибо. Сторми медленно вернулась на своё место, и в её глазах теперь горел другой интерес... Какая ложь скрывалась за его отчаянием и криком о помощи. Она понимала, что стычка в лесу была лишь катализатором, что скрывала за собой куда более глубокие душевные терзания. — Так ответь мне... Кто открыл тебе правду? Энрике замер. Вопрос Сторми вонзился в самое больное место, в ту свежую, кровоточащую рану, которую он тщетно пытался прикрыть. Сказать правду, что его собственный отец, человек, которого он годами боготворил и боялся, смотрел на него как на чудовище — значило обнажить последний, самый постыдный слой этой истории. Но ложь сейчас была бесполезной. Сторми видела его насквозь. — Мой отец... Он врал мне всю жизнь. А я даже этого не замечал. Вчера он признался в том, скрывал — правду о том, кто я есть. После того как я стал защищать вас, ведьм, ибо не понимал, почему ненависть затуманила его разум... И это признание было как обвинение, словно я сам виноват в том, кто я есть... Я понял... Вся моя жизнь, всё, к чему я стремился, чему он меня учил — всё это было построено на лжи. На лжи о том, кто я есть. Сегодня он смотрел на меня не как на сына. А как на... На ошибку. Он всё знал с самого начала... Он ненавидел то, что есть во мне, пытаясь это искоренить... Но за этой ненавистью стояли страх и слабость. Потому что... Он понимал, на что я способен. И решил это выжечь. Но не получилось. Сторми слушала внимательно каждое его слово. Она не двигалась, позволяя услышанному медленно осесть в её сознании. Первые подозрения подкрадывались, соединяясь с теми наблюдениями, которые она успела заметить за время их разговора. Она пристально посмотрела на на парня, наконец сложив весь паззл в одну цельную картину. Внутри зажглось жадное, ликующее чувство собственной победы. Не хватало лишь одного подтверждения. Одного слова. — Кто твой отец? — на выдохе спросила она, уставившись предвкушающим, горящим взглядом в его лицо, которое теперь она видела. Энрике понимал, что смысла скрывать это больше не было. Он и так потерял всю надежду, а главное — всё доверие, что когда-то у него к нему было. — Ривен, — тихо, почти шёпотом произнёс он, не смотря в глаза Сторми. Тогда произошло то, чего он никак не мог ожидать. Сторми замерла на месте. Её глаза расширились, брови взлетели вверх, а на лице застыло чистое, немое изумление. А потом... Уголки её губ дёрнулись. И тихий, нарастающий звук заставил его поднять на неё недоумевающий взгляд. Она смеялась. Сначала глухо, рассыпчато, но с каждой секундой всё громче и громче, пока смех не превратился в яркий, истеричный и оглушительный хохот. Он эхом отозвался в каменных стенах кабинета, резкий и неуместный, и, казалось, от него содрогнулась сама сущность Башни. Энрике отшатнулся, падая назад со стула, испугавшись её реакции. Это было... Неестественно! Грубо, странно, ужасно! На его лице застыл шок — он был растерян и оскорблён. Ему показалось, что она словно насмехалась над ним, и от этого стало ещё больнее. Не нужно было сюда приходить... Сторми схватилась за стол, её плечи тряслись, она закинула голову назад, и смех лился из неё нескончаемым, почти болезненным потоком. В её глазах стояли слёзы от дикого, неконтролируемого веселья от абсурдности ситуации. Она выглядела ожившей, будто только что получила самый ценный подарок в своей жизни, и настолько же устрашающей, насколько Энрике её увидел в эту секунду. — Ривен! — выплюнула она это имя, и в её голосе звенел неподдельный восторг, — О, Дракон, да это же великолепно! Потеряв свою суровость и, словно превратившись в ту дерзкую, жестокую, взрывную девчонку, которой когда-то была, Сторми резко вскочила с места и встала ногами на стол, сметая на своём пути всё, что попадалось, и спрыгнула, заметавшись по кабинету с ярой, азартной фанатичностью. Энрике смотрел на неё невидящим взглядом и видел только одно — безумие. Самое чистое, самое настоящее безумие, которое только можно было представить! — Скажи-ка, — задыхаясь от нахлынувшего веселья, хихикнула она, — Что он говорил тебе про нас?! Она заранее знала всё, но услышать ответ от его СЫНА, который оказался тем, кого он так рьяно ненавидит... Это была самая удачная, самая жестокая и невероятно чудесная шутка судьбы! Энрике, не понимающий ничего, что сейчас происходило, оказался в полном ступоре, не зная как ответить. — Он... Для него все ведьмы — мрази... Он ненавидит всех... Абсолютно все... — Так и знала! — перебила она, не давая ответить до конца, удовлетворённо кивая каждому его слову. Она встала рядом, заставляя его вздрогнуть и вновь отшатнуться, словно приготовившись к удару, — Я верю! Я верю на все сто! Он совсем не изменился, этот узколобый, самодовольный кретин! Но какое же внезапное чудо! Его собственный сын — тот, кого он презирает больше всего на свете! Её смех немного утих, сменившись холодным, ядовитым блеском в глазах. Она смотрела на Энрике уже не как на жалкую просительную фигуру, а как на нечто невероятно ценное и… Необходимое. В Сторми вспыхнула искра, искра не просто интереса — а старого, знакомого, дикого азарта. Азарта охотницы, которая наконец-то учуяла сладкий, давно желанный запах отмщения. Его шок, его непонимание, которые она читала в каждом взгляде, в каждом движении лишь разжигали в ней сильное, ярое ликование от того, что она собиралась рассказать ему сейчас. — Скажи мне, мальчик, — её низкий, хриплый от смеха голос был наполнен смертельным любопытством. Сторми вновь остановилась перед ним, нависая, как огромная, движущаяся статуя, которая не могла стоять на одном месте, — Насколько хорошо ты знаешь своего такого праведного папашу? Знаешь причину, по которой он так нас ненавидит? Его прошлое? Его секреты и каждый маленький грешок, который он наверняка всё ещё продолжает отрицать? Всё ещё не в силах прийти в себя, он неуверенно покачал головой. Конечно, он не знал. Он никогда ничего не знал, ведь Ривен всегда был для него учителем, наставником, командиром... Но только не отцом. И он всё ещё не понимал, что конкретно связывает его со Сторми, что она буквально за секунду переменилась чуть ли не в другого человека! Сторми наклонилась к нему, широко и хищно улыбаясь. Она знала это. Конечно же, он никогда бы не сознался сыну в том, что было много лет назад. — Тогда приготовься узнать... — прошептала она и сделала паузу, наслаждаясь моментом и смакуя каждое слово, которое сейчас сорвётся с её языка, — В нашей далёкой юности... Ривен встречался с ведьмой. Энрике замер, не веря своим ушам. Его мозг отказывался воспринимать эти слова. Нет. Это ложь. Должно быть ложью. Это уловка, попытка вывести его из равновесия, нанести удар по последнему, что у него оставалось — по образу отца, пусть и искажённому, но всё ещё отца. — Это... Это невозможно! — его голос вновь сорвался, и он поднялся на дрожащие ноги, отступая на шаг. Сторми наблюдала за его реакцией с холодным, почти научным интересом. Её яростный смех угас, сменившись спокойной, уверенной усмешкой. Она видела, как в его глазах борются шок, неверие и как трещит по швам его и так разорванный в клочья мир. Это было именно то, чего она хотела. Чтобы он хорошенько подумал о том, кто был рядом с ним все эти годы. Он должен был знать правду — жёсткую, горькую, но отрезвляющую. — О, это не только возможно, — протянула она, медленно обходя его, как хищница свою добычу. Трость в руке отстукивала ритм, шлейф пальто мягко шуршал по каменному полу, — Это самая настоящая правда, которую может подтвердить даже твоя мамочка — если, конечно, у неё на это хватит мозгов, — язвительно добавила Сторми, не сомневаясь в том, что и Муза была причастна ко всей этой семейной истории, и так же не занималась должным воспитанием сына, — Твоим папашей, образцом чести и добродетели, в юности овладела страсть к самой что ни на есть настоящей ведьме. И не к какой-нибудь, а к моей сестре. К Дарси. Имя, произнесённое с такой интимной, тихой нежностью и тоской, казалось, совсем не подходило атмосфере напряжённого, вскрывающего чужую правду разговора. Энрике схватился за голову. Мир вокруг него плыл, стены кабинета сжимались, пытаясь раздавить его. Мысли метались в голове не находя выхода. Его отец и ведьма... Это была гнусная, мерзкая ложь. Ведьминская магия, попытка очернить, вывернуть всё наизнанку! — Ты лжёшь... — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Это была слабая, отчаянная попытка отгородиться от всего, что вновь рухнуло на него внезапным ударом, сбивая с толку, и сейчас он попытался защититься, оправдывая её слова просто личной, выстроенной годами так же, как у него, ненавистью. Сторми стало его жаль — но она не думала сбавлять обороты. Он ещё много чего не знает. Но она видела его боль, сокрушительное отчаяние и страх — перед собой, перед будущим, перед правдой. — Поверь мне, бедное дитя, если бы я хотела соврать, я бы придумала что-то куда более изощрённое и выгодное для себя, но это попросту невозможно. Эта правда уже настолько отвратительна и ясна, что к ней невозможно ничего додумать. Подумай сам. Откуда такая ярость? Такая всепоглощающая, слепая ненависть ко всему, что связано с тёмной магией? Ко всем ведьмам поголовно? Обычно так ненавидят либо от страха, либо... От стыда. От осознания собственного падения. А падал он, поверь, очень низко. Энрике молчал, не в силах подвести глаза. Ему было физически плохо — перед глазами всё кружилось, к горлу подступил тошнотворный ком, руки лихорадочно дрожали... — Что... Что между ними было? — с трудом выдавил он. — То, что обычно бывает между парнем и девушкой — влюблённость и возможность получить то недостающее, что было в другом человеке. Он был... Очарован ею. Нет, не околдован. Очарован и опьянён той силой, свободой и тьмой, к которой его тянуло. Дарси умело этим пользовалась... Обещая и давая то, что ему было необходимо — признание собственной важности и правоты... И конечно же, взамен он с радостью делал то... Что получалось у него лучше всего — предавать друзей и близких. Он стал для нас полезным идиотом. Шпионом. Энрике резко подвёл глаза, в которых плескалось настоящее отчаяние и немое вопрошание. Он не мог поверить. Просто не мог поверить. — Через их... Связь, — продолжила Сторми, ощущая неприятный осадок от последнего слова, — Он передавал нам информацию. О передвижении, о планах фей и специалистов... Предал тех, кто ему доверял. Сторми видела, как в его глазах буквально рушится весь мир. Она не пыталась сломать его — он и так был сломлен. Это была месть. Не ему напрямую, не этому обманутому, честному мальчишке... А тому глубокому влиянию, которое посеял тот, кого она презирала теперь ещё больше, чем прежде. Уже не той ярой, горячей ненавистью, а тихой и тяжёлой, и самой опасной. Он, не в силах держаться на месте, отошёл назад, прижимаясь спиной к тяжёлой двери. Всё происходящее вокруг казалось полным абсурдом, чем-то нереальным, что с ним не происходило. Медленно, он сполз вниз, пытаясь осознать всё услышанное от Сторми. Она подошла к столу, достав оттуда пачку сигарет и закурила, сбивая нервы. Упоминание сестры лишь усугубляло её состояние. Воспоминания давались тяжело, и она сама чувствовала себя поникшей и опустошённой. — Я ненавидела его уже тогда, — продолжила Сторми, отвернувшись к окну, — Совсем не понимала, что Дарси в нём нашла. Кроме вечного недовольства, кроме этой кипящей внутри злобы и негатива, которые мы, ведьмы, принимали как должное, как пищу для нашей магии... Он был пустым, озлобленным придурком, который искал, где бы потешить своё эго. И Дарси дала ему эту возможность. Ощутить власть, почувствовать себя значимым... Энрике закрыл лицо руками. В глазах стояли непролитые слёзы. Он молчал. — В конце концов, — она сделала глубокую затяжку, — Что-то пошло не так. Голос Сторми стал отстранённым, будто она вспоминала давний, неприятный инцидент. — Он стал слишком... Ненадёжным. И мы с сёстрами просто выкинули его. Как ненужное, отработанное звено. К тому моменту мы уже получили от него всё, что хотели. Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым, полным какого-то странного, не свойственного ей смущения. Конечно, она скрывала то, что власть ударила им в голову, что безумие одержало вверх над адекватностью... Этот эпизод с кражей Огня Дракона... Она считала его пусть и мощным, невероятным поступком для их возраста, но всё же, таким глупым, таким... Это был бесповоротный момент, после которого их жизнь изменилась в худшую сторону. Все их цели оказались просто ловушкой, когда они думали, что могут всё контролировать. Энрике никак не отреагировал. Сторми, докурив, подошла к нему и присела рядом. Без возвышения, без жалости, без издевательства. Она видела, как он борется с тем осознанием, которое она на него обрушила. Что его отец — предатель. Что тогда, то и сейчас. Она видела его сопротивление её словам — это читалось в его позе, в его дрожи и надрыве в дыхании. — Смотри на меня, — приказала она тихо, — Смотри в мои глаза и ищи там ложь. Взгляни и скажи, что я обманываю тебя. Энрике заставил себя поднять голову. Он вглядывался в её лицо, в эти глаза, видевшие столько, сколько он не мог даже вообразить. Он искал хоть малейшую искорку лукавства, тень сомнения, привычную для неё язвительную усмешку... Но не нашёл. Перед ним была уставшая, израненная жизнью женщина, говорящая правду — невыносимую и жёсткую, и он видел, насколько длинна тень её прошлого, её сожалений и печали. Искренность, исходившая от неё, казалась просто устрашающей. — Почему... — сорвалось с него дрожащим шёпотом. Сторми всё видела и понимала. Не давила, давая время, чтобы всё принять. — Есть такая поговорка... Дети расплачиваются за грехи своих родителей. Раньше я считала эту фразу чепухой, мня себя исключением из правила, самой независимой и правой. Но реальность... Думала иначе. Она подбрасывала мне такие испытания, которые я никак не могла предвидеть... Но лишь пройдя через них, не сломившись, я поняла... Оказалось, расплата — это не бесконечное самобичевание и не попытка задобрить жестокую судьбу, повторяя одни и те же фатальные шаги. Это выбор. Выбор увидеть в себе эхо чужих голосов и найти среди них свой собственный. Выбор стать собой — цельной, отдельной личностью. Это сознательный и мучительный отход от многолетнего сценария, чтобы прервать эту цепь и остановить историю, которая пыталась повториться. Энрике молчал. Всё, что он мог сейчас делать — это сидеть и слушать её. Совершенно чужого человека, кто смог открыть ему глаза. Он понимал, о чём она говорила, постепенно приходя в себя. Страх и шок прошли, оставив лишь гулкую, ледяную пустоту внутри. Осознание приелось, звучало в голове не его голосом. Отец-предатель. Отец-лицемер. Отец, сломавший его жизнь из страха перед самим собой. Он тянул его на дно все эти годы. Он и оказался тем самым монстром, которым себя посчитал Энрике. — У меня... Есть выбор?.. — прошептал он хрипло, увидев в глазах Сторми какой-то проблеск... Сторми приняла решение. Перед ней сидел не только потерявшийся во лжи юноша — но и потенциал. Не только магический, но и духовный — его отмщение через силу, рост и развитие. Она не могла потерять этот шанс. Сын её бывшего врага... Должен быть сильным. И она могла дать ему эту возможность. — Есть, — она поднялась, отойдя на пару шагов, — В тебе есть то, что... Я ценю. Эта история уж слишком затянулась — пора её прекращать. И сделаешь это ты... Если ещё не передумал. Его глаза заблестели — не от слёз, но от чего-то щемящего внутри... Неужели нужно было пройти через эти острые, разрывающие души терзания, чтобы получить от неё этот ответ? Неужели она взяла его лишь потому, что хочет отомстить?.. Но.. Тем не менее, он понимал, что просто не будет. Оно и так не было. Она протянула ему руку, и он схватился за неё, вставая ровно, прямо — но на лице не было никакой привычной собранности. — Запомни. Я делаю это не ради себя. Той Сторми больше нет... Пусть ты её никогда и не знал, но я уверяю, если бы знал — моя версия сейчас показалась бы тебе совсем... Мягкой, — она издала печальный смешок, ловя на себе его опустошённый взгляд, — А делаю это потому, что переживаю. За тебя. Невозможно жить в постоянной ненависти и лжи, без выбора... Поэтому ты должен сам решить, где тебе будет лучше. Он вновь, по устоявшейся за разговор привычке, не поверил её словам. Она... Переживает. Он попытался убедить себя, что неправильно расслышал, но видел в её глазах ту же боль, но отголосками — давно пережитую, но всё ещё звучащую где-то на фоне... — Я... Понимаю. — И не только из-за этого. Ненависть твоего отца... Она оскорбляет и обесценивает всё, что накопила и пережила за долгие, долгие годы. А также... Оскверняет память моих сестёр. При их упоминании голос Сторми дрогнул. Впервые за весь этот разговор в нём послышалась неподдельная, незащищённая слабость. Долгая, ноющая боль от потери, от незнания, от одиночества... Она сжала кулаки, и Энрике увидел, как дрожат её пальцы. — Мне очень жаль, что так случилось... — выдохнул он, чувствуя на себе её боль, как собственную. Потеря... Он чувствовал её всегда. В отстранённости и холоде родителей. Пытаясь раз за разом завоевать их внимание... Но сегодня, он понял — всё это бесполезно. Он должен сосредоточиться на себе. И на тех, для кого он действительно не безразличен. Ширли... — Не жалей меня, — её голос вновь приобрёл стальные нотки, и она отвернулась, подходя к окну, — Жалостью делу не поможешь. Её ответ звучал неопределённо для него, но тем не менее, ему на секунду стало неловко. Сторми совладала с собой и своими чувствами. Он станет её проблемой, определённо станет... Но он её не разочарует. Она это знала. — Я не буду с тобой нянчиться или делать поблажек, — резко развернувшись и заставив его наконец вернуться в реальность и собраться, протараторила ведьма, — Условия и правила ставлю я. Ты будешь появляться здесь вечером — сразу же после своих занятий. Никто не должен об этом знать. Делай что хочешь, но ты обязан быть скрытным. Ты будешь учиться в полной изоляции от других учеников. Первое время — только теория, медитация, контроль. Никакой практической магии, пока я не буду уверена, что ты не взорвёшь пол-Башни. Она внимательно, пристально посмотрела ему в глаза, и он уверенно кивнул. Все переживания словно смылись, заставляя его внимать каждому её слову. Внутри поднялась волна облегчения... Но он знал, что это ненадолго. Она точно не будет его щадить. — Это будет тяжело, очень тяжело. Ты будешь выматываться до предела. Готов ли ты к этому? — Я готов, — в его глазах загорелась новая решимость. Решимость пройти через все испытания, через забвение, если это потребуется. Её губы слегка растянулись в ухмылке. Но не дерзкой, как прежде, а... Уважительной. — Отлично. Начинаем через несколько дней. Пока я тут со всеми остальными окончательно не разберусь... — она задумчиво постучала по столу, вспоминая, что ей уже нужно было возвращаться в учебную жизнь Башни, — И ещё... Она указала взглядом на камень, который он положил себе в карман. — Раз уж ты будешь учиться, используй его поменьше. Ибо твоя магия будет постоянно от тебя ускользать, и ты ничему не научишься. Энрике кивнул, неосознанно проведя пальцами по скрытому в одежде камне. Новая надежда дала ему силы, и казалось, словно он переродился за эту встречу. Сторми взмахом руки поставила всё на месте, приведя кабинет в более-менее надлежащий вид. — Можешь идти. На этом всё. Я и так достаточно задержалась, — сказала она, не глядя на него. Энрике услышал звук разъезжающихся каменных плит, повернув голову, увидел, что стены раздвинулись, образуя проход. — Спасибо, — сказал он напоследок, смотря ей в спину. Он уже собирался уходить, как она его остановила. — Где ты родился? — спросила она, слегка прищурив глаза. Она снова стала ощущать нечто знакомое в нём, и теперь хотела подтвердить свои догадки. Энрике замешкал, не понимая, к чему был этот вопрос... Но раз уж она интересуется — он даст ей ответ. — На Мелодии, — с оттенком грусти ответил он, вспоминая далёкое, и, казалось, совсем не его детство... Но оно было его. Целиком и полностью. Сторми слабо улыбнулась, будто ожидала этот ответ. Напоследок окинув его взглядом с ног до головы, она наконец узнала всё, что беспокоило её весь разговор. ***** Они пробирались сквозь собравшуюся толпу в узком каменном коридоре Башни. Эхо голосов, чужих тревог, амбиций и сомнений — всё это обрушилось на Мелькору сплошной, удушающей волной. Чужие эмоции впивались в сознание острыми крючками, мешали дышать, заставляли сердце биться вразнобой с сотней других. Она ощутила знакомое давление в висках, и её пальцы судорожно нащупали в кармане наушники. Мелькора надела их, включив музыку погромче. Завывающие электронные синты, выстроенные, грохочущие ударные ворвались в череп, вытесняя хаос. Стало намного легче. Она закрыла глаза, погружаясь в ритм, отстраняясь от внешнего шума. Белиал на секунду взглянул на неё с долей печали в глазах, прекрасно понимая, каково ей сейчас. Он сам чувствовал, как от этой скученности по спине бегут мурашки, но продолжал прокладывать путь сквозь людской поток, осторожно отстраняясь от случайных прикосновений. Вскоре они вместе с остальными добрались до класса. Аудитория была просторной, круглой, с высокими потолками, украшенными потускневшими фресками, на которых угадывались сцены старинных обрядов и силуэты мифических существ. Стены были выложены тёмным, почти чёрным камнем, и были испещрены высеченными рунами, которые слабо пульсировали изумрудным светом, отражаясь в полированном полу из тёмного мрамора. Везде стояли книжные полки, до верху набитые историческими материалами. Вместо привычных парт стояли ряды массивных полукруглых столов, и старые, но крепкие стулья с высокими, резными спинками. В противоположной стороне возвышалась кафедра из тёмного дерева, а с потолка свисала сложная люстра, в которой холодным пламенем горели магические свечи. В помещении было прохладно — несмотря на закрытые, витражные окна, Белиалу казалось, что откуда-то постоянно норовит вырваться поток воздуха или ветра, и он поёжился, укутываясь в верхнюю одежду сильнее. Они выбрали место в стороне от всех, поближе к задним рядам, пытаясь раствориться среди неугомонного балагана. Сесть рядом оказалось неким негласным договором о взаимной поддержке и одновременно баррикадой против остального мира. Белиал скользил холодным взглядом по собравшейся толпе одногруппников. На фоне тёмных кругов под глазами, цвет радужки казался бесцветным и пронзительным, цепляясь за каждую деталь. Вдруг, словно выплыв из воздуха, перед кафедрой оказалась Вера. Он первый заметил её, прежде чем её голос, тихий, но внезапный, заставил остальных замолчать, не ожидая её резкого появления. — Добрый вечер. Садитесь по местам, — все неохотно расселись, прерываясь от разговоров, пока Вера, опустив глаза куда-то в пол, и, не двигаясь, притянула к себе один из старых, тяжёлых фолиантов из высокой полки. Он легко приземлился в её руку, а потом появился на столах у присутствующих, по копии на каждую сидящую рядом пару. Мелькора даже не обратила внимание на появившуюся книгу, пока Белиал осторожно рассматривал её, прикасаясь кончиками пальцев к палитурке и корешку, словно боясь, что она рассыпеться, как мираж. Мелькора сложила руки на парте, вцепившись пальцами в ткань тонкого свитера. Она не выключила музыку, пусть и фон чужих мыслей стал немного упорядоченней. Проблема была в другом — социальная перезагрузка. Особенности её восприятия, вперемешку с магической чувствительностью, делали её уязвимой к постоянному нахождению среди чужих людей. Пусть она и научилась уходить в себя — постоянно так делать она не могла. Учёба означала прямое взаимодействие с окружающей средой — поэтому нужно было учиться держаться на дистанции, не уплывая в свой мир. Музыка сменилась на нечто плавное, тёмное, как океанская бездна — практически то, что она ощущала сейчас в себе. Бездна, поглощающая чужие мысли и чувства. Она опустила голову, низко, чтобы не было видно лица, в частности — глаз. Длинная коса из светлых волос была взъерошенной, слегка ослабленной, и часть её свисала над столом. После сна, утром, она так и не расчесалась и не переплелась. Да и, как она считала, это было не особо-то и важным. Причёски ей всегда делала мама, потому что она либо забывала про состояние волос, либо не хотела с ними что-то делать — часто они казались тяжёлыми и тугими, тянущими вниз, часто путались, и она не хотела себя обременять лишней тратой сил на них. — Сегодня мы коснёмся истоков. Не только тёмной магии... Но и целостного зарождения мира, — Вера бегло осмотрела присутствующих. Её голос был теперь громче, но казался сжатым, словно она хотела что-то сказать ещё, но не могла. Белиал прислушался внимательнее. Только... Коснёмся? Это слово казалось для него не очень-то и ожидаемым, но деваться было некуда. Первоначальную историю о создании Вселенной он, как и Мелькора, знал, и сейчас ему очень не хотелось бы разочароваться в том, чтобы ещё раз услышать то, что знал от матери. Свет из абсолютной пустоты, вспышка, появление Дракона, что вдохнул жизнь и магию в их мир... Он помнил слова сестры о том, что Вера честна, но может что-то недоговаривать. Конечно... Наверняка им сверху поустанавливали необходимые условия, ограничивающие в свободе фундаментальных знаний. Он невольно задумался о том, как здесь было раньше, во времена, когда здесь учились их родители... Лунилла не так уж и много говорила о том, как здесь было, только, всегда выделяла бывшую директрису — она была гарантом стабильности, когда... Когда ещё ничего не началось. — Первый параграф. Настаиваю открыть учебники. Делайте это с почтением, — Белиал косо взглянул на неё, пытаясь прикинуть, какое должно быть это "почтение"... Наверняка сама древность отразилась на этих письменах, что, от одного движения страницы могли рассыпаться в прах. Либо же, знания здесь настолько фундаментальны, что... И жизни может не хватить, чтобы их познать и понять. Пытаясь придерживаться именно этих мыслей, он аккуратно, почти невесомо, вновь прикоснулся к фолианту, в этот раз приоткрывая палитурку, позволяя лёгкому движению пальцев перелистнуть первую страницу, что представляла собой крупное название на древних, нечитаемых символах, которые Белиал не сумел расшифровать. До слуха донеслись чужие возгласы и вздохи, и он повернул голову, рассматривая чужие попытки раскрыть книгу. Как оказалось, не всем это удалось. Уголки губ дрогнули в чём-то на подобии нервной улыбки — даже такое просто действие, оказывается, может требовать таких усилий у некоторых. У кого-то книга рассыпалась в прах, разлетаясь по своей неведомой траектории, кого-то обожгла, у кого-то не открывалась, либо же там были пустые страницы. Некоторые наблюдая за неудачами, так и не решались её открыть. — Мир был абсолютно пуст, — возобновила свою речь Вера, вновь заставляя всех умолкнуть, — До появления Первой Магической Искры в нём не существовало ничего — можно сказать, и его самого не существовало, как и самого понятия пустота. Никто не знает, как и откуда появилось это ничто, и почему вообще в этом несуществующем пространстве появилось то, во что мы верим, чем дышим и чем живём. Факт в том, что в этом безвременном пространстве появилось нечто, называемое Первой Магической Искрой. Это мощный всплеск энергии — взрыв такой силы, что сумел сдвинуть это бесконечное пространство, и создать в нём первородную магию, которая впоследствии расширилась, обретя форму двух равнозначных, противоположных существ. Мелькора так и сидела, словно застыв, внимательно сосредотачиваясь на словах преподавательницы. Музыка в наушниках звучала — но сквозь неё Мелькора, используя свою магическую чувствительность, направила её только на слова Веры, которые слышала у себя в голове. Это помогало — она не слышала остальных, когда в это же время могла слушать Веру, даже если одновременно с этим слух был занят музыкой. С опущенной головой, к тому же, она не показывала желтизну глаз, которая не проходила, пока она была ментально сосредоточена на преподавательнице. Убедившись, что прекрасно слышит и её, и не сбивается с ритма и глушит чужие мысли, Мелькора с новым интересом взглянула в учебник, вчитываясь в строки. Она аккуратно коснулась краешка страницы, перелистывая. Первый параграф оказался лишь вводной частью, предисловием, написанный сложным, но всё ещё различимым языком, и длился около ста страниц, долго и нудно изъясняя тонкости древнего языка, на котором исписан весь фолиант. Мелькора не стала задерживаться, с интересом заглянув чуть дальше — следующие страницы хранили информацию о минувших событиях, вычерченные сложными символами и знаками. Она перелистнула обратно, думая о том, что для расшифрования текстов нужно будет учить древние и мёртвые языки. — Первая мифическая форма первородной магии — это Дракон, а проявление магии — Огонь. С помощью Огня Дракон вдохнул жизнь во Вселенную, создав неизменную материю, наполнив оболочку светом, жизнью, исцелением. Одновременно с Драконом, из той же самой вспышки, как противопоставление, родилась другая, равная мифическая форма первородной магии — Феникс. Проявлением магии была Тьма. Дракон и Феникс сосуществовали вместе, как разные части единого целого, привнося баланс в сотворённую Вселенную. Свет не мог жить без Тьмы, как и наоборот, жизнь непременно сменялась смертью — как и в природе, так и среди живых существ. Этот цикл невозможно было прервать, ведь только под этими законами Вселенная могла сохранять баланс, чтобы не уйти в хаос. Белиал слушал, уставившись невидящим взглядом в одну точку перед собой. Воспоминания, казалось, уже давно притупленные, стали снова выползать, как змеи, норовя придушить и поглотить целиком. Он пытался убедить себя в том, что это не связано, что то, куда он попал, было лишь извращённым отголоском той веры, которая канула в лету, уступив место Дракону. Сознание было пустым, сердце билось медленно, но тяжело, застревая в горле. Слова доносились как сквозь толщу воды, медленно обрабатывались, а он всеми силами пытался зацепиться хоть за что-то, что не напоминало бы ему о пережитом прошлом. Дракон... Божество... Он невзначай подумал о том, что на Земле эквивалентом ему был Бог. Изучая земную мифологию и религию, чтобы не потерять связь с тем немногим прошлым, что у него осталось, он знал, что люди всегда, во все времена и во всех культурах, искали то, во что можно было бы верить. Истории о зарождении мира всегда отличались, но суть оставалась одной и той же. Только, если на Земле этот образ всегда был размыт, менялся и искажался, то на Магиксе была только одна история — та, с которой несомненно началось существование всего. Верить же в неё или нет... Белиал до сих пор колебался, хотя и понимал, что отрицать было бессмысленно — просто его душе было ближе верить во что-то менее собранное, что можно было бы наделить желаемыми качествами. Мелькора вслушивалась в каждое слово, пытаясь выделить важные фрагменты, которые сравнивала с написанным в учебнике, понимая разницу между особенностями изложения фактов. Чтобы не запутаться в обилии информации, она достала из небольшой сумки, висящей на плече, маленькую чернильницу вместе с пером и тетрадью, тезисно записывая слова Веры. Кто-то, подсмотрев за ней, тоже догадался записывать лекцию. Вера обвела взглядом аудиторию, и её глаза на мгновение задержались на паре у дальних столов — на бледном, напряжённом лице Белиала и на опущенной голове Мелькоры, из-под которой тянулся тонкий проводок наушников. В её взгляде мелькнуло что-то сложное — не осуждение, а скорее усталое понимание. Она видела то, что тянулось годами от влияния системы — изломанных, закрывшихся детей, несущих на плечах груз, неподъёмный даже для взрослого. Она отвела взгляд, и её голос, тихий, но чёткий, снова наполнил каменный зал. — Однажды, этот цикл был нарушен, — её голос стал чуть ниже, но не менее слышимым, — Феникс, олицетворение Тьмы и неизбежного конца, возжелал не просто быть частью цикла, но и управлять им. Он жаждал не равновесия, а превосходства. Он хотел стать тем, кто не завершает, а начинает. Она сделала ещё одну паузу, давая словам осесть в чужих сознаниях. — Сила Тьмы не могла творить жизнь из ничего. Это было прерогативой Огня, силы Дракона. Феникс мог лишь трансформировать, поглощать, завершать. Но не создавать. Белиал ощутил, как холод проникает в вены, разливается в груди болезненным сжатием. Мелькора перестала писать, её перо зависло над бумагой. Она прислушивалась, выключив музыку, но всё так же оставаясь в наушниках, как в некой защите от внешнего мира. — Не сумев создать жизнь, подобную драконьей, Феникс обратил свой взор на уже существующее. Под влиянием своей жажды создавать, он понял, что может иметь власть над тем, что уже было создано Драконом. Так как в мире уже начали появляться первые феи, как высшее творение Дракона, он не мог повлиять на них, ибо их души были настолько превознесены свету, что отторгали любую тьму, пытавшуюся в них вмешаться. И именно здесь, в Волшебном Измерении Магикс, созданном Драконом, Феникс нашёл способ для того, чтобы исполнить задуманное. Он наделил трёх женщин — первых смертных, что привлекли его внимание, искрой своего знания и частью своей мощи — силой Тьмы в её чистейшем, неразбавленном, и не предназначенном для смертных существ виде. Мелькора чувствовала, как от Веры исходит волна сдержанной, почти физически ощутимой тревоги. Преподавательница говорила не просто об истории — она говорила о чём-то, что до сих пор вызывало в ней личный, глубокий страх. — Но сила была слишком велика, слишком чужда для простых душ, рождённых из света и жизни. Они не могли совладать с ней. Она управляла, изменяла, подчиняла уже существующие законы мироздания. И она… Требовала платы. Белиал почувствовал, как холодная тяжесть вновь осела внутри, поднимаясь к горлу. Он издал сдавленный стон, отворачиваясь. Его собственная магия, холодный свет звёзд, отозвалась тупой, ноющей болью в костях. Сила — не созидательная... Сила изменения, подчинения... Слова Веры, сказанные так осторожно, будто она боялась разбудить ими что-то спящее в стенах самой Башни, били прямо в цель. Его сила не творила — она брала. Брала свет далёких, мёртвых солнц и проецировала его здесь. Она читала судьбы в созвездиях, но не могла их изменить. Она была знанием, но знанием тяжёлым, холодным, опасным. Мелькора думала о своём срыве в лесу, о том, как чужие эмоции, чужая боль ворвались в неё и вырвались наружу сокрушительной волной. Её магия была о понимании самых тёмных, самых сокровенных уголков чужой души. И платой за это понимание была её собственная хрупкая связь с реальностью, постоянный риск потеряться в чужих мыслях, как она потерялась когда-то в воспоминаниях брата. — Обладая силой, но не имея мудрости Дракона или природы Феникса, эти женщины начали распространять её: сначала в пределах Магикса, а затем и на других планетах Волшебного Измерения. Они не создавали новую жизнь... Они находили других разумных существ, зачастую женщин — чувствительных, жаждущих, потерянных или сильных — и пробуждали в них тот же потенциал. Наделяли знаниями, обрывками силы. Так появились первые общины. Они стали называть себя ведьмами. От слова ведать. То есть знать. Чем дальше Вера продвигалась по рассказу, тем больше в её голосе слышалось почтения к тому, о чём она говорит, вперемешку к страху перед чем-то более тёмным и древним, что утонуло в былых веках, но всё ещё не было забыто, каждый раз напоминая о той силе, что когда-то насыщала Магикс. — Это знание было разным. Оно не было единым даром. Со временем, с каждым новым поколением, сила, переданная от трёх первых, мутировала, смешивалась с личностью носительницы, с её собственными талантами и страхами. Появлялись уникальные навыки, индивидуальные способности. Изначальное влияние Феникса на каждом новом поколении ослабевало. Соответственно, уменьшались и риски быть поглощёнными его чистой, безличной силой. Наша сила стала… Более человечной. Но и непредсказуемой в своём проявлении. В аудитории стояла гробовая тишина. Даже те, кто вначале перешёптывался, теперь слушали, затаив дыхание. История, которую они знали лишь обрывками, которую им рассказывали шёпотом или с оглядкой, вдруг обретала чёткую, сформированную структуру, лишённую возвышений или эмоций. Она оставляла за собой лишь глубочайшую бездну, которая предшествовала всему, что они имели сейчас. — Первые общины пытались понять, подарок или проклятие то, что легло на их плечи. Искали способы контролировать, обуздать это знание и силу. Они создавали первые ритуалы, первые заклинания. Многие из этих знаний, отточенные и переосмысленные поколениями, легли в основу современной магии — не только тёмной, но и светлой. Контроль, дисциплина, понимание сути силы — всему этому научились у них. Но знание и сила, рождённые из Тьмы, всегда несли в себе зерно хаоса. Они шли вразрез с законами мира, созданного Драконом. И феи, дети чистого Света, первые заметили это искажение. Для них всё, что не несло в себе созидательного начала, было угрозой порядку. Так началось... Разделение. Вера замолчала, дав слову "разделение" повиснуть в воздухе. Оно заключало в себе века бесчисленных противостояний и войн, которые раз и навсегда разделили свет от тьмы. Мелькора наконец подняла голову. Жёлтый свет в её глазах погас, сменившись привычным алым, но взгляд был сосредоточенным и острым. Мелькора чувствовала усталость преподавательницы, её глухую, застарелую боль, смешанную с решимостью донести эту правду. Вместе с этим, она ощутила, как будто рядом с ней приблизилось что-то эфемерно-холодное, словно призрак, или леденящий душу ужас. Белиал... Она медленно перевела взгляд на него. Он отвернул голову от неё, дав волосам скрыть лицо, поэтому она не могла различить то, что было на нём написано. Но она ощущала по его ауре и сжатой позе, как ему тяжело даётся осмыслить то, что он сейчас слышит. Осторожно, словно боясь обжечь или поранить, она слегка коснулась мизинцем его руки, лежащей на столе. Физический контакт — то, что он терпеть не мог, что всегда заставляло его вздрагивать и отстраняться. — Эй… Бел?.. — её шёпот был таким тихим, что его мог услышать только он. Он не вздрогнул и не отпрянул. Он медленно, будто возвращаясь из очень дальнего полёта, когда ноги уже коснулись твёрдой земли, но голова ещё в небесах, повернулся в её сторону. Его пепельно-фиолетовые глаза были мутными, невидящими. — Да, — односложно, глухо ответил он, — Всё в порядке. Но это была не правда, они оба это знали. Всё было далеко не в порядке. Лекция Веры вскрывала старые раны и ставила новые, неудобные вопросы: о природе их силы, о том, что даже здесь, в Облачной Башне, они были потомками того самого древнего, опасного знания, которое не могли контролировать первые его носители. — …и именно поэтому, — голос Веры прозвучал громче, возвращая Белиала в настоящее, — Контроль над первоначальным импульсом, над темной искрой в вас, является краеугольным камнем не только вашей безопасности, но и безопасности всего мира вокруг. Вера закрыла учебник на кафедре тихим, но весомым стуком. Звук эхом отозвался в каменном зале. — Первый параграф — ваше домашнее задание. Вам необходимо не просто прочитать, а разобрать: понять структуру языка, символы, которые используются для описания базовых концепций. Это основа. Без неё вы не сможете двигаться дальше. А также… — она сделала небольшую паузу, переводя взгляд с одного напряжённого лица на другое, — Приготовьтесь к разбору второго параграфа. Там речь пойдёт о первых общинах и формировании кодекса ведьмы. На этом всё. После пары секунд тишины, все начали постепенно приходить в себя. Зашелестели страницы, заскрипели отодвигающиеся стулья, начались тихие перешёптывания и сборы. Кто-то с облегчением вздыхал, кто-то наоборот казался ещё более потерянным. Белиал и Мелькора собирались в неловкой тишине, не зная, о чём сейчас говорить. Мыслями он всё ещё был погружён в рассказ, в те пережитые воспоминания, которые холодом разливались по его телу. Он наспех закинул учебник к себе, словно пытаясь убежать от собственных мыслей, и так же покинул аудиторию, не оглядываясь, идёт ли за ним сестра. Мелькора же, наоборот, не собиралась спешить. Она медленно и методично складывала принадлежности, словно пытаясь организовать порядок, чтобы вытеснить внешний хаос из своей поля. Она аккуратно задвинула стулья, пробираясь сквозь столы, стараясь их не касаться. Проходя последней из всех, её аккуратно остановила Вера, и Мелькора на секунду опешила. Она смотрела на девушку не строго, но с лёгким укором и… Беспокойством. — Ты всю лекцию была погружена в свои мысли. И, казалось, не слушала меня, предпочитая музыку моим словам. Ты считаешь, что уже всё знаешь? Или мои уроки для тебя недостаточно интересны? Мелькора мгновенно испугалась. Её глаза широко раскрылись, в них мелькнула знакомая паника от прямого, неожиданного обращения. Она инстинктивно потянулась к подвеске на шее, теребя кулон в виде кристалла, словно пытаясь найти в нём оправдание или защиту. В горле встал ком, внутри всё переворачивалось от того, что она не знала, как ответить. Мелькора опустила глаза, переминаясь с ноги на ногу. — Я слушала. Просто… Мне мешают. Чужие мысли. И эмоции. Которыми наполнен класс. Они громкие... Я фильтрую. Вера внимательно смотрела на неё, и потом медленно кивнула, в её глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. — Это объясняет многое, — произнесла преподавательница тише, — Но не оправдывает. Если ты не будешь слушать то, о чём я говорю, то не поймёшь суть заданий. Не сможешь разобраться в текстах. А без этого фундамента, на дальнейших дисциплинах... Будет тяжело. — Я знаю... Я… Я уже догадалась, что нужно найти в библиотеке. Учебник по тому языку, на котором изложен фолиант для разбора. Поэтому я знаю, что делать, — она сказала это почти монотонно, просто констатируя факт. Не хвастаясь, не оправдываясь, просто сообщив, что она поняла задачу и знает путь к её решению. Вера снова изучающе посмотрела на неё. Уголки её губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки — не тёплой, но одобрительной. — Хорошо. Ты мыслишь в верном направлении. Используй эту догадливость. И учись направлять своё внимание. Теперь можешь идти. Быстро кивнув и спешно поблагодарив, Мелькора вышла из аудитории, ощущая, как чужие голоса снова пытаются ворваться в её сознание. В этот раз она была чуть более устойчивой. Долгое нахождение среди людей пусть и негативно влияло на неё, но тем не менее, она немного привыкала, пусть и желание исчезнуть медленно разливалось ядом по венам. Белиал стоял в стороне, кажется, заметив её отсутствие, чуть более длительное, чем обычно. Тем не менее, он с облегчением вздохнул, выравнивая с ней шаг. — Плетёшься как черепаха. Или тебя отчитывали? — он посмотрел на неё с лёгким подозрением, и, казалось, его остекленение и ступор вновь сменялись привычной, глухой раздражительностью. Мелькора отметила это, ощущая, как внутри стало спокойнее. Он вернулся, наконец став тем, к кому она привыкла. — Нет. Просто она сказала быть внимательней. Он ничего не сказал, лишь привычно закатил глаза, отмечая про себя то, что ей ещё не последний раз предъявят подобные замечания. Они шли молча, каждый рассуждая о чём-то своём. Мысли Белиала путались, цеплялись за обрывки лекции, за слова Веры о первородной силе, об искре Тьмы. Эти мысли сплетались с его собственным сном: Звезда и Луна, конфликт, разрушение. Он пытался вновь проанализировать свой сон, соединяя его смысл с тем, что он слышал сегодня. Лишь бы не вспоминать о прошлом. Звезда и Луна — это он с Мелькорой. Во сне были огонь и лёд — две противоположности, как свет и тьма, о которых рассказывала Вера. Разрушение баланса... Как и во сне, так и в истории. Как и образы, которые проецировались на него и сестру во снах, так он и ощущал то, что с ним творилось на лекции. Мелькора оставалась стабильной, несмотря ни на что. Хоть он и не мог ощутить все её эмоции, но он знал, что она переживала намного меньше, чем он сам. А сам он был словно та пульсирующая, беспокойная Звезда, что так и стремилась потухнуть... Неужели это и вправду было предсказанием на сегодня? О том, что им придётся узнать?.. Что-то выбивалось из этой картины. Образ льда, он казался... Не его собственным. Этот раскол, а после землетрясение... Пусть во сне он и ощущал синхронный отклик, но это было нечто чуждое, что пыталось вырваться и соединиться с ним. Если уж и делать параллель с реальностью, это значило, что кому-то сегодня явно не повезло: треск, раскол, разрушение — всё намекало на то, произошло какое-то перечёркивающее событие. Может, как раз и связанное с нарушением баланса противоположностей. Он с тяжестью вздохнул. Его собственные планы на время после пар начали выстраиваться в чёткую последовательность. Сначала — краткая медитация, чтобы подготовиться. Потом — выполнение заданий. Хотя бы половину... А после... После, если силы останутся, можно будет взять свои карты звёздного неба и сверить текущее положение созвездий с теми образами из сна. Может быть, удастся найти ключ, расшифровать предупреждение или понять, на какой временной отрезок оно указывало. Особенно его сейчас беспокоил тот ледяной монолит и землетрясение. Это не было похоже на его личные символы. Это было что-то внешнее, но угрожающее. Из этих размышлений его выдернул тихий, ровный голос Мелькоры. Она говорила словно сама с собой, проговаривая вслух план действий. — После занятий... Изучить первый параграф. Определить, какой язык лежит в основе. Потом в библиотеку. Найти материалы по этому языку, грамматику, словарь. Понять, что конкретно нужно будет изучить для разбора. Мелькора уже была погружена в себя, неосознанно продолжая теребить кулон в пальцах. Мысленно она тоже продумывала план, только связанный непосредственно с учёбой, ведь не хотела ни от кого отставать, и, возможно, у неё даже получится быть в первых рядах по успеваемости и оценкам. Мама говорила, что тогда стипендию могут повысить. А деньги... Никогда не были лишними. — Ты правда думаешь, что разберёшься с этим языком? — нарушил монотонную речь Белиал, не глядя на сестру. — Да. Это конструкция, которая имеет свои устоявшиеся правила. Важно выучить, сравнить, — её ответ был ровным и бесстрастным, но в нём звучала непоколебимая уверенность. — Удачи. У меня от одного взгляда на эти завитушки голова раскалывается, — в его голосе звучала неприкрытая усталость уже лишь от того, что ему предстояло делать примерно то же самое. Его взгляд упал на её сумку, и он вспомнил, что она притащила с собой чернильницу и перо. Век цифровых технологий, а она пользуется такими архаичными вещами. Хотя, он и сам не отставал от неё в этом плане. Оба друг друга стоили. — Откуда у тебя это? — спросил он, указывая кивком на сумку, — Ими даже почти не пользуются. Разве что в глубоких архивах, да и то… Мелькора медленно перевела на него взгляд, её глаза фокусировались на нём с небольшой задержкой. — У мамы, — просто ответила она, — Она сказала, что на бумаге лучше чувствуется связь со старыми текстами. Он был вынужден согласиться. В Облачной Башни, среди древних манускриптов и фолиантов, пахнущих временем и магией, цифровые планшеты и голограммы казались чем-то чужеродным, неуместным. Бумага и чернила здесь были частью ритуала, частью погружения в саму суть их существования. Их путь неумолимо лежал через один конец Башни в другой, к главному холлу, где должна была преподавать Сторми. Пути были длинные, извилистые, и, не зная дороги, тут легко можно было бы заплутать. Белиал уже много раз проходил этими путями, блуждая по ночам в одиноких прогулках, поэтому они с Мелькорой добрались до места назначения без лишних кругов. Тем более, времени им терять совершенно не хотелось... Подходя к необходимой двери, они услышали за ней приглушённые голоса и шаги. По ощущениям, народу здесь было больше, чем на лекции по истории магии. У каждой распределённой группы было своё отдельное расписание, но некоторые занятия всё же пересекались. Они одновременно остановились возле двери, негласно переглянувшись тяжёлыми взглядами. В этом мгновенном, безмолвном понимании был весь их общий страх и напряжение. Да, их уже отчитали. Да, они, казалось бы, усвоили урок. Но темперамент директрисы, её гнев, окутывающий, как грозове облако, её способность видеть те слабости, которые они так тщательно прятали — всё это по-прежнему заставляло внутренне сжиматься. — Надеюсь, не опоздали, — прошептал Белиал, отталкивая от себя массивную дверь. — Не должны, — чуть громче проговорила Мелькора, когда свет от яркого пламени во множестве лампадах резанул глаза после приглушённых отблесков факелов во тьме бесчисленных коридоров.