ВЫХОД

Спустя некоторое время, когда острая боль в ноге притупилась до терпимой, ноющей, Джисок, опираясь на стену, смог передвигаться короткими перебежками. Джуен следовал за ним, как тень, то отставая, чтобы покрутить какой-нибудь винтик на стене, то неожиданно появляясь прямо за спиной, от чего Джисок каждый раз вздрагивал. Их путь лежал мимо той самой гигантской игровой площадки, что он видел издалека, когда Джуен нес его на руках. Вблизи она выглядела еще более грандиозной и жуткой. Горки из яркого пластика уходили ввысь, теряясь в туманной дымке под потолком. Качели раскачивались сами по себе, издавая монотонный скрип. Воздух был наполнен сладковатым запахом жженой пластмассы и пыли. Джисок остановился на безопасном расстоянии, не решаясь переступить невидимую границу, отделяющую «нормальное» пространство коридора от этого кислотно-яркого безумия. Он наблюдал за десятками детей, которые бегали, карабкались по сеткам и строили башни из кубиков. Их нарядные платьица и костюмчики были идеально чистыми, а движения — резкими, почти механическими. — Джуен — тихо позвал он, не отрывая взгляда от этой сюрреалистичной картины. — Что это за место? И кто... эти дети? Джуен, который в этот момент пытался поймать в ладоши невидимую мошку, подскочил к нему, его лицо озарилось радостью от вопроса. — А, это Игровая! — объявил он, широко размахнув рукой, как презентер на шоу. — Они тут всегда играют. Весело, правда? — Но кто они? — настаивал Джисок, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Он присмотрелся ближе к одному из детей, который неподвижно стоял у подножия горки. У него не было лица. Только гладкая, матовая кожа на месте черт. Джуен фыркнул, словно вопрос был смешным. —Ну, дети же! Дети Безликих. Тех, что в холле сидят, ждут своих чадушек. — Он склонил голову набок и понизил голос до доверительного шепота, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Они безобидные. Совсем. Просто бегают себе и играют. Но... — его шепот стал театрально-таинственным, а в глазах заплясали озорные огоньки — трогать их нельзя. Ни-ни. Парень сделал смешную гримасу, ткнув себя пальцем в щёку, и рассмеялся. Его смех был громким, звонким и абсолютно неуместным, эхом разнесшимся под сводами зала. Он смеялся так, будто только что рассказал самую забавную шутку на свете, закатывая глаза и хлопая себя по коленям. Джисок смотрел на него с растущим недоумением и тревогой. Поведение Джуена было откровенно ненормальным, «поехавшим на голову», как он мысленно это определил. Но в его словах, сквозь этот хохот, просматривалась какая-то своя, искаженная логика. Система: Безликие Родители в холле — их Безликие Дети на площадке. Жуткая, но понятная иерархия. — Почему нельзя трогать? — спросил Джисок, стараясь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать новый приступ смеха. Джуен резко перестал смеяться. Его лицо стало серьезным за долю секунды. —Нельзя и всё — сказал он просто, и в его тоне не было места для обсуждения. Затем улыбка вернулась, но на этот раз она была меньше, почти печальной. — Они же играют. Нельзя мешать. Иначе... они могут расстроиться. А расстроенные дети... — он не договорил, лишь многозначительно поднял бровь и снова засмеялся, но на этот раз смех был короче и тише, больше похожим на нервный срыв. Джисок не мог оторвать взгляд от этих безликих детей, бесцельно блуждающих среди ярких конструкций. Эта псевдо-идиллия была отравленной, и он чувствовал это каждой клеткой. — Джуен — его голос прозвучал хрипло от напряжения. — А кто ещё тут водится? Помимо... них. — Он кивком указал на игровую зону. — Здесь же должны быть и другие. Как та... тварь, что погналась за мной. Ли, который только что с детским восторгом наблюдал за тем, как один из детей бесконечно скатывается с горки и снова забирается на неё, замер. Его улыбка не исчезла, но стала напряжённой, натянутой. Он отвернулся от площадки и посмотрел на Джисока, и в его гладах на мгновение мелькнуло что-то древнее и серьёзное, недетское. — Зачем тебе знать? — спросил он, его голос потерял привычную певучесть. — Можно просто сидеть в зале ожидания. Там есть еда. Там тихо. Там... безопасно. — Он произнёс последнее слово с такой неуверенностью, что оно повисло в воздухе пустым звуком. — Лучше ничего не знать. Этот внезапный уход от темы, это предложение спрятать голову в песок, лишь подстегнуло страх Джисока. Если даже Джуен, который называл это место домом, боялся чего-то настолько, что не хотел говорить, значит, всё было гораздо хуже, чем он мог предположить. — Я не могу просто сидеть — твёрдо сказал Джисок, стараясь не выдавать дрожь в голосе. — Если я не буду знать, что меня может убить, я даже не пойму, от чего бежать. Скажи мне. Младший заколебался. Он переступил с ноги на ногу, его пальцы нервно теребили край потрёпанной куртки. Он смотрел то на Джисока, то в сторону тёмных проходов, уходящих вглубь лабиринта. Казалось, внутри него шла борьба. — Ладно... — наконец, он сдался, вздохнув. Его улыбка окончательно потухла. — Есть... другие. Клоуны. — Клоуны? — недоверчиво переспросил Джисок. — Они не настоящие — поспешно добавил Ли, понизив голос до доверительного, почти испуганного шёпота. Он придвинулся ближе. — Они... меняются. Могут выглядеть как кто угодно. Как ты. Как я. Как кто-то, кого ты хочешь увидеть. Заманивают. Они... опасные. Очень. От этих слов по коже Джисока пробежал холодок. Идея о том, что единственное дружелюбное лицо в этом аду может оказаться маской, была парализующей. — А ещё... — Джуен замолчал, словно подбирая слова. Его взгляд стал отсутствующим, будто он вглядывался в воспоминание. — Есть одно... оно на четвереньках. Быстрое. С длинными... когтями. Цокает ими по полу. Джисока передёрнуло в миг. Сердце ушло в пятки, а по спине побежали ледяные мурашки. В памяти чётко и ярко всплыл образ: выгнутая спина, мертвенно-бледная кожа, цокот острых когтей по бетону и тот самый, влажный хрип у двери. — Я... я встречал его — выдохнул он. Его собственный голос показался ему чужим. Джуен внимательно посмотрел на Квака, и в его гладах мелькнуло нечто похожее на понимание. Кивнул. —От него надо прятаться. Бежать не получится. Оно быстрее. Он замолчал, и напряжение немного спало с его плеч. Казалось, перечисление закончено. — И... всё? — неуверенно спросил Джисок. —Больше никого? Джуен пожал плечами, и его улыбка медленно, как натянутая резинка, вернулась на лицо. Он снова стал тем самым беспечным юношей. —Не зна-аю! — пропел он. — Я сюда не хожу. В эти... тёмные углы. Там страшно. — Он сказал это с такой же лёгкостью, с какой ребёнок говорит о монстрах под кроватью, но Джисок понял: это не шутка. Джуен сознательно ограничивал свою территорию этим относительно «безопасным» периметром. И, возможно, это было единственной причиной, по которой он всё ещё был жив и... относительно в здравом уме. Эта мысль не принесла утешения. Она лишь означала, что за пределами их маленького островка, в темноте, скрывалось ещё неизвестно сколько ужасов, о которых его безумный проводник даже не подозревал. Тишина, последовавшая за рассказом Джуена о клоунах и существе с когтями, была густой и тяжёлой. Джисок чувствовал, как каждый новый факт о этом месте вдалбливает в него гвоздь отчаяния. Но сдаваться он не собирался. Страх гнал его вперёд, заставляя искать лазейки, слабые места. — Ты... ты ходил туда? — спросил он, кивая в сторону тёмных арок, ведущих вглубь лабиринта. — В эти «тёмные углы»? Джуен, который уже снова начал наблюдать за ребёнком на горке, повернул к нему голову. Улыбка не покидала его лица, но стала какой-то... механической. —Ходил — ответил он коротко. — Один раз. Больше не хочу. — Тебя ранили когда-то? — настаивал Квак, стараясь поймать его взгляд. — Ранят всех, кто туда ходит — парировал парень с той же неестественной лёгкостью. Он посмотрел на перебинтованную ногу Джисока. — Вот тебя же ранили. В его тоне не было сочувствия, лишь констатация факта, как будто он говорил о погоде. Это задело Джисока за живое. — А что будет, если... потревожить взрослых безликих? — спросил он, бросая взгляд в сторону зала ожидания. — Тех, что в холле? Улыбка Джуена на мгновение дрогнула. В его глазах промелькнула тень чего-то тёмного. —Они просыпаются — произнёс он тихо, и его голос внезапно стал глубже, без прежней детской наигранности. — Перестают быть тенью. И тогда... они ищут. И находят. От этого простого, но пугающего объяснения по коже побежали мурашки. Джисок уже готовился задать следующий вопрос, полный отчаяния, как вдруг что-то щёлкнуло в его восприятии. Он присмотрелся к Джуену. Да, тот всё так же улыбался. Но сейчас эта улыбка была другой. Она не была ни безумно-радостной, ни театрально-таинственной. Уголки его губ были приподняты, но в них читалась усталость, глубокая, копившаяся годами. Глаза, обычно блестящие неестественным блеском, сейчас смотрели спокойно и даже немного печально. И его речь... она была чёткой, внятной. Без подражания ребёнку, без скачков и игры. Это была не маска. Это было... нормальное выражение лица. Пусть и уставшее. Джисок поймал этот момент — короткое затишье в буре безумия. И он, сердце которого бешено колотилось от смеси страха и надежды, решился задать главный вопрос. Тот, который боялся произносить вслух. — Джуен — начал он, стараясь говорить так же спокойно. — Как отсюда выйти? Парень замер. Он внимательно посмотрел на Джисока, в его взгляде было странное сочетание жалости и понимания. — Это... долгий разговор — медленно произнёс Джуен. Его голос был совершенно трезвым. — А ты еле стоишь на ногах. — Он окинул взглядом его бледное, осунувшееся лицо и окровавленную ногу. — Давай сядем. Здесь, в стороне от них. — парень кивнул в сторону игровой площадки. Не дожидаясь ответа, Джуен развернулся и повёл его к скамейке, стоявшей в нише, вдали от яркого света и призрачной активности «детей». Его движения были плавными, уверенными, лишёнными прежней суетливости. Джисок, чувствуя, как нога действительно отзывается жгучей болью, молча последовал за ним, не сводя с него глаз. В душе бушевал ураган. Кто этот человек на самом деле? Маска безумия спала лишь на мгновение, или это и есть его настоящая суть, скрытая под слоем притворства? И самое главное — что он сейчас скажет о выходе? Эта внезапная нормальность пугала не меньше, чем прежнее сумасшествие. Потому что теперь у его слов был вес. И если он скажет, что выхода нет... это будет звучать как приговор.

***

Они сидели на холодной бетонной скамье, встроенной в нишу стены. Отсюда открывался вид на всю гигантскую площадку, как на сцену из тёмного зрительного зала. Безликие дети продолжали свой бессмысленный балет, а скрип качелей звучал как заунывная музыка для этого представления. Джуен несколько секунд молча оглядывал помещение, его пальцы нервно барабанили по его собственному колену. Казалось, он собирался с мыслями. Когда тот наконец заговорил, его голос был тихим, ровным, но в нём слышалась глубокая усталость, которую Джисок раньше не замечал. — Я попал сюда случайно — начал он, не глядя на Джисока, уставившись в пустоту где-то между яркими горками. — Как и ты. Вошёл в дверь, которая не должна была вести... сюда. Сначала я очутился в Бесконечных Комнатах. Он сделал паузу, сглотнув. —Представь себе отель. Коридоры, двери. Ты открываешь одну — за ней такой же коридор с такими же дверями. Бесконечно. Ни окон, ни людей. Только тишина. Я шёл... не знаю, сколько. Часы? Дни? Его взгляд стал отсутствующим, он снова переживал тот ужас. —Потом... я нашёл лифт. Он сработал. Привёз меня на Бесконечную Подземную Парковку. Тёмную, холодную. Я слышал там шаги... чужие. Бежал от них. Бродил, пока ноги не подкашивались. Казалось, это никогда не кончится. Джисок слушал, затаив дыхание. Его собственные злоключения в коридорах с трубами теперь казались лишь первой, самой лёгкой главой этого кошмара. — Потом были... твои тоннели — Джуен кивнул в сторону, откуда они пришли. — С трубами, с этим гулом. Я был там недолго. Нашёл какую-то дверь, вломился в неё... и очутился обратно в начале. В тех самых Бесконечных Комнатах. Он замолчал, по его лицу пробежала судорога. Улыбка окончательно исчезла. —Я подумал тогда... что это приговор. Что это ловушка, из которой нет выхода. Что смысла действовать больше нет. — Голос сорвался на шёпот. — Я... я даже хотел, чтобы одна из тварей меня нашла. Чтобы всё это просто закончилось. Джисок почувствовал, как сжимается его сердце. Он понимал это отчаяние. Оно было таким же густым и чёрным, как тьма в тех тоннелях. — А потом... — Джуен выдохнул, и в его тоне появилась твёрдая нота — я передумал. Решил, что должен выбраться. Во что бы то ни стало. Я прошёл всё по новой. Комнаты, парковку, трубы... И попал сюда. Он обвёл рукой их странное убежище — яркий, жуткий детский уголок и безликий холл. —Здесь... есть выходы. — Он произнёс это без тени надежды. — Но они ведут на уровни, которые... — Ли замялся, подбирая слово, — ...хуже. Во много, много раз хуже этого. Я... заглядывал. — Его взгляд метнулся в сторону, выдав вспышку чистого, животного страха. — Так что я принял решение. Жить здесь. Это... наименьшее из зол. Он закончил, и наступила тишина, более громкая, чем любой звук. Для Джисока это был приговор. Если даже Джуен, прошедший через столько кругов ада, сдался и предпочёл существовать в этой пародии на реальность, что же оставалось ему? Сломанному, напуганному? — Ясно — тихо выдохнул Джисок, поджимая губы, чтобы они не задрожали. — О своей жизни до этого... я не помню — добавил Джуен, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Ничего. Как будто её и не было. Квак лишь кивнул. Какая разница, помнишь ты что-то или нет, если твоё будущее — это вечность в этом сумасшедшем доме? Но затем в его мозгу, отчаянно ищущем хоть какую-то зацепку, щёлкнул вопрос. Вопрос, который мог всё изменить. —Джуен... — начал он осторожно. — Откуда ты знаешь, что там хуже? Ты же сказал, что принял решение жить здесь. Значит, ты не пошёл дальше. Как ты можешь быть уверен? Джуен медленно повернул к нему голову. Его глаза, наконец, сфокусировались на Джисоке. В них не было безумия. Была странная, горькая ясность. —Ты когда-нибудь слышал о Закулисье? — спросил он тихо, почти шёпотом. Вопрос прозвучал так неожиданно, что Джисок на секунду опешил. Это слово было ему знакомо. Оно витало в интернете, в разговорах о странных, сюрреалистичных изображениях. —Закулисье? — переспросил он. — Ну... вроде бы. Такая эстетика... странные картинки... Джуен отрицательно покачал головой, и его улыбка вернулась — но на этот раз это была улыбка-гримаса, полная горькой иронии. —Нет. Это не эстетика. Это... структура. Это место. Вернее, множество мест. И то, через что мы прошли — комнаты, парковка, трубы, это... — всё это части одного целого. Закулисья. А то, что ждёт за выходами отсюда... это уже не Закулисье. Это нечто... глубже. Хуже. Места, где правила снов и реальности переплетаются так, что уже не существует ничего стабильного. Ничего, за что можно зацепиться. Здесь... здесь ещё есть хоть какая-то форма. Там её нет. Он говорил это с такой уверенностью, словно читал из невидимой книги правил этого ада. И Джисок понял. Джуен не просто набрался опыта. Он понял систему. Понял, в какую ловушку они попали. И это осознание было страшнее любого монстра. Потому что монстра можно перехитрить или перебегать. А от системы, от самого устройства мира, убежать невозможно. Тишина, последовавшая за словами младшего, была густой и всепоглощающей. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. Квак сидел, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить услышанное. Это не было случайным нагромождением кошмаров. Это была система. Чёткая, пусть и безумная, иерархия страданий. Его взгляд медленно скользнул по лицу Джуена, который снова уставился в пространство перед собой, его черты застыли в маске усталой отрешённости. При тусклом свете, падающем из зала, Джисок разглядел то, чего не замечал раньше. Тонкую паутину царапин на щеке, потрёпанные края его одежды, лёгкую дрожь в пальцах, лежащих на коленях. Он выглядел... потерянным. Как щенок, которого выкинули на улицу, который долго бродяжничал, испачкался в грязи и теперь просто сидит, не в силах найти дорогу домой. Возникло странное, иррациональное желание. Желание протянуть руку, обнять этого парня, отмыть его от этой липкой пелены отчаяния, увести отсюда, накормить, дать ему поспать на настоящей кровати. Убедить его, что есть мир, где не нужно бояться клоунов или существ с когтями. «Что со мной не так?» — пронеслось в голове Джисока с резкой, отрезвляющей силой. «Это самые странные мысли, которые могли бы посетить меня в этот момент. Я сижу в аду, у меня разорвана нога, а я думаю о том, чтобы «приютить» того, кто, вероятно, давно сошёл с ума». Но эти мысли не уходили. Они цеплялись за образ этого уставшего, сломленного, но в моменты ясности — страшно одинокого юноши. Возможно, его разум просто искал хоть какую-то точку опоры, хоть кого-то, о ком можно было бы заботиться, чтобы не сойти с ума самому. Он сглотнул ком в горле, заставляя себя вернуться к жестокой реальности. —Джуен — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Он должен был знать. — Скажи честно. Возможно ли в целом... выбраться отсюда? Вообще. В принципе. Джуен медленно перевёл на него взгляд. Казалось, ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять вопрос. Он не ответил сразу. Сначала изучал лицо Джисока, словно ища в нём следы той же надежды, что когда-то горела и в нём самом. — Да — наконец, выдохнул он. Это слово прозвучало не как обнадёживающее, а как тяжёлое, вымученное признание. — Можно. В груди парня что-то ёкнуло. Слабый, крошечный огонёк вспыхнул в кромешной тьме. — Но? — тут же спросил он, зная, что после этого «да» обязательно последует «но». Уголки губ Джуена дрогнули в подобии горькой улыбки. —Но ты должен пройти множество уровней. Тех, что... хуже. Страшнее. Где всё, что ты видел здесь, покажется детскими качелями. — Он замолчал, его взгляд снова стал отсутствующим, будто он заглядывал в те самые бездны. — Уровни, где пространство ломается каждую секунду. Где твои собственные мысли могут обернуться против тебя. Где монстры... они не просто бегают за тобой. Они... становятся частью тебя. Он снова посмотрел на Джисока, и в его глазах была не жалость, а нечто похожее на предостережение старшего, уже обжёгшегося товарища. —И нет никакой гарантии, что ты выживешь. Даже если пройдёшь через всё это... никто не знает, что там, в конце. Выход? Или просто... очередное начало? Новый круг? — Он покачал головой. — Я... я не смог рискнуть. Решил, что лучше остаться здесь, в наименее ужасной части кошмара, чем бросить всё на шанс, который, скорее всего, является иллюзией. Он закончил, и его плечи слегка ссутулились, как будто с них сняли невидимый груз, но одновременно на них легла тяжесть окончательного выбора. Выбора в пользу вечного заточения, но заточения с минимальными шансами быть разорванным на части. Джисок слушал, и огонёк надежды внутри него не гас, а напротив, разгорался. Потому что теперь у него был выбор. Не между жизнью и смертью, а между двумя видами ада. Между статичным, но относительно предсказуемым существованием в этом безумном детском саду и отчаянной, смертельной гонкой за призрачным свободой. И первый вариант, с Джуеном в качестве соседа по сумасшедшему дому, вдруг показался ему не таким уж и привлекательным. Тихий ужас медленного забвения или яркий, стремительный ужас борьбы. Сидя рядом с этим сломленным парнем, Джисок с ужасом понимал, что, возможно, он выберет второе. Тишина повисла между ними, тяжелая и насыщенная невысказанным. Слова Джуена о бесконечных уровнях и призрачном выходе висели в воздухе ядовитым туманом. И в этой тишине, глядя на его профиль, освещенный мертвенным светом зала, Джисок вдруг с болезненной ясностью осознал: он не просто слушал инструкцию по выживанию. Он слушал исповедь самого одинокого человека во вселенной. Джуен не смотрел на него. Его пальцы все так же нервно теребили край куртки. —Знаешь... — голос прозвучал тихо, срываясь на хрипоту. Он говорил все еще внятно, без притворства, и от этого его слова были в тысячу раз страшнее. — Я... я давно уже... не надеялся встретить тут кого-то. Кто... понимает. Кто не манекен, не тень. Живую душу. Он сглотнул, и его горло сработало судорожно. —И теперь, когда ты здесь... я... — он замолчал, сжимая веки, словно пытаясь выдавить из себя боль. — Если ты уйдешь... если я опять останусь один... я не знаю, смогу ли... Я, наверное... и правда умру. Не сразу. Но медленно. Окончательно. От этих слов, сказанных без надрыва, с леденящей душу искренностью, у Джисока похолодело внутри. Это не была манипуляция. Это была голая правда, вывернутая наизнанку. Страх одиночества, оказавшийся сильнее страха смерти. И Джисок не выдержал. Он не думал. Не анализировал уместность или странность своего порыва. Его тело сдвинулось с места само, повинуясь глубинному, животному инстинкту утешения. Он медленно, почти невесомо, склонился и положил голову на плечо Джуена. Контакт. Простой человеческий контакт. После вечности бетонного холода, панического одиночества и щелкающих когтей — это было как глоток воздуха для утопающего. Плечо Джуена под его щекой было костлявым. И оно... дрожало. Мелкой, частой, почти неосязаемой дрожью, которую можно было почувствовать только так, вплотную. Сначала он ничего не услышал. Только это сдерживаемое напряжение в мышцах. А потом... потом до него донесся тихий, едва различимый звук. Сперва просто прерывистый выдох. Потом — еще один, с надрывом. И вот уже он слышал их отчетливо: тихие, глухие всхлипы, которые Джуен пытался задавить в себе, задерживая дыхание. Он плакал. Не рыдал истерично, а именно тихо, по-взрослому и оттого еще более горько. Слезы, которые копились, возможно, месяцы или годы в этом аду, наконец нашли выход. И это было правильно. Потому что пока он был в этом редком, ясном состоянии, пока его разум не спрятался снова за ширму безумия, он мог выпустить этот яд. Выплакать свой ужас. Джисок не шевелился. Он просто лежал головой на его дрожащем плече, чувствуя, как влага от его слез просачивается сквозь ткань куртки и касается его кожи. Он закрыл глаза. Он не говорил пустых слов утешения. Они бы ничего не значили. Вместо этого он просто был рядом. Дышал ровно, давая понять, что он здесь. Что он слышит. Что в этот миг Джуен не один. Тихие всхлипы, казалось, вибрировали в воздухе, наполняя пространство между ними невысказанной болью. Джисок не двигался, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность. Его щека чувствовала каждое микро-подергивание мышц плеча Джуена, каждое содрогание, проходившее через его тело. Он чувствовал тепло, исходящее от него, и влагу слез, впитывающуюся в ткань его собственной рубашки. Это был самый настоящий, самый человеческий контакт со времен его падения в этот ад. И тогда Джуен повернулся. Резко, но без резкости, скорее — с порывистой, отчаянной решимостью. Он не отстранился, а, наоборот, развернулся всем телом к Джисоку, и его руки обняли его. Сначала неуверенно, почти робко, а потом — крепко, нежно, но с такой силой, будто он цеплялся за единственную соломинку в бушующем океане. Джисок замер на мгновение, застигнутый врасплох. Затем его собственные руки медленно, почти неосознанно, поднялись и легли на спину Джуена, ощущая под тонкой тканью куртки острые лопатки и напряженные мышцы. Он чувствовал, как бьется сердце Джуена — часто, беспорядочно, как птица, бьющаяся о клетку. Они сидели так несколько долгих минут, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Никто из обитателей Закулисья не трогал их. Казалось, само пространство затаило дыхание. — Больно... — наконец, прошептал Джуен, его голос был глухим, приглушенным тканью куртки Джисока. — Здесь. — Он не уточнял, говорил ли он о душевной боли или о физической. Здесь, в этом месте, грань стерлась. — Знаю — так же тихо ответил Джисок, и его пальцы инстинктивно сжали ткань на спине Джуена. — И у меня болит. Нога... и все остальное. — Она не уходит — продолжил Джуен, его слова были обрывистыми. — Боль. Даже когда ты привыкаешь. Она просто... становится частью тебя. Как шум в трубах. Как этот свет. Ты перестаешь ее замечать каждую секунду, но она всегда там. — А если уйти? — рискнул спросить Джисок, не отпуская его. — Она уйдет тогда? Джуен медленно отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его веки были красными, слезы оставили мокрые дорожки на грязных щеках, но взгляд был ясным и пронзительно печальным. —Не знаю. Может, сменится на другую. Хуже. А может... — он замолчал. — Может, и правда уйдет. И в этот момент внутри Джисока разгорелась яростная, изматывающая борьба. Он смотрел в эти глаза, в которых читалась такая знакомая усталость, и видел в них не просто безумного обитателя этого места, а человека. Человека, который, как и он, был брошен сюда, который пытался бороться, который сломался, но в глубине души все еще хранил искру того, кем был раньше. Он хотел уйти. Боже, как он хотел уйти! Каждая клетка его тела кричала о свободе, о солнце, о нормальной жизни. Мысль о том, чтобы снова бродить по этим коридорам, сталкиваться с новыми, еще более ужасными уровнями, повергала его в ледяной ужас. Инстинкт самосохранения требовал бежать, искать выход, пока есть силы. Но как он может бросить его? Как он может посмотреть в эти глаза, которые только что видел наполненными слезами отчаяния, и сказать: «Мне жаль, но я пойду один. Оставайся здесь и медленно сходи с ума»? Мысль о том, что Джуен снова останется в одиночестве, что его хрупкое, временное просветление сменится окончательным погружением в безумие, была невыносимой. Это предательство казалось ему худшим из всех грехов, которые можно совершить в этом аду. — Я... — начал Джисок, и его голос дрогнул. — Я не знаю, что делать. — Знаю — просто сказал Джуен, и в его голосе не было упрека, лишь горькое понимание. Его руки все еще лежали на плечах Джисока, и их тепло было одновременно утешением и тяжелой цепью. Джисок закрыл веки, чувствуя, как слезы подступают и к его глазам. Он был зажат между жерновами собственного страха и сострадания. Уйти — и, возможно, обрести свободу ценой вечного груза вины за того, кого он оставил умирать в душе. Остаться — и принять участь вечного пленника в наименее ужасной тюрьме, медленно теряя себя рядом с тем, кто уже почти потерян. И в центре этого шторма, единственной точкой опоры было тепло другого человека. Тепло, которое, возможно, было опасной иллюзией, но отказаться от которого у него не было сил.