Молния и тень

***

      Туманное, прохладное утро. Пятнадцатое сентября. На кладбище стояла такая тишина, что казалось, будто само время застыло в траурном оцепенении. Воздух здесь всегда был особенным: он пах мокрой землей и хвоей.       Какаши стоял у могилы. Не проронив ни слова, юноша просто смотрел на каменную плиту с выгравированным именем: Сакумо Хатаке.       Он медленно положил свежие цветы, чьи яркие лепестки казались шуткой на фоне серой плиты. В этот день, возлагая цветы отцу, он чувствовал одиночество острее, чем обычно. Тихая дань памяти и тяжёлая тоска.       Каждый год, пятнадцатого сентября это был его обычный ритуал. Постояв ещё минутку, Какаши побрел к мемориальному камню на окраине. Он шел мимо сотен имен, чувствуя, как они провожают его невидимым взглядом.       Остановившись перед черным обелиском, юноша замер. Он стоял, впитывая этот холод, пока пальцы не начали неметь. В этот день он чувствовал пустоту острее всего — она пульсировала в груди, напоминая, что за каждое решение он платил частицей собственной души.       Хатаке уже собирался уйти, считая, что его день памяти на сегодня закончен, когда тишину кладбища вспорол звук, абсолютно невозможный для этого места.       Топот. Нет, не просто топот. Неуклюжий, спотыкающийся бег, сопровождаемый странным металлическим лязгом.       Какаши замер, и его рука привычно легла на рукоять куная. Из тумана, словно из другого, более яркого и шумного мира, вылетела Юна.       Она бежала так, будто за ней гналось стадо кабанов: её яркие волосы растрепались, одна щека была испачкана чем-то розовым и липким, а в руках она сжимала огромную картонную коробку.       Юна затормозила в паре метров от Какаши, едва не вписавшись в бордюр, и с громким стуком поставила свою ношу на парапет прямо перед именами павших.       — Ты… Здесь… — выдохнула она, хватая ртом холодный воздух, — Думала, не успею!       Она рывком, с торжественным видом, сорвала крышку, и Какаши на мгновение ослеп. Перед ним, среди серости и скорби, сиял кривой, покрытый вызывающе розовой глазурью торт. На нём корявыми, дрожащими буквами было выведено: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, КАКАШИ!».       Юноша замер. Его мозг, обычно работавший с молниеносной скоростью, напрочь отказался обрабатывать эту информацию. Торт. Здесь. У мемориала. В его день рождения, о котором он никому не рассказывал.       ТРЕВОГА.       — Юна… Что это? — голос Какаши прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.       — Ты, что, слепой? Конечно же, это торт! Испекла сама. — она ухмыльнулась, сметая крошки со своей груди, — Я слышала, как вчера в штабе обсуждали, что сегодня твой день рождения. Решила... Ну, знаешь… Поднять настроение.       ОТРИЦАНИЕ.       Он смотрел то на неё, то на торт, то на имена за её спиной. Происходящее было настолько сюрреалистичным и неуместным, что у Хатаке закружилась голова. А потом он почувствовал это. Тёплую, предательскую волну, поднимающуюся откуда-то из глубины груди. Неловкость? Смущение? Что-то гораздо более опасное.       — Это... Неуместно, — выдавил он, отступая на шаг, как от дикого зверя.— Сейчас же убери это.       — Почему? — Юна упрямо нахмурилась, упирая руки в бока, — Они, — она коротким жестом указала на высеченные имена, — Тоже бы хотели, чтобы ты праздновал, а не кис тут один.       — Ты ничего не понимаешь! — его голос дрогнул, в нём зазвучали знакомые нотки паники. Он чувствовал, как горит лицо под маской. Краснеешь. Опять краснеешь. Идиот! — Это не... Это не место для тортов!       В этот момент из-за тумана появился дежурный синоби. Он увидел сцену: Какаши, ярко-красного цвета выше маски, взъерошенную Аюну и гигантский розовый торт на парапете мемориала. Его глаза округлились. Он замер на секунду, развернулся на пятках и молча исчез обратно в тумане, делая вид, что ничего не видел.       Это окончательно добило Какаши.       — Видишь?! — прорычал он, чувствуя, как горит лицо, — Мы стали посмешищем! Перед... Перед памятью павших!       — Ой, перестань! Он просто завидует, — Юна махнула рукой, — Ну, давай! Задувай свечи! Я все шестнадцать воткнула!… Или… Ой! Подожди… Один, два, три… Шесть… — она действительно воткнула в торт пятнадцать свечей, но достала из кармана шестнадцатую, слегка помятую, свечку и воткнула её в центр торта.       Какаши смотрел на эту кривую свечку, на сияющее ожиданием лицо Аюны и на нелепый, кривой торт посреди места скорби. Ему хотелось исчезнуть. Использовать «телепортацию» и сбежать на край света.       — У меня… Аллергия, — предпринял он последнюю попытку спасения, — На сладкое.       — Врёшь, как дышишь, — без тени сомнения заявила Юна, — Ну давай же! Хотя бы кусочек! Я всю ночь не спала! И сними уже свою дурацкую маску.       Юна напала на Какаши с огромным куском торта и, стянув с него маску, сунула его прямо в лицо. Какаши, движимый чистейшим инстинктом самосохранения и паники, отпрянул. Но его нога попала на мокрый от влаги камень. Он поскользнулся, и его рука, описывая в воздухе неуклюжий круг, с сочным хлюпаньем приземлилась прямо в центр розового месива, туша все свечи разом.       Наступила мёртвая тишина. Какаши стоял, по локоть в розовой глазури. Юна смотрела на него с открытым ртом, а потом раздался её громкий, раскатистый смех. Он звенел в утреннем тумане, разгоняя мрак и горечь этого места.       — Ну вот! — она смеялась, держась за живот, — Как на тренировке! Прямо в цель!       Какаши посмотрел на свои пальцы в креме, потом на её сияющее лицо со слезами в глазах. И щемящее чувство в груди вдруг стало таким сильным, что перекрыло всё — и стыд, и ярость, и даже горечь утрат.       Он не выдержал. Фыркнул. Сначала тихо, потом громче. И через секунду он уже смеялся вместе с ней. Он смеялся над своим ужасным везением, над этим дурацким тортом и над ней. Этой невыносимой, сумасшедшей, самой прекрасной девушкой на свете.       — Ладно, — выдохнул он, вытирая руку об штаны, — Ты победила. Дай сюда этот кусок. Но если отравлюсь, я тебя придушу.       — Договорились! — улыбнулась она, сияя ярче солнца, которое наконец начало пробиваться сквозь тучи, — С днём рождения, Какаши.       Хатаке взял кусок торта. Он был приторно-сладким и немного подгоревшим снизу. Лучший торт в его жизни. Его защитные стены дали ещё одну, уже совсем неприличную трещину. И что отрицать это уже просто бесполезно.

***

      Солнечный свет заливал уличные столики. Какаши, с видом величайшей мученической жертвы, позволил Юне затащить себя в кафе под предлогом «праздник продолжается». На самом деле он сидел, уткнувшись в очередную пошлую книжку, и делал вид, что не замечает, как она воркует над огромным парфе с шоколадом и взбитыми сливками.       — …И потом я ему такая говорю: «Нет, твоя схема не сработает»... — она оживлённо жестикулировала ложкой, — А он опять со своим «но в учебнике». Просто невыносимо!       Какаши перелистнул страницу с громким шорохом.       — Правила существуют, чтобы их соблюдать. Это предохраняет от ненужного риска и глупых поступков.— он бросил взгляд на её парфе, — Например, от поедания такого количества сахара.       — Ой, заткнись, — она фыркнула. — Ты просто...       — Юна!       Голос прозвучал радостно и громко. Из-за спины Какаши к их столику приближался Умино Ирука. Улыбающийся, жизнерадостный, с абсолютно искренним и открытым лицом. В его руках была небольшая коробка с данго.       Какаши почувствовал, как всё его тело мгновенно напряглось. Вот именно. Невыносимо.       — Ирука! — лицо Юны расцвело улыбкой, — Привет! Что ты тут делаешь?       — Подавал заявку в учительский состав в академию и решил захватить чего-нибудь сладенького, — Ирука легко опустился на свободный стул рядом с Юной, совершенно не смущаясь присутствием Какаши, — Те самые знаменитые данго из новой лавки. Держи, попробуй. Как раз твой любимый вкус, с клубникой.       Он открыл коробку и с милой, почти нежной улыбкой подвинул её к Юне. Его пальцы ненадолго задержались на картоне рядом с её рукой.       Какаши сдвинул брови. Его книга опустилась на пару сантиметров, а единственный видимый глаз сузился до щёлочки, наблюдая за этой сценой. «Твой любимый вкус». Он запомнил? Зачем?       — Ой, спасибо! — Юна взяла палочку и с наслаждением откусила кусочек, — Божественно! Ты всегда знаешь, где найти что-то вкусное.       — Для тебя — всё, что угодно. — мягко сказал Ирука, и его взгляд на секунду задержался на её лице, наполненный таким очевидным обожанием, что у Какаши свело желудок.       Внутри него что-то дикое и уродливое вот-вот угрожало сорваться с поводка. Горячее, колючее, абсолютно неуправляемое. Он почувствовал внезапную, яростную потребность встать, вклиниться между ними, отодвинуть эту коробку и… Её — подальше от этого улыбающегося, навязчивого...       Он смотрел, как лицо Юны расцветает улыбкой — более теплой и непринужденной, чем та, что она дарила ему. И это осознание обожгло горло. Он проводил с ней дни и ночи на миссиях, делил с ней горе и счастье, знал её лучше, чем кто-либо... А этот парень просто пришел и получил её свет.       Стой. Что? Нет. Это не... Это не ревность. Это раздражение. Меня раздражает этот флирт во время обсуждения рабочих моментов.       — Мы как раз обсуждаем вчерашнее задание, — сказал Какаши, и его голос прозвучал более плоско и холодно, чем обычно. Режущим лезвием врезаясь в их лёгкую беседу, — Юне есть, над чем поработать. Так что, если ты не по делу...       Ирука обернулся к нему, наконец, заметив. Его улыбка слегка потускнела, но осталась вежливой.       — А, Какаши. Приветствую. Простите, что отвлекаю. Просто давно не виделись с Юной.       — Теперь виделись. — бросил Какаши, не сводя с него взгляда.       Юна посмотрела на него с лёгким недоумением.       — Какаши, что с тобой? Ирука никому не мешает.       — Со мной всё в полном порядке. Просто у нас работа, а не посиделки.       Он откинулся на спинку стула, демонстративно уставившись в книгу, делая вид, что читает. Но буквы расплывались перед глазами. Он видел только их: как они сидят так близко, как он улыбается ей, как она улыбается в ответ. Его собственное сердце стучало где-то в горле.       Ирука, кажется, наконец, почувствовал атмосферу. Он неуверенно улыбнулся и поднялся.       — Ладно, не буду вам мешать. Юна, как-нибудь загляни в академию, малыши скучают по тебе. Какаши. — он кивнул ему, всё так же вежливо.       Ирука ушёл. Юна смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Какаши, сведя брови.       — Что с тобой?       Хатаке не ответил. Всё его внимание было приковано к коробке с данго, что всё ещё стояла перед ней. К той чёртовой палочке, с которой она ела.       Без единой мысли, движимый чистейшим, слепым импульсом, он резко потянулся вперёд, выхватил коробку со стола и швырнул её в ближайшую урну с таким видом, будто обезвреживал бомбу.       Звук удара картона о металл прозвучал оглушительно громко. Наступила тишина. Юна смотрела на него с открытым ртом, её глаза были полны чистого, неподдельного шока.       — Что... Да что с тобой не так?! — наконец, выкрикнула она.       Какаши застыл, глядя на свою собственную руку, будто видя её впервые. Паника накрыла его с головой.       — Вредно, — хрипло выдавил он, вскакивая со стула так, что тот заскрипел, — Это очень... Вредно, это нельзя есть. Мне нужно... Идти. Немедленно.       Он развернулся и почти побежал прочь, оставив Юну одну за столом с парфе.       Он шёл, не разбирая дороги, лихорадочно пытаясь найти себе оправдание. Но всё было напрасно. Его разум пронзила унизительная ясность. Это была ревность. Самая настоящая, примитивная, идиотская ревность.       Но он не верил даже сам себе. Единственное, что он чувствовал, кроме всепоглощающего стыда, — это обжигающее, дикое желание вернуться и выяснить, смотрят ли они друг на друга сейчас.

***

      Воздух над Конохой постепенно остывал, наполняясь осенней прохладой и густыми лучами, которые медленно заливали улицы.       Какаши сидел на перилах своего балкона — тонкая, неподвижная фигура на фоне пылающего небосвода.       Закат в этот день был вызывающе ярким. Небо превратилось в кипящий океан багрового огня, где рваные полосы облаков горели золотом. Ярко-оранжевое солнце медленно опускалось за горизонт, отбрасывая на крыши деревни длинные, призрачные тени.       Гениально, Какаши. Просто гениально. Спас её от смертельно опасного... Данго. Аллергия... Сроду её не было. Да провались земля под твоими ногами. Ты не ниндзя, ты – клоун. Причём самый жалкий из всех возможных.       Он зажмурился, снова и снова прокручивая в голове ту сцену. Её улыбку, обращённую к Ируке. Её шок, когда он швырнул проклятую коробку. Её крик: «Что с тобой не так?!»       Всё не так. Всё пошло наперекосяк с того самого момента, как эта рыжая катастрофа ворвалась в мою жизнь со своим дурацким тортом и своей бесцеремонной заботой. Она всё перевернула. Взорвала весь мой уклад жизни. И теперь я...       — Я ревную. — слово, наконец, высказанное вслух повисло в тишине. Оно было тяжёлым и горьким на вкус, как пепел.       Я ревную к тому, как она смеётся с другим. К тому, что он знает, что ей нравится. Я хочу быть тем, кто приносит ей эти дурацкие сладости. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так же тепло. Я хочу, чтобы она смотрела только на… Меня?       Глядя на то, как последние лучи солнца окрашивают его собственные руки в цвет запекшейся крови, он сжал перила балкона.       Прекрати. Ты знаешь, чем это заканчивается. Ты не имеешь права хотеть этого. Не имеешь права тянуть её за собой в свою тьму. Она – свет, а ты –проклятие, которое гасит всё на своём пути. Все, кто ко мне приближались...       В горле встал ком. Больше всего на свете ему хотелось исчезнуть, куда-нибудь подальше от её пронзительных голубых глаз. Но он не мог. Даже эта боль осознания – была лучше, чем пустота, что была до неё.       Лёгкий стук от приземлившихся ног заставил его вздрогнуть. Он повернулся.       На перилах стояла Юна. Не весёлая и не злая. Серьёзная. В руках она держала две кружки, из которых поднимался лёгкий пар. Её волнистые волосы были распущены и казались ещё более яркими в свете заката.       — Можно? — её голос звучал тихо.       Какаши лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сердце принялось колотиться с такой силой, что, казалось, было слышно на всю деревню.       Юна так же села на перила, поставила одну кружку рядом с ним – это был бульон, лёгкий и пряный.       — С тобой всё хорошо? — спросила она без предисловий, глядя на него.       — Угу, — промычал он, уставившись на последние уходящие лучи.       — Какаши…       — Мне просто... Нужно было проверить отчёт. В архивах.       С тяжёлым вздохом Аюна повторила:       — В архивах... В пять вечера. В день своего рождения. После того, как швырнул мой подарок в урну.       Он молчал. Внутри всё сжалось в один тугой комок.       — Со мной что-то не так? — она сделала глоток из кружки, её голос стал тише, — Я делаю что-то не так? Говорю что-то не то? Ты... Стал странным после того задания. Ты то убегаешь, то смотришь на меня так, будто хочешь то ли придушить, то ли... Не знаю. Я понимаю, мы никогда не были друзьями, но… Может, объяснишь?       В её голосе не было упрёка. Только искреннее, неподдельное недоумение. И это ранило больнее любого обвинения.       Объяснишь… Да, конечно. Сейчас я тебе всё объясню. Я расскажу, что я — псих, который ревнует тебя к нашему общему знакомому, потому что ты улыбнулась ему на секунду дольше, чем мне. Что я по ночам думаю о том, как пахнут твои волосы. Что твой смех для меня стал важнее всего на свете. Что я боюсь тебя больше, чем кого-либо ещё, потому что ты одна можешь меня уничтожить.       — У меня... — он замялся, лихорадочно ища хоть сколько-нибудь правдоподобную ложь, — У меня была сложная миссия перед этим. На границе. Осталось... Нервное напряжение. Ничего личного.       Он чувствовал на себе её взгляд. Пристальный, изучающий. Она не купилась на это.       Какаши закрыл глаза. Он был в ловушке. Он не мог сказать правду и не мог придумать убедительную ложь. Он мог только сидеть и гореть заживо от стыда.       — Он... — почти шёпотом начал Хатаке, — Он был... Слишком навязчив. Ты не видела? Он смотрел на тебя как... — Как я. Пронеслась мысль в его голове, — ...Это было непрофессионально.       Наступила тишина. Юна не отвечала. Какаши слышал только её ровное дыхание и бешеный стук собственного сердца.       — Понятно, — наконец сказала девушка, и в её голосе появились новые, странные нотки. Осознание, — Да, непрофессионально.       Она встала на перила балкона.       — Ладно. Не буду тебя отвлекать от... Анализа потенциальных угроз. Спокойной ночи, Какаши.       Юна повернулась, чтобы уйти, но остановилась и обернулась. Её лицо было скрыто в тени, но он уловил лёгкое, почти незаметное движение её губ.       — И да...       — ...Что? — внутри юноши всё сжалось. Поняла?       — В следующий раз, если захочешь меня от чего-то «спасти», просто скажи. Договорились?       Юна бесшумно перемахнула через перила и скользнула в свою квартиру. Она плотно закрыла балконную дверь, словно пытаясь отгородиться от того странного, звенящего напряжения, которое осталось там, снаружи. В комнате было темно и тихо, лишь слабый свет алого заката падал на пол.       Девушка прислонилась спиной к прохладному стеклу, чувствуя, как по ногам бежит сквозняк, но щеки при этом горели огнем. В голове, словно фрагменты разбитого зеркала, начали складываться события последних недель.       — Дурак. — прошептала она в пустоту комнаты.       Аюна вдруг поняла всё предельно ясно. Какаши, каким бы холодным он не казался, просто ревновал. Эта мысль была настолько абсурдной и одновременно очевидной, что у неё перехватило дыхание. Однако она тут же поспешила найти этому логичное объяснение, чтобы не позволить надежде окончательно лишить её рассудка.       Он просто привязался ко мне. После Обито и Рин я — единственное, что у него есть, и он защищает это всеми способами, даже самыми глупыми.       Аюна понимала, что это не та любовь, о которой пишут в книжках. Какаши был человеком, чья жизнь состояла из одних лишь потерь. Все ушли в тень мемориального камня. Только она осталась для него единственным живым напоминанием о тепле, единственным напарником, который не побоялся его.       Он ревнует, потому что боится остаться в одиночестве, если я найду кого-то "нормального", вроде Ируки. Это просто его кривая форма дружбы. Он ведь Хатаке — он всегда либо один, либо до конца верен своей стае.       Его ревность казалась ей следствием глубокой, почти болезненной привязанности. Он вцепился в неё, как в последний спасательный круг, и теперь панически боялся, что кто-то более открытый может занять его место в её жизни. Для него она была частью его стаи, его территории, которую он защищал, как умел.       Юна медленно сползла по двери и опустилась на пол, обхватывая колени руками. Её сердце сильно стучало, ударяясь о рёбра, как пойманная птица.       — Он так сильно мне нравится... — прошептала Аюна, закрывая руками рот. Это признание было самым трудным.       Правда, которую она так долго гнала от себя, наконец, догнала её. Она ведь тоже не просто так пекла этот дурацкий торт. Не просто так её тянуло на его балкон каждый вечер, даже если они просто молча стояли.       Ей нравился этот хмурый, упрямый Какаши. Нравился его сухой юмор, его привычка ворчать по любому поводу. Ей нравилось то, как он, рискуя собой, закрывал её, прижимая к себе так плотно, что она чувствовала каждый удар его сердца.       — …Попала... — выдохнула она в темноту.       Девушка уткнулась лицом в ладони, пытаясь унять дрожь. Стена между ними окончательно рухнула, и теперь, сидя в темноте своей квартиры, Юна понимала, что они оба оказались на руинах своих прежних жизней.       И хотя она убеждала себя, что его чувства — это лишь страх одиночества, предательское сердце, не желавшее успокаиваться, твердило ей иное.