Молния и тень

***

      Осенний дождь не утихал, превращая улицы Конохи в сеть из мутных ручьёв и чёрных, блестящих от влаги, камней. Холодный туман стелился по земле, цепляясь за подолы плащей и затрудняя дыхание.       Из сумрака, как два усталых призрака, появились две фигуры.       Их возвращение с патрулирования границы было безмолвным. Тяжёлое, густое, пропитанное одной и той же невысказанной мыслью, молчание. О том, что даже успешное завершение миссии может горчить самым страшным образом.       Тень от недавней миссии висела над ними тяжёлым, непроглядным саваном. Успех — уничтоженная лаборатория, устранённый Гэкко — оказался горьктй, отравленной потерей. Акира из отряда «Коршун» не вернулся. Его имя теперь было высечено на камне.       Какаши шёл чуть впереди, его взгляд спокойно скользил по земле, но внутри бушевал шторм. Он снова и снова прокручивал в голове тот роковой момент. Его голос, отдающий чёткие команды: Тэнзо, Юна…! Акира — к выходу!       Он видел, как Гэкко ринулся к кристаллу. Видел, как его собственная рука уже была готова поразить цель. Видел, как Юна, следуя его приказу, бросилась наперерез. И видел краем глаза, как Тэнзо высвободил древесную технику. Но он не видел Акиру. И в том была его вина.       Потом — ослепительная вспышка. Грохот. Крик. Он, инстинктивно бросился вперёд, отталкивая Юну от падающей глыбы. Пыль. Тишина. И затем... Тихий стон, доносящийся из-под груды обломков, на которую он только что смотрел с облегчением, думая, что под ней только Гэкко. Он понял, что они там вдвоём. Но слишком поздно.       Юна плелась следом, сняв маску, устало проводя рукой по лицу. Её волосы, обычно собранные в тугой хвост, растрепались и тёмными прядями прилипли к бледной коже. Она споткнулась о скользкую мостовую и чуть не упала, с трудом удержав равновесие.       — Осторожно. — его голос прозвучал неожиданно тихо, без единой нотки упрёка. Он инстинктивно сделал шаг к ней, рука сама потянулась, чтобы поддержать, но он заставил себя остановиться, сжав пальцы в кулак. Прикосновение к ней сейчас казалось ему кощунством.       — Ничего, — буркнула она, не глядя. Голос её был глухим от усталости, — Просто ноги не слушаются.       Они дошли до своего дома и замерли под протекающим козырьком. Дождь барабанил по железной крыше, заполняя тягостное молчание. Обычно они молча расходились по своим этажам. Сегодня что-то тяжёлое висело в воздухе.       — Юна, — имя сорвалось с его губ само собой, тихо и хрипло. Она медленно обернулась, подняв на него усталые, потухшие глаза, в которых читалась та же боль, что съедала и его, — Это... я...       Он не мог закончить. «Это я виноват?» Но это была правда лишь отчасти. «Это он не должен был ослушаться?» Звучало как оправдание.       Слова застревали в горле комом вины и беспомощности.       Она смотрела на него, и в её глазах не было упрёка. Была лишь усталая, разделённая боль.       — Он сделал свой выбор. — тихо выдохнула Юна. Её голос был почти шёпотом, едва слышным под стуком дождя, — Мы все его сделали. Я... Я могла бы быть быстрее. Ты мог бы приказать иначе. Он мог бы послушаться. Мог бы... — она горько усмехнулась, — Бесполезное слово.       И в этот момент, глядя на её уставшее, испачканное грязью и скорбью лицо, на эту дурацкую растрёпанную рыжую чёлку, на капли дождя, стекавшие по её лицу словно слёзы. Какаши вдруг почувствовал нечто, от чего кровь бросилась к щекам, а потом отхлынула, оставив ледяную пустоту.       Нечто, от чего дыхание перехватило. Это не было просто тяжёлым признанием вины или сочувствием. Это было что-то острое, что-то глубокое и тёплое. Пугающе абсурдное. Дикое, животное желание не просто прожить эту боль, а разделить. Притянуть к себе и заслонить её от всего этого ужаса, от всей боли. Защитить и чувствовать, как бьётся её сердце — такое же израненное, как его собственное.       НЕТ.       Мысль ударила его с такой силой, что он почувствовал её физически. Это было невозможно. Неправильно. Слабость. Он отпрянул, наткнувшись спиной на дверь, его пальцы судорожно сжались.       Что это? Бред? Усталость? — его ум лихорадочно искал логичное объяснение. Последствия стресса. Выброс адреналина. Ничего более.       — Какаши? — Юна нахмурилась, заметив его бледность и странный, отстранённый взгляд, — Ты в порядке? Выглядишь...       — Устал, — он резко, почти грубо перебил её, голос прозвучал чужим.       Он взлетел на свой этаж, вставляя ключ в замок с такой силой, что тот скрежетал. Никаких чувств. Только долг. Только контроль.       — Спокойной ночи. — бросил он проходящей мимо Аюне.       Какаши ввалился в свою квартиру, захлопнув дверь и прислонился к ней спиной, стараясь заглушить бешеный стук сердца силой воли.       Глупость. Предательство. Он мёртв, а ты... А ты думаешь о чём-то таком? — он мысленно рычал на себя, сдирая с себя мокрый плащ.       Она — ниндзя. Напарник. Ничего больше. Никогда.       Он не позволит этому случиться. Не позволит этой слабости пустить корни. Он видел, к чему ведут чувства. К боли. К потере. К трупам под ногами.       Хатаке лёг в постель, сжав веки, пытаясь вызвать в памяти образы павших товарищей: Обито, Рин, сэнсэя Минато. Их лица должны были стать щитом. Напоминанием о цене привязанности.       Но сквозь пелену воли упрямо проступало другое лицо — уставшее, с растрёпанными волосами и глазами, полными той же боли, что и у него. И то тёплое, щемящее чувство в груди, которое он так яростно отрицал, не уходило. Оно оставалось — тихое, непокорное и пугающе живое.       А этажом выше Юна, уже высохшая и переодетая, стояла у своего окна. Она думала не об Акире, а о резком, почти испуганном отпоре Какаши. И в глубине души, под грузом вины, шевельнулось смутное понимание. Стена между ними дала трещину. Но то, что пробивалось сквозь неё, пугало её намного сильнее любого врага.

***

      Однако суровая реальность жизни шиноби не оставляла места для долгого траура.       Всего через три дня после того, как имя Акиры было высечено на холодном граните, деревня потребовала своего.       Это было действительно худшее время для бумажной волокиты, но бюрократия Конохи, безразличная к разбитым сердцам и дрожащим рукам, работала по расписанию. Им пришлось сменить ночную прохладу и блеск стали на душный воздух архива, где вместо врагов их ждали бесконечные бумажки.       Коноха. Комната отчёта АНБУ.       Комната напоминала склеп. Душный, неподвижный воздух, пропахший пылью старых свитков и чернилами. Свет одного тусклого светильника освещал два стола, заваленных кипами бумаг.       Шёл ежегодный кошмар под названием «День полной отчётности», когда даже самые матёрые оперативники должны были отчитаться за каждую потраченную канцелярскую скрепку.       Какаши сидел за своим столом, пытаясь, с убийственной сосредоточенностью, вчитываться в отчёт о расходе сюрикенов за прошлый квартал. Но его мозг отказывался сотрудничать. Всё потому, что в метре от него, за своим столом, сидела Юна. Её рыжий беспорядок был собран в небрежный пучок и заколот карандашом, из которого выбивались непослушные волнистые пряди.       В священной тишине отчётного дня, нарушаемой только скрипом ручек, Аюна что-то напевала себе под нос. Какаши старался не смотреть в её сторону, но его внимание, натренированное годами, предательски фиксировало каждое её движение.       Вот она, задумавшись над очередным пунктом, закусила кончик ногтя. Какаши замер, его взгляд невольно зацепился за то, как её губы касаются пальца, и в голове всплыл вкус того самого персика на балконе.       Какаши с силой ткнул пером в бумагу, пытаясь заставить себя сосредоточиться. Расход кунаев... сорок семь штук... Из них три утеряны в ходе...       — М-м..м-м-м... — донёсся её напев.       ...в ходе миссии у границы...       Затем девушка, видимо, утомившись сидеть в одной позе, потянулась в попытке расслабить спину. Она сцепила пальцы в замок и вывернула их над головой, при этом её форменная майка слегка задралась, обнажая полоску кожи на талии.       Но самым страшным испытанием стал её «метод концентрации». Она, увлечённо чертя что-то на полях, высунула кончик языка. Это было так по-детски и одновременно так... Какаши не мог подобрать слова.       Его мозг, способный анализировать сложнейшие дзюцу за доли секунды, просто завис. Он смотрел, как прядь рыжих волос выбилась из её небрежного пучка и теперь щекотала ей щеку, а она лишь смешно морщила нос, не замечая этого.       Это просто биологическая реакция на замкнутое пространство, — лихорадочно убеждал он себя, чувствуя, как по шее разливается предательское тепло.       — Какаши, а как пишется «конфискация»? С одной «ф» или с двумя? — её голос прозвучал неожиданно громко.       Он вздрогнул, как от удара током, и перо оставило на отчёте большую кляксу.       — С... С одной, — выдавил он, не поднимая головы, чувствуя, как по шее разливается предательское тепло. Глупо. Это глупо. Она просто спрашивает.       — Спасибо! — она весело чиркала в бланке, — А то я всегда путаю. Как это слово вообще умещается в одном предложении...       Он пытался вернуться к работе, но теперь чувствовал каждое её движение. Скрежет её стула. Шуршание переворачиваемой страницы. Лёгкий вздох. Его собственное сердце принялось колотиться с поразительной скоростью, как будто он бежал марафон, а не заполнял бумажки.       Это неловкость. Просто неловкость из-за вчерашнего. Ничего больше. Абсолютно ничего, — яростно твердил он себе, сжимая перо так, что подушечки пальцев белели.       Внезапно Юна поднялась и направилась к его столу.       — У тебя есть чёрная ручка? Моя закончилась. — она уже протянула руку, чтобы взять её с его стола и пальцы девушки случайно коснулись его руки.       Какаши дёрнулся так, будто его ударили раскалённым железом. Рука сама отпрянула, опрокинув стаканчик с водой. Жидкость залила полстола, его брюки и драгоценные отчёты.       — Ой! Прости! — испуганно воскликнула Юна, отскакивая.       — НИЧЕГО! — рявкнул он, вскакивая со стула с такой скоростью, что тот с грохотом упал назад.       Его лицо пылало под тканевой маской таким ярким румянцем, что его было видно даже при тусклом свете.       — Всё в порядке! Абсолютно! Просто вода! Ничего страшного!       Он начал лихорадочно хватать промокшие бумаги, тряся ими и разбрызгивая воду ещё больше.       — Дай, я помогу! — она сделала шаг вперёд, протягивая руку к салфеткам.       — НЕТ! — он почти закричал, отшатываясь от неё, как от заразной болезни, — Я сам! Всё под контролем! Сиди! Работай!       Юна замерла с широко раскрытыми глазами, глядя на него, как на сумасшедшего. Он же, глубоко дыша, пытался вытереть лужу со стола мокрыми отчётами, только усугубляя ситуацию.       Паника. Это приступ паники из-за дедлайна. Или отравление чернильными парами. Да, точно. Никакого другого объяснения, — мозг лихорадочно искал логичные оправдания его идиотскому поведению.       — Ты... Уверен, что тебе не нужна помощь? — осторожно повторила Юна.       — Абсолютно! Сто процентов! — он выдавил из себя что-то вроде улыбки, которая больше походила на оскал, — Всё отлично!       Он продолжил своё хаотичное протирание, стараясь не смотреть на неё.       Юна, пожав плечами, вернулась на своё место. Несколько минут она молча наблюдала за его увлекательной, но абсолютно бестолковой борьбой с водой и бумагой, а потом не выдержала.       — Знаешь, — начала она, — Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты краснеешь и нервничаешь из-за меня.       Какаши застыл с мокрым, растрёпанным отчётом в руках. Весь его внутренний диалог, всё яростное отрицание рухнуло в одно мгновение. Он медленно поднял на неё яростный взгляд, и его уши стали пунцово-алыми.       — ЧТОО? — его голос сорвался на самый неприличный децибел, — Это... Это самое нелепое, что я когда-либо слышал! У меня аллергия!... На пыль! От старых бумаг! И сквозняк! — он ткнул пальцем в закрытое наглухо окно.       Юна приподняла бровь.       — Ну-у-у... Ла-адно, сквозняк так сквозняк. — девушка кивнула с преувеличенной серьёзностью, — Очень опасная вещь.       Он хотел что-то ответить, что-то язвительное и колкое, но смог лишь издать бессвязный хриплый звук. Какаши с силой швырнул мокрый отчёт в мусорное ведро и, бормоча что-то невнятное про «срочное донесение командованию», буквально выбежал из комнаты, оставив после себя лужу, беспорядок и крайне озадаченную Аюну.       Она посмотрела на захлопнувшуюся дверь, потом на его промокший стол, и почесала затылок.       — Сквозняк, — повторила она про себя, возвращаясь к своим бумагам, — Ага, как же, дурак.