Молния и тень

Март был, на удивление, тёплым. Ещё неделю назад деревня утопала в слякоти, а теперь, словно по мановению волшебной палочки, всё изменилось. Снег сошёл почти полностью, оставив после себя лишь упрямые островки серого наста в тени домов. Воздух наполнился особенной, дурманящей свежестью, которая бывает только в первые по-настоящему тёплые дни. На ветках вишен, что росли вдоль главной улицы, уже распустились первые цветы. Старики на лавочках оживлённо обсуждали, когда ждать полного цветения, и сходились во мнении, что Ханами в этом году будет ранним. Две недели тревожного затишья, когда каждый день мог стать последним мирным днём. Но война не пришла. Сначала все ждали, со дня на день, с часа на час. Люди на улицах говорили шёпотом, патрули усилили, в штабе АНБУ не гас свет с ночи до утра. Но неделя сменялась неделей, а граница молчала. Разведка доносила о передвижениях в глубине Страны Снега, о строительстве дорог и складов, но никаких активных действий противник не предпринимал. И постепенно жизнь вошла в своё русло. Конечно, напряжение никуда не делось, оно просто ушло вглубь, спряталось за маской обыденности. Люди продолжали работать, влюбляться и ссориться. Дети бегали в академию, торговцы завозили товары, а по вечерам из окон всё так же пахло домашней едой. Война словно замерла в ожидании. Или, может быть, это Коноха замерла в ожидании войны. В маленькой квартире на третьем этаже старого дома сегодня пахло мандаринами. Кислый, цитрусовый запах заполнял собой пространство с бешеной скоростью. Виновник считал, что это лучше, чем постоянный запах горелой еды. Саске в последнее время проводил здесь едва ли не больше времени, чем у себя дома. Юна сидела на полу, скрестив ноги, и сражалась с клубком тёмно-синей пряжи. Битва была неравной. Спицы то и дело выскальзывали из пальцев, нитка путалась, а результат всё больше напоминал не шарф, а удава, проглотившего кролика. — Он будет ему до пят, если ты не прекратишь, — лениво протянул Саске, свернувшийся калачиком на подушке в углу. В его голосе было привычное, почти профессиональное презрение ко всему. Но чёрные глаза, цепкие и внимательные, следили за каждым движением спиц с таким интересом, что вся его напускная скука рассыпалась в прах. — Или это новый стиль — шарф-плащ для маскировки? — добавил он, пряча улыбку в воротник кофты. — Кто вообще дарит шарф на Ханами? Юна замерла на мгновение, спицы остановились. Потом она с новой яростью набросилась на вязание. — Молчи и ешь свой мандарин, — буркнула она, стараясь, чтобы голос звучал сердито. Не вышло. Уголки губ предательски дрогнули. Она ненавидела, когда Саске вот так дразнил её. Нет, он не смеялся вслух — это было бы слишком просто. Саске умел дразнить по-другому. Этот его взгляд, спокойный, чуть прищуренный, с лёгкой усмешкой, он говорил больше любых слов. Мальчик смотрел так, будто уже знал всё наперёд, будто видел её насквозь, прямо до самых потаённых мыслей, которые она сама себе боялась признать. И хуже всего было то, что он действительно видел. Этот мелкий засранец замечал то, что другие пропускали мимо глаз. Как она краснеет, говоря о соседе. Как её рука тянется поправить волосы, если вдруг разговор заходит о Какаши. Как она замирает на секунду, прислушиваясь, не скрипнула ли дверь этажом ниже. Откуда в восьмилетке столько проницательности? — думала она иногда. — Это же просто ненормально. — Это не на праздник, — добавила Юна, пытаясь распутать нитку. — Время сейчас... Ну, ты знаешь, тревожное. А длинный шарф — долгая жизнь. Или это про дружбу? — она задумалась, наморщив лоб. — Я уже забыла. Саске смерил её долгим, оценивающим взглядом. — Это про то, чтобы не запутаться и не сломать шею, — наконец изрёк он с видом умудрённого жизнью старца. Пальцы очистили оранжевую кожуру. Сок брызнул, липкий и холодный, оставляя крошечные пахучие капли. — Ты уже позвала его? — спросил мальчик, отправляя дольку в рот. В комнате стало тихо, а где-то внизу, едва слышно играла музыка. — Нет, — наконец выдохнула Юна. — Но я попробую. Если, конечно, он не решит встретить Ханами в одиночестве. Знаешь же его, общество людей он не жалует, а толпу вообще не переносит. Саске хмыкнул. Дожевал мандарин, облизал пальцы и только потом сказал: — Он согласится. В его голосе было столько уверенности, что Юна даже удивилась. — С чего ты взял? — Он стал другим, — просто ответил Саске. Юна посмотрела на него. Сердце сделало резкий толчок. Он заметил. Конечно, заметил. Он вообще замечает гораздо больше, чем показывает. — Да? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — А какой он был до? Саске задумался. На мгновение его лицо, ещё такое детское, стало почти взрослым. — Холоднее, — сказал он, наконец. — Тише. Как будто постоянно спал с открытыми глазами. Смотрит на тебя и не видит. Или видит, но ему всё равно. — Он вытер пальцы об штаны. — А теперь... Ну, иногда он даже смешной. Когда не думает, что на него смотрят. Юна не нашла, что ответить. Только слегка улыбнулась, глядя на свои руки, сжимающие спицы. — Иди уже, — вздохнул Саске, вставая с подушки. Он потянулся, хрустнув пальцами, и направился к выходу. — А то провяжешь ещё пару рядов, и твой Какаши будет ходить с удавкой на шее. — Это не удавка! — возмутилась Юна ему вслед. — И он не мой! — Ага, — донёсся уже из коридора голос Саске. — Как же. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в квартире снова стало тихо. Аюна посмотрела на шарф и медленно перевела взгляд на окно, за которым распустились розовые цветы на старой вишне. Он согласится? Она закрыла глаза и позволила себе на секунду представить, как это будет: они идут по аллее, усыпанной лепестками сакуры. Он рядом, так близко, что можно коснуться. Она сжимает в руках этот дурацкий, кривой шарф. Какаши наклоняется к ней, и сердце колотится где-то в горле...иии... — Дура, — прошептала она вслух, ударив себя по щекам. — О чём ты думаешь?! На улице весело чирикали птицы. Весна кричала о своём приходе, и даже война, затаившаяся где-то за горизонтом, не могла помешать этому. Пока не могла.

***

Аюна стояла перед дверью квартиры этажом ниже и проклинала себя за то, что не продумала план отступления. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавалось глухим стуком в кончиках пальцев. Она переступила с ноги на ногу, и половица предательски скрипнула. Чёрт! Девушка замерла, прислушиваясь. Тишина. Может, не услышал? Или услышал и теперь ржёт там, за дверью, представляя, как она тут мнётся? Она подняла руку, чтобы постучать, но опять опустила. Что я ему скажу? «Пойдём на Ханами»? А если он спросит, зачем? А если откажется? А если согласится, что тогда? Мы будем гулять, и я буду молчать как рыба, потому что рядом с ним слова куда-то исчезают... Шарф в сумке словно нагрелся, напоминая о себе. Тëмно-синее нечто, которое на свету ещё можно было принять за стилизованный аксессуар, а в тени за трофей после схватки с осьминогом. Она впопыхах затолкала его в сумку, даже не обратив внимания, что наружу торчал небольшой кусок. Аюна представила, как она достаёт это кривое, дырявое чудовище и протягивает ему. Какаши смотрит на шарф, потом на неё, и в его глазах тот самый прищур, за которым никогда не поймёшь, шутит он или серьёзен. Зачем я вообще это сделала? Кто меня заставлял? Она снова подняла руку. — Ты трусиха, — прошептала она себе под нос. — Саске вон вообще ребёнок, и то смелее. Мысль о Саске почему-то не придала уверенности. Наоборот, захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, на лестничной клетке. Он согласится. Он согласится. Он... — Если ты сейчас не постучишь, я открою сам и сделаю вид, что ты меня разбудила. Голос Какаши раздался из-за двери так неожиданно, что Аюна подпрыгнула на месте. Судя по интонации, он стоял прямо у двери и, кажется, ухмылялся. Зараза. И почему он всегда такой? То молчит днями, то вдруг выдаёт что-то... А иногда смотрит так, будто я для него весь мир, а через минуту уже уткнулся в книгу и меня не существует. Я никогда не знаю, что у него в голове. — Я не собиралась стучать! — выпалила она. — Я просто... проверяла, как твоя дверь прикреплена к косяку. На предмет сейсмостойкости. Пауза. Дверь открылась. Какаши стоял на пороге в лёгкой, широкой футболке, с взъерошенными волосами и книгой в одной руке. У его лица было такое выражение, будто только что выиграл спор с самим собой. — Сейсмостойкость, значит, — протянул он, лениво облокачиваясь на косяк. — И какие выводы? — Дверь держится. Поздравляю. — Спасибо. Буду спать спокойно. Она замялась, переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, тут такое дело... — начала она, глядя куда-то в его ноги. — Сегодня же Ханами. Ну, праздник там, сакура цветёт, все гуляют... — Я в курсе, что такое Ханами, — перебил он. — Я вообще очень образованный. — Я заметила, — фыркнула Юна. — И вот я подумала... может, сходим? В смысле, если ты не занят. А то у тебя там дела, наверное, не хочется отвлекать... Она тараторила и мысленно ругала себя за это. Но остановиться не могла. — "Райские игры. Том три", — любезно сообщил Какаши, демонстрируя обложку. — Очень увлекательно. Там глава про то, как не умереть от скуки на празднике цветов. Аюна моргнула. — Ты... издеваешься надо мной? — Немного, — честно признался Какаши. — Но это потому, что ты очень забавно краснеешь. Девушка почувствовала, как щёки действительно начинают гореть, и захотела провалиться сквозь лестничный пролёт прямо на первый этаж. — Какаши! — Ладно-ладно, — он захлопнул книгу и сунул её под мышку. — Пошли. А то ещё передумаешь, и мне придётся весь вечер слушать, как ты ворчишь себе под нос. — Я не ворчу! — Ты скрипишь половицами. Это хуже. Она хотела возмутиться, но он уже проскользнул мимо неё к лестнице, ведущей на улицу, и бросил через плечо: — Что у тебя там из сумки вылезет? Выглядит как что-то живое. — ОТВЕРНИСЬ! — заорала она ему вслед. — ИДИ ДАЛЬШЕ! — Иду-иду, — донёсся снизу его смех.

***

Главная улица Конохи утопала в розовом цвету. Сакура в этом году действительно расцвела рано, видимо, природа решила подарить деревне праздник перед тем, как обрушить на неё все мыслимые беды. Лепестки кружились в воздухе, оседали на крышах, на головах прохожих, на разложенных прямо на траве пледах, где семьи и компании уже устроили импровизированные пикники. Воздух был тёплым и пьянящим, пахло цветами, рисовыми колобками и сладким саке. Где-то играла музыка, дети с визгом носились между стволами, а старики чинно раскладывали на циновках домашнюю еду. — Людно, — заметил Какаши, оглядывая толпу с таким видом, будто перед ним выстроилась вражеская армия. — Ты же не собираешься сбежать? — подозрительно прищурилась Аюна. — Уже поздно, — философски заметил он. — Я сдался у двери. Они медленно двинулись вдоль аллеи. Какаши шёл рядом, так близко, чтобы их плечи почти касались, но достаточно далеко, чтобы это можно было списать на случайность. Аюна сжимала лямку сумки, где лежал шарф, и молилась, чтобы Какаши его не выбросил. — Знаешь, я ожидал, что ты будешь таскать меня по лавкам с безделушками, — лениво заметил юноша. — Или заставишь, есть сладкую вату. — Вообще-то я не планировала, — задумалась она. — Но раз ты сам предложил... — Я не предлагал. Я просто сказал. — Одно и то же. Он усмехнулся, но не стал спорить. Они прошли мимо группы детей, которые пытались забраться на вишню, чтобы потрясти ветки и устроить искусственный снегопад из лепестков. Какаши проводил их долгим взглядом. — Напоминает кого-то, — заметил он. — Кого? — Тебя в детстве. Только ты, не на дерево лезла, а в тени пряталась, чтобы потом выпрыгнуть и напугать прохожих. — Это эффективный метод тренировки, — надулась Аюна. — И вообще, откуда ты знаешь, какая я была в детстве? — Мы живём в одном доме, — он покосился на неё. — Судя по тому, какая ты сейчас, в детстве ты была просто катастрофой. — Хатаке! — Что? Это комплимент. Аюна не нашла, что ответить, и просто толкнула его плечом. Он качнулся, растягивая белоснежную улыбку. По обе стороны аллеи теснились яркие лотки, украшенные бумажными фонариками и гирляндами из цветов. Чего тут только не было! Старик с морщинистым лицом продавал деревянные фигурки зверей, так искусно вырезанные, что казалось, вот-вот оживут и убегут в толпу. Рядом женщина в пёстром кимоно раскладывала расписные веера, с журавлями и сакурой, они трепетали на ветру, как живые птицы. Дальше манил запах сладкой ваты. Розовые, голубые, жёлтые облака на палочках, от которых у детей загорались глаза. Тут же жарили данго, поливая рисовые шарики густым сладким соусом, и аромат смешивался с запахом цветов и праздничной суеты. Аюна засмотрелась на лоток с украшениями, дешёвые браслетики, яркие заколки, смешные брошки в виде зверушек. Хотелось остановиться и разглядывать каждую мелочь. Они уже почти дошли до конца аллеи, когда девушка заметила знакомую фигуру. Ирука стоял у лотка со сладкой ватой, улыбаясь продавщице, и выглядел так, будто сошёл с картинки «идеальный молодой человек». — О, Юна! — его лицо расцвело, когда он заметил её. — Какая встреча! Тоже на праздник пришла? — Привет, Ирука, — улыбнулась она. — Да вот, решили проветриться. — Отлично! — он шагнул ближе и, не спрашивая разрешения, взял её за локоть. — Ты знаешь, я как раз искал компанию! Тут такая вкусная вата, ты просто посмотри на это! Тебе надо попробовать... Аюна почувствовала, как воздух рядом с ней стал чуть холоднее. Какаши стоял в двух шагах, руки в карманах, и смотрел на Ируку с выражением, которое могло означать всё что угодно — от лёгкой скуки до желания сломать ему шею. — Ирука, я пришла с Какаши, — указала она, надеясь, что это смягчит атмосферу. — А, да, привет, — Ирука коротко кивнул в сторону Хатаке. — Рад видеть. Юна, ты не представляешь, они тут делают фигурки! Я специально для тебя взял, зная, как ты любишь... Он потянул её к лотку, и его пальцы чуть дольше задержались на её локте. Совсем чуть-чуть. Этот его жест, задержавшийся дольше, чем позволено. Этот взгляд, которым он на неё смотрит, будто у него есть на неё права. Какаши почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Он сжал зубы и заставил себя дышать. Спокойно. — Мы вообще-то спешим, — вмешался он, и голос его звучал на удивление ровно. — Фейерверк скоро. — Фейерверк? — Ирука удивился. — Так ещё часа два до него. Успеете. — Длинные очереди, — кратко пояснил Какаши. — Какие очереди? Мы в деревне... — Предпраздничные. Ирука посмотрел на него с лёгким недоумением, но, видимо, решил не спорить. — Ладно, — вздохнул он и повернулся к Аюне. — Тогда как-нибудь в другой раз. — Обязательно, — пообещала она. Какаши уже тянул её за руку в сторону, где, по его мнению, должны были быть эти самые несуществующие очереди. — Чего ты такой грубый? — прошипела Аюна, когда они отошли на достаточное расстояние. — Я? Грубый? — он изобразил удивление. — Я был сама вежливость. Сказал, что мы спешим. Мы и правда спешим. — На фейерверк, который через два часа? — Я люблю приходить заранее, — невозмутимо ответил Какаши. — Выбирать лучшие места. — Ага, — Аюна едва не закатила глаза. Какаши покосился, но ничего не сказал. Только чуть крепче сжал её руку. Они нашли тихое место на небольшом холме за главной аллеей. Отсюда была видна вся деревня, утопающая в розовой дымке, и небо, которое начинало потихоньку темнеть, готовясь к фейерверку. — Отличный выбор, — признала Аюна, садясь на траву. — Как ты узнал про это место? — Я много чего знаю, — Какаши устроился рядом. — Например, я знаю, что вон там, — он махнул рукой в сторону центра, — сейчас толпа народу, а здесь никого. — Гениально. — Стараюсь. Они сидели молча, глядя на закат. Лепестки сакуры падали на них, застревали в волосах и оседали на плечах. Где-то далеко слышалась музыка и смех, но здесь, на холме, было тихо и спокойно. — Какаши, — вдруг сказала Аюна. — М? — Спасибо, что пошёл со мной. Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Ты думаешь, я мог отказаться? — спросил он. — Ну... мало ли. Ты же не любишь толпу. — Я не люблю толпу, — согласился он. — Но я люблю... — он запнулся, подбирая слово. — Определённую компанию. У Аюны внутри всё перевернулось. Он сказал "люблю"? Нет, не то. Или то? Она хотела что-то ответить, но вдруг заметила, что он смотрит на неё как-то иначе, более серьёзно. — Юна, я... — КАКАШИ! МОЙ ВЕЧНЫЙ СОПЕРНИК! Голос Гая разорвал тишину так внезапно, что Аюна подпрыгнула, а Какаши, кажется, мысленно попрощался со всеми богами разом. Он закрыл глаза и на секунду позволил себе представить, как использует ниндзюцу не по назначению. Почему? Почему именно сейчас?! Я тут, может быть, впервые в жизни собираюсь с духом, чтобы сказать ей... А этот жёлудь рушит все надежды! — Гай... — выдохнул он, будто это было ругательство. Майто Гай вылетел из кустов в своём зелёном трико, сияя улыбкой, которая могла осветить половину Конохи. Хатаке открыл глаза, посмотрел на Гая и вдруг отчётливо понял: если он сейчас не выплеснет эту ярость, она сожрёт его изнутри. — Я ТАК И ЗНАЛ, ЧТО НАЙДУ ТЕБЯ ЗДЕСЬ! — заорал Майто. — ТИХОЕ МЕСТО, ПРЕКРАСНЫЙ ВИД! ИДЕАЛЬНО ДЛЯ НАШЕГО НОВОГО СОСТЯЗАНИЯ! — Гай, мы просто сидим, — процедил Какаши сквозь зубы. — ПРОСТО СИДИТЕ? — он выглядел так, будто ему сообщили о конце света. — НЕТ! НЕЛЬЗЯ ПРОСТО СИДЕТЬ В ТАКОЙ ДЕНЬ! ЭТО ДЕНЬ, КОГДА НАША ЮНОСТЬ ДОЛЖНА ПЫЛАТЬ ЯРЧЕ, ЧЕМ ЛЕПЕСТКИ САКУРЫ! — Гай, пожалуйста, просто... — Я БРОСАЮ ТЕБЕ ВЫЗОВ! — юноша эффектно выбросил вперёд руку. — КАМЕНЬ-НОЖНИЦЫ-БУМАГА! ЛУЧШИЙ ИЗ ТРЁХ! ПРОИГРАВШИЙ ДОЛЖЕН ПРОБЕЖАТЬ ВОКРУГ ДЕРЕВНИ СТО РАЗ! Какаши злобно смотрел на Гая. Аюна увидела, как дёргается его глаз. — Я сейчас занят. — ТЫ ВСЕГДА ЗАНЯТ УКЛОНЕНИЕМ ОТ ВЫЗОВОВ! — Майто не унимался. — НО СЕГОДНЯ Я НЕ ОТСТУПЛЮ! ЭТО БУДЕТ БИТВА ВЕКА! БИТВА, О КОТОРОЙ БУДУТ СЛОГАТЬ ЛЕГЕНДЫ ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЕ! Аюна закусила губу, чтобы не рассмеяться. Какаши сидел с каменным лицом, но она видела, как его рука сжимается в кулак. — Хорошо, — вдруг сказал он, резко вставая. — Давай. Гай просиял. Через три секунды он уже стоял с разинутым ртом, глядя на свою проигравшую руку. — Как...? — простонал он. — Ещё две, — холодно сказал Какаши. Ещё через шесть секунд счёт был три:ноль. Гай стоял на коленях, глядя на свою ладонь с выражением глубочайшей трагедии. — Моя юность... она не выдержала этого удара... — пробормотал он. — Сто кругов, — напомнил Какаши. — Не забудь. Гай поднял на него глаза, полные слёз и восхищения. — ТЫ ВЕЛИК, КАКАШИ! Я ПРОИГРАЛ, НО Я ВЕРНУСЬ! НАША БОРЬБА БУДЕТ ВЕЧНОЙ! Он вскочил, сверкнул улыбкой и крикнул: — ПРОЩАЙ, ЮНА! ПРОЩАЙ, КАКАШИ! И исчез в кустах так же внезапно, как появился. Тишина. — Какаши... — осторожно начала Аюна. — Если он сейчас вернётся, я разобью ему нос, — предупредил Какаши. — Кажется… — задумчиво протянула она, — Он убежал. Какаши выдохнул и снова сел рядом. Аюна заметила, что его уши слегка покраснели, то ли от злости, то ли от смущения, то ли от того, что их прервали в самый неподходящий момент. — Ты хотел что-то сказать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал невинно. Он посмотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Потом вдруг его взгляд упал на её сумку, из которой торчал край тёмно-синей пряжи. — Ты не расскажешь мне что это? — спросил он. — Что? — Аюна проследила за его взглядом и почувствовала, как краска заливает лицо. — А, это... ерунда... — Не похоже на ерунду, — заметил Какаши. — Похоже на что-то, что ты пыталась спрятать. — Я не пыталась спрятать! — возмутилась она. — Просто... ну... это... Она замолчала, понимая, что деваться некуда. Рывком вытащила шарф из сумки и сунула ему в руки. — Вот. Держи. Это тебе. Какаши уставился на тёмно-синее нечто в своих руках. Оно было длинным, кривым, с торчащими в разные стороны нитками и парой дырок, которые Аюна так и не смогла заштопать. — Что это? — Шарф. Только не смейся, — предупредила она. — Я знаю, что он кривой, и дырявый, и вообще уродливый. Но там, на границе холодно, и ты вечно ходишь с голой шеей, как ненормальный. У меня просто было свободное время, и я где-то прочитала, что длинный шарф — это к долгой жизни, или к дружбе, я уже не помню, но в любом случае... — Юна. — ...это не на праздник, это просто так, ну, знаешь, чтобы было, а ты, если не хочешь, можешь не носить, я пойму... — Юна! — он легонько тряхнул её за плечо. Она замолчала, глядя на него испуганными глазами. Какаши посмотрел на шарф. Потом на неё. Потом опять на шарф. И расхохотался. Он смеялся в голос, громко, искренне, запрокинув голову, и Аюна впервые видела его таким. — Ты чего ржёшь? — сбитая с толку спросила она. — Я старалась! — Прости, я знаю... — выдохнул он, успокаиваясь. — Я знаю, Юна. Он аккуратно, почти благоговейно, развернул шарф и надел его на шею. Тёмно-синее чудище смотрелось на нём до смешного нелепо, слишком длинное, кривое, с дырой на самом видном месте. — Спасибо, — сказал Какаши тихо. И вдруг наклонился и поцеловал её в лоб. Аюна замерла. Весь мир вокруг перестал существовать. Пропало всё, пропал закат, пропала деревня, пропал даже дурацкий шарф. Осталось только это прикосновение. Лёгкое. Тёплое. Такое нежное... В голове пронеслось миллион мыслей одновременно: Он меня поцеловал. Нет, не поцеловал...Чмокнул. В лоб. Это считается? Это вообще что? Дружеский жест? Это как дружеский чмок или как "ты мне нравишься, но я пока не готов"? Нет, друзья так не делают. Или делают? Я не знаю! А может, он просто промахнулся? Юна почувствовала, как где-то в животе зарождается истерический смех. Промахнулся. Точно. Целился в губы, а попал в лоб. С его-то меткостью? Он же из любой позы в десятку попадает, а тут лоб. Или это такая сложная техника уклонения от ответственности? ГОСПОДИ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?! МОЁ СЕРДЦЕ СЕЙЧАС ВЫПРЫГНЕТ! НАДО ЧТО-ТО СКАЗАТЬ! НО ЧТО?! Я ЗАБЫЛА ВСЕ СЛОВА! — Пойдём домой, — тихо сказал Какаши, отстраняясь. Аюна кивнула, не в силах произнести ни звука. Он протянул ей руку. Девушка взялась, и её пальцы дрожали так, что, кажется, Хатаке получил вибромассаж. С холма, вся деревня была, как на ладони. Над ней уже горели огни, а в небе, расцветал фейерверк, но подростки его даже не заметили. Потому что у каждого из них сейчас был свой собственный салют внутри. Они шли домой в мирном молчании, и в голове у Аюны всё ещё кружились лепестки сакуры вперемешку с искрами от фейерверка и этим поцелуем в лоб. Иногда их взгляды встречались и оба сразу отводили глаза, делая вид, что засмотрелись то на фонари, то на ночное небо, то на кошку, перебегающую дорогу. Но лёгкая улыбка, прячущаяся в уголках губ, выдавала обоих. Какаши нёс её сумку, перекинув через плечо, и этот простой жест почему-то казался более интимным, чем всё, что случилось за вечер. Тёмно-синий шарф болтался у него на шее, кривой и дырявый. Юна то и дело ловила себя на том, что улыбается, глядя на это творение. — Если ты продолжишь так смотреть, я подумаю, что ты хочешь его отобрать. — Ещё чего, — фыркнула она. — Просто пытаюсь понять, как ты умудряешься даже в таком виде выглядеть... — она запнулась. — Нормально. — Нормально? — он приподнял бровь. — Это всё, на что я могу рассчитывать? — Заткнись и радуйся. Он засмеялся, тихо, почти про себя. Они остановились у двери его квартиры. В полумраке лестничной клетки глаза Хатаке блестели странным огоньком. Аюна уже собралась подниматься к себе, как вдруг Какаши сказал: — Зайдёшь? — его голос звучал чуть хрипловато. — Чай, правда, только пакетированный. Юна замерла на ступеньке, сердце сделало кувырок. — Я не готова второй раз слушать твои рассуждения о том, почему «Райские игры» — это высокая литература. — усмехнулась она. — Мне полагается гонорар за моральный ущерб. — Сегодня обещаю молчать, — он приложил руку к сердцу. — Как великодушно. — Юна закатила глаза и шагнула за ним в квартиру. В гостях у Какаши она бывала часто, но каждый раз ощущался по-особенному. Вот и сейчас всё чувствовалось иначе. Может, из-за того, что на часах была уже ночь. Хатаке исчез на кухне, а девушка вышла на балкон. Маленький, заваленный книгами и какими-то бумажками, с единственной узкой скамейкой. С перил свисал забытый плащ, на полу валялся пустой стакан. Она улыбнулась. Здесь даже бардак был каким-то правильным. Через пару минут Какаши вышел с двумя кружками. — Держи. Честно говоря, чай так себе, но я добавил мёд, так что должно быть терпимо. — Выглядит неплохо, — усмехнулась Юна, принимая кружку. Они сидели на скамейке, плечом к плечу, глядя, как ночная Коноха мирно спит. А где-то там, за горизонтом, мир утопал в боли и страхе, но здесь, на этом балконе, всё это казалось чем-то нереальным, далёким, почти выдуманным. Праздник прошёл совсем не так, как я себе представляла, — размышляла Аюна, поглядывая на профиль Какаши. — Я думала, что мы будем гулять, болтать о ерунде. А вместо этого он... Я до сих пор не могу прийти в себя. Но я ни о чём не жалею. Потому что этот вечер был в миллион раз лучше, чем любая моя фантазия. Девушка смотрела, как ветер путает его серебристые волосы, как он хмурится, делая вид, что увлечён звёздами. Господи, ну почему он такой... — О чём думаешь? — спросил Какаши, не поворачивая головы. — О том, что ты дурак, — честно ответила Аюна. Он повернулся. В его глазах плескался такой неподдельный скептицизм, что она засмеялась. — Но я принимаю тебя и таким. — Я гений. А ты не завидуй. — Ладно, больше не буду. Какаши смотрел на её улыбку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Раз за разом, одно и то же чувство, будто сердце пытается выпрыгнуть из груди и лечь прямо в её ладони. Я опять не сказал. Опять промолчал. Сначала этот жёлудь в зелёном комбинезоне, потом шарф, а теперь мы сидим здесь, и слова застревают в горле... Он отвёл взгляд и уставился на ночное небо, усеянное мелкими, едва заметными звёздами. Нет. Они рвутся наружу. Я физически их чувствую. Но как сказать это так, чтобы не напугать? Чтобы она не сбежала? Где-то внизу хлопнула дверь, послышались шаги. Запоздалые гуляки расходились по домам, унося с собой остатки праздничного настроения. И снова стало тихо. Только дыхание и ветер, который мягко перебирал ветки деревьев за перилами. Чашка Какаши опустела, и он поставил её на пол, рядом со скамейкой. Аюна всё ещё держала свою в ладонях, хотя чай давно остыл. Девушка краем глаза заметила его движение и уже собралась спросить, не замёрз ли он, как вдруг Хатаке опустил голову ей на колени. — Какаши? — удивлённо выдохнула Юна. — Устал, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. Его ноги касались пола, согнутые в коленях, тело вытянулось вдоль скамьи, а голова уютно устроилась на бёдрах девушки. Такая тёплая тяжесть, от которой по коже побежали мурашки. Аюна замерла, будто боялась спугнуть кота, который неожиданно решил на неё прилечь. Она даже дышать старалась тише, чтобы не разрушить этот момент. Рука сама опустилась ему на голову. Пальцы осторожно коснулись серебристых волос, мягких, как шёлк. Она провела от виска к затылку, чувствуя, как парень расслабляется под её прикосновениями. — Так лучше, — сказал он тихо, опуская веки. Голос его звучал сонно, расслабленно, и от этого низкого, чуть хрипловатого тона у Юны в животе разлетались бабочки. Она смотрела на него сверху вниз, и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно. Ветер стих. Где-то далеко, за крышами домов, мяукнул кот. И в этой тишине мысли потекли сами собой — неспешно, тягуче, обволакивая сознание. Иногда я его не понимаю. Злой он или хороший? Но он молча положил руку мне на грудь, когда у меня в десятый раз не получились котлеты, а больно было именно там. Или так должно быть? Он никогда не говорит о том, что думает. Но я вижу это по его глазам. А может о чувствах не надо говорить? Может любовь — это что-то понятное только вам двоим? Она перебирала его волосы, чувствуя, как прохладные пряди скользят между пальцев. Я не знаю. Я боюсь, что мои чувства — это просто удобное оправдание. Я люблю или мне просто страшно? А может я всё усложняю? Может любовь — это не так сложно, не так редко, и это вообще не то, что я чувствую? И, что я тогда чувствую? Может я отношусь так ко всем? Кажется с ним должно быть просто хорошо. А мне бывает плохо. Это потому что мне с ним плохо или потому что я плохая? Юна смотрела на его расслабленное лицо и внутри разливалось что-то большое и тёплое. Всё так неоднозначно... А может однозначно? Аюна гладила его волосы снова и снова, пока время не потеряло всякий смысл. Она не знала, сколько прошло, минуты или часы. Но этот момент, застывший в лунном свете, хотелось продлить до бесконечности. Тем временем мысли Какаши были совсем о другом. Они были рваными, будто на грани паники. Разлетались, как испуганные птицы, стоило только попытаться ухватить одну. От ласковых прикосновений рук, перебирающих его волосы, хотелось просто закрыть глаза и раствориться в этом ощущении. Иногда мне кажется, что я схожу сума. Он чувствовал тепло её бёдер. Чувствовал, как её дыхание сбивается. Чувствовал каждое прикосновение, каждое движение её пальцев. Я…постоянно думаю о ней не так. Не по-дружески. Вот сейчас, я смотрю на её и думаю: а что, если бы я тогда поцеловал её по-настоящему? Мысль пришла неожиданно, заставив сделать глубокий вдох. Аюна пахла цветами, наверное, от сакуры, или это просто ветер принёс этот запах, смешав с ароматом ночи. Он смотрел, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Это завораживало, гипнотизировало, не давало отвести взгляд. Как хорошо, что ты не знаешь, о чём я думаю... Его собственные фантазии встали поперёк горла, мешая дышать. Они были такими яркими, такими откровенными, что хотелось провалиться сквозь землю прям здесь. Он представил, как притягивает её к себе. Как касается губами её губ, как она выдыхает, и это тот самый звук, который он слышал только в своих самых запретных снах. Прекрати. Какаши сжал зубы так, что челюсть свело. Она сидит здесь. Позволяет себя касаться. Доверяет тебе. Не смей всё портить. Но сознание не слушалось. Каждый сантиметр её тела, прижатый к нему, провоцировал новые образы. Чем больше он пытался не думать, тем ярче становились картинки. Я хочу её раздеть. Он зажмурил глаза, чтобы Аюна не заметила этот взгляд. Потому что, если бы она увидела, что творится у него в голове, то, наверняка, сбросила бы его на пол и больше никогда не подпустила так близко. Я хочу медленно снять эту дурацкую кофту, стянуть её с плеч. Увидеть, какая она под всей этой одеждой. Прикоснуться губами к её ключице, к шее, к... Я сейчас сознание потеряю. Он поджал нижнюю губу и нарочно сильно прикусил. Во рту расплылся металлический привкус. Единственный способ вернуться в реальность. Луна висела над крышами, холодная и равнодушная ко всему, что происходило внизу. Её свет заливал балкон, выхватывая из темноты корешки разбросанных книг. Ветер качал ветки старой вишни, и их тени плясали на стенах. Аюна смотрела на его длинные светлые ресницы, на то, как они отбрасывали на лицо дрожащие тени, на тонкую линию губ, с краснеющей свежей ранкой. Где-то глубоко внутри, под слоями сомнений и страхов, жила простая, ясная истина. Она не могла сформулировать её словами, но чувствовала каждой клеткой. Когда он касается, я перестаю думать. Одно случайное прикосновение выбивает почву из-под ног. Это значит, он делает меня слабой? Или сильной? Я не люблю быть слабой. Ненавижу это. Но рядом с ним по-другому не получается. С ним я будто без кожи. Вся наружу. Я боюсь того, как сильно меняюсь, когда он рядом. Как фильм меняется от музыки. Без музыки это просто картинка. Всё зависит от того, что играет. У нас грустная история или смешная? Я просто знаю, что без него я была бы другой. Может, вообще никакой. Если он уйдёт, что от меня останется? Чувства. Чувства меняют меня. И... кто...тогда я? Ответа не было. Но, может быть, он и не требовался. Может быть, достаточно было просто быть. Мысли утомляли, веки становились тяжёлыми. Слишком тяжёлыми, чтобы сопротивляться. Глаза слипались, тело наливалось приятной истомой, и бороться с этим было бесполезно. Голова девушки качнулась вперёд, потом набок. Дыхание выровнялось, а пальцы, всё ещё лежащие в его волосах, расслабились и замерли. Какаши чувствовал, как тяжелеет рука на его голове, и как дыхание сверху становится ровным и глубоким. Он ждал. Минуту. Две. Пять. Прислушивался к каждому звуку, к каждому вздоху. Убеждался, что она действительно спит. И только тогда он осторожно, стараясь не разбудить, приподнял голову. Его рука сама потянулась к её лицу. Кисть скользнула по скуле, очерчивая изящный контур. Он провёл ниже, к уголку губ и остановился. Чувствовал, как под подушечками пальцев бьётся его собственный бешеный пульс. — Какая же ты... — Слова оборвались, не успев сформироваться. Пальцы замерли на её мягких, тёплых губах. Он смотрел на них и чувствовал, как в районе живота затягивается тугой узел, а сердце колотится где-то в горле. А что если бы её руки скользнули ниже? Если бы она гладила не голову, а шею, грудь, живот... Если бы... Дальше мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Он видел это так ярко, так отчётливо, что на мгновение забыл, где находится. Её руки на его теле. Её дыхание, сбившееся, частое. Её глаза, смотрящие на него в темноте. Картинка вспыхнула и погасла, оставив после себя жар, разлившийся по всему телу. Во рту пересохло и при попытке сглотнуть, кадык дёрнулся. Хватит. Прекрати сейчас же! Но тело не слушалось. Каждая клетка кричала: ближе, ещё ближе. Он приблизился к ней, опираясь на руку. Очень медленно, боясь не то, что разбудить, а спугнуть сам воздух вокруг. Чувствовал её дыхание — тёплое и сладкое. Оно ласкало его губы, манило и звало. Касание длилось не больше пяти секунд. Просто прикосновение. Сухие, горячие губы к мягким, приоткрытым во сне. Он почувствовал, как Юна чуть заметно выдохнула. Пьянящий воздух, именно такой, каким он себе его представлял. Он затуманивал голову сильнее, чем самый страстный поцелуй. Внутри всё рухнуло. Хотелось большего. Прильнуть сильнее, почувствовать её вкус. Его губы дрогнули, готовые углубиться, язык уже потянулся, готовый оказаться внутри... Но резкая, неконтролируемая, ледяная волна страха обрушилась на него, смыв всё желание, оставляя только ужас от того, что он едва не сделал. Какаши замер, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом. Аюна не проснулась. Только сморщила нос, будто ей что-то помешало, и чуть заметно улыбнулась, повернув голову набок. Длинные волосы рассыпались по плечам, рыжими прядями выделяясь на фоне чёрной одежды. Хатаке выдохнул и дрожащими руками провёл по своему лицу, стирая несуществующую грязь. Что я творю? Юноша поднялся, стараясь не шуметь. Ноги были ватными, в голове гудело, как после хорошей взбучки. Несколько долгих секунд Какаши просто стоял, не в силах пошевелиться и смотрел на спящую Аюну. Хрупкую, беззащитную, такую красивую в этом лунном свете. Губы девушки всё ещё хранили след его прикосновения, слегка бликуя на свету. Я только что её... Что со мной не так? Вместо того чтобы признаться, я пользуюсь ею, пока она спит. — Мысль хлестнула пощёчиной и принесла новую волну стыда. Он перевёл взгляд на свои дрожащие руки. Надо отнести её. Нельзя же оставлять здесь. Но каменное тело не двигалось. Он стоял и смотрел, как ветер играет её волосами. Подойди. Просто подойди и сделай. Какаши заставил себя двинуться. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось с трудом. Он подошёл к скамейке и навис над ней. Протянутая рука юноши, коснулась хрупкого плеча, осторожно, чтобы не разбудить. Пальцы скользнули по тёплой коже и задержались на секунду. — Юна, — шепнул он. — Я отнесу тебя. Подсунув одну руку под её колени, другую под спину, Какаши легко поднял девушку, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему во сне. Хатаке пронёс её через свою квартиру и вышел на лестничную клетку. Каждый шаг гулко отдавался в тишине, но он шёл осторожно, стараясь ступать как можно тише. Больше всего, Какаши боялся, что Аюна откроет глаза и спросит: «Что ты делал, пока я спала?» — Какаши? — пробормотала Юна, заставив и без того нервного парня вздрогнуть. — Тш-ш, — шепнул он, чуть крепче прижимая её к себе. У двери он осторожно поставил её на ноги, придерживая за талию. Юна стояла, оперевшись на косяк, сонная и растрёпанная. Глаза её были закрыты, а на губах играла лёгкая, блаженная улыбка. — Спокойной ночи, Юна, — сказал Хатаке, чувствуя, как слова царапают горло. Развернулся и быстро пошёл вниз, не оглядываясь. Девушка ещё долго стояла, прислонившись спиной к закрытой двери, а затем медленно сползла вниз. Слушала, как затихают его шаги: сначала громко, потом тише, затем хлопнула дверь. Только тогда она открыла глаза. В темноте подъезда ничего не было видно, но свет и не был нужен. Аюна поднесла пальцы к губам. Было? Или показалось? Губы помнили тепло и влагу. Сердце колотилось, отдаваясь пульсом в горле, в висках, в горящих щеках. Она прижала ладони к лицу, пытаясь унять этот пожар. — Было. Точно было. Она неуклюже, нашарила ключи и вставила в замок. Дверь открылась, впуская её в тёмную, тихую квартиру. Юна прошла в комнату, не зажигая свет и опустилась на кровать поджав ноги. В темноте она всё ещё трогала свои губы пытаясь визуализировать, как это было. Но картинка никак не хотела появляться. Он поцеловал меня... Аюна легла на спину, уставилась в потолок, которого не видела. За окном шумел ветер, а в груди разрасталось что-то огромное, то, что не помещалось внутри. Что теперь будет? Она не знала. Но почему-то это незнание не пугало. Наоборот, от него кружилась голова, как от вина. Какаши, вернувшись к себе, долго стоял посреди комнаты, сжимая в руках шарф, пахнущий ею. Нелепый и кривой, но такой мягкий, что хотелось прижаться и никогда не отпускать. Он поднёс его к лицу и вдохнул этот запах, медленно опускаясь на кровать. А далёкие звёзды всё так же висели над крышами, словно сопровождая бледноликую луну в её вечном путешествии по небу. Наверное, это лучший день в моей жизни... — Две мысли. Два сердца. И одно чувство, которому они пока не решались дать имя. Но счастье штука хрупкая. Особенно для жизней синоби. Когда праздничная эйфория растворилась в глубокой ночи, в дверь Аюны постучали. Не мягко и дружелюбно, а резко и официально. Сонная девушка открыла дверь и увидела дежурного в форме АНБУ. В руках у него был свиток с красной печатью — срочное донесение. — Аюна Юки? — спросил он формально. — Да, — пробормотала девушка, зачем-то пытаясь делать вид, что не спала. — Приказ к немедленной явке. Кабинет Хокаге. Он передал свиток и исчез так же быстро, как появился. Юна стояла в дверном проёме, держа в руках бумагу, которая могла изменить всё. Сон как рукой сняло. Вызов. Она развернула свиток и пробежалась глазами по тексту, как обычно, ничего конкретного. Но точно было ясно одно — это не просто вызов на брифинг. Такие вызовы получают только перед крупным военным конфликтом. Другими словами — вербовка. Девушка застыла в тяжёлой, пророческой тишине. Весна только началась, но уже принесла с собой то, чего все так боялись. И Юна вдруг поняла, что её надежда на лучшее была наивной. Мир не собирался ждать их готовности, он требовал от них действий.

***

Дверь кабинета закрылась за спиной Аюны с тяжёлым, глухим стуком, который эхом разнёсся по просторному кабинету и исчез, оставив после себя только тишину. Внутри было тихо. Лампы горели тускло, отбрасывая на стены чёрные тени, и в этом полумраке кабинет Третьего казался мрачным и враждебным. За столом, заваленном свитками и картами, сидел сам Хирузен. Только он и старая трубка, которую он так и не зажёг. Перед ним лежало раскрытое личное дело. Фотография, приколотая к верхнему листу, была тусклой, но тем не менее, выглядела хорошо, словно об этой кучке бумах кто-то очень заботился. Аюна узнала бы её из тысячи. Рыжие волосы, чуть растрёпанные, словно их только что запутал ветер. Улыбка, которую она почти не помнила, но чувствовала сердцем. Отец. — Садись, дитя, — голос Хокаге звучал устало, но в том тембре чувствовалась та особая, старческая мудрость, которая не покупается годами, а выгрызается опытом. Юна села на край стула, выпрямив спину. Руки сами собой легли на колени. Дерево табуретки было холодным даже сквозь ткань штанов. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Каким-то внутренним чутьём девушка чувствовала, что сейчас произойдёт что-то важное. То, что терзало её душу все эти годы, вдруг стало осязаемо близким. Словно тень, всегда стоявшая за спиной, наконец решила обернуться и показать лицо. Старик не спешил. Он долго молчал, разглядывая её поверх сложенных пальцев. В его покрасневших глазах плескалось что-то похожее на сожаление. Сарутоби перевёл взгляд на фотографию мужчины с рыжей шевелюрой, застывшего на пожелтевшей бумаге. — Ты очень похожа на него, — сказал он тихо. — Рёсукэ был... Он был одним из лучших. Он умел слышать людей. И защищать их. — Хокаге погладил фотографию большим пальцем и вздохнул. — Он мог зайти в помещение полное врагов и выйти от туда с верными друзьями. Это редкий дар. Аюна сглотнула. В горле встал ком, твёрдый и колючий. Она почти не помнила отца, только отдельные кадры, вспышки, фразы, выхваченные из темноты детства: большие тёплые ладони, громкий, раскатистый смех, от которого, казалось, дрожали стены, рыжая голова, и тихое: «Спи, Юн-Юн. Я рядом». Эти обрывки были её сокровищем, которое она так трепетно хранила, боясь расплескать. — Я помню, когда впервые увидел тебя, — продолжил Третий. — Ты смотрела на всех волком, готовым царапаться. А он стоял рядом и улыбался. Гордился тобой. Хирузен перевёл взгляд с фотографии на Аюну. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое. И в то же время изучающее, будто он видел её впервые. — А вот глаза... — Он сделал паузу, и тишина в кабинете стала ещё плотнее. — Глаза ты взяла у матери. Она была прекрасной куноичи. Рёсуке так сильно любил её... Девушка напряглась сильнее. За всё время в Конохе никто никогда не говорил с ней о маме. Только общие фразы, случайные обмолвки, которые ничего не значили: «Она была красивой», «Она погибла героиней», «Твоя мама...». Вопросы, которые она задавала в детстве, разбивались об стену и рассыпа́лись прахом. — Вы хорошо её знали? — спросила она, и голос предательски дрогнул. Слова вырвались раньше, чем Юна успела их осмыслить. Хирузен посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Знал, — ответил он. — Лучше, чем кто-либо в этой деревне. Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. На мгновение показалось, что старик собирается с силами. Его пальцы легли на край стола, задержались на стопке потрёпанных свитков. — Я никогда не рассказывал тебе, — сказал он тихо. — Ты была слишком мала, когда это случилось, а правда слишком тяжела для ребёнка. Я думал, что у меня будет время. Что война обойдёт стороной, что всё уляжется само собой. Он помолчал, глядя куда-то в пустоту. — Но время ушло. Ситуация дошла до точки, и больше у меня не права скрывать от тебя правду. Аюна сжала пальцы на коленях от волнения, но заставила себя сидеть неподвижно, пытаясь не выдавать этого бешеного пульса. — Твою маму звали Ами Когораши, — начал Хокаге. — Уроженка Страны Снега. Она была наследницей древнего рода, чьи ледяные техники передавались веками. — Он помолчал, давая Аюне переварить информацию. — Когораши славились своим мастерством. Их лёд не таял, был прочнее стали, высасывал тепло из всего вокруг. И по воле судьбы, Ами была последней чистокровной Когораши. Хирузен перевёл взгляд на карту, висевшую на стене, где северные территории были исчерчены красными пометками. — Когда правитель Страны Снега, тогда ещё молодой принц, увидел её, он решил, что она должна принадлежать ему и пожелал жениться на ней. Но, его интересовала только её кровь, сила, которая перейдёт к их детям. Принц мечтал создать армию солдат с техниками Когораши. Армию, способную завоевать весь мир. Хокаге покачал головой. — За день до свадьбы, Ами подслушала его разговор с отцом. Узнала, что для неё уготовано, и в ту же ночь сбежала в метель. Без вещей, без денег, прихватив с собой, только символ клана, который хранила как память о своём роде. Кулон. — Мысль обожгла, но Юна заставила себя не подать виду. Она почувствовала, как внутри начинает закипать ярость. — Ами пришла ко мне, — тон Хирузена стал тише. — Стояла на коленях в этом самом кабинете и просила защиты. Я не мог ей отказать. Я дал ей новую жизнь. Новую фамилию. И она встретила твоего отца, полюбила и родила тебя. — Голос старика дрогнул. — Наверное, это были самые счастливые годы в её тяжёлой жизни... Аюна сглотнула. Колючий ком в горле увеличивался в размерах, казалось, ещё чуть-чуть, и он порвёт глотку. — А потом началась война, — закончила за него Аюна. Хокаге кивнул и перевёл взгляд на фотографию Рёсукэ, лежащую на столе. Лицо третьего стало жёстче, будто старше, чем секунду назад. — Они были отличными ниндзя, — всё так же тихо сказал он. — Я гордился ими. Гордился тем, что они служат Конохе, что они часть этой деревни. В камине за его спиной догорали угли, и их красноватый отблеск падал на карту, висевшую на стене. — Когда они погибли... Когда мне сообщили, что их тела не нашли, я не спал три ночи. Всё думал, искал ответы, перебирал варианты. Но тогда война была в разгаре, смертей было слишком много, и я заставил себя принять эту потерю, как ещё одну потерю в длинном списке тех, кто будет высечен на камне. Аюна слушала, не шевелясь. Внутри неё всё замерло, превратилось в одну сплошную точку напряжения. — Но чем больше я узнаю о том, что происходит сейчас на севере, — продолжил Хокаге, и голос его стал твёрже, — чем больше вижу эти техники, эти ледяные дзюцу, которые обычным синоби не освоить, тем меньше верю, что их смерть была случайностью. Он поднял на девушку глаза, которые в момент стали холодными. — То, что сейчас происходит со Страной Снега — это не спонтанная агрессия. Это не внезапно вспыхнувшая вражда. Это последствия. Последствия решений, принятых много лет назад. Решений, которые напрямую касаются твоей семьи. Юна не отводила взгляда от старика, она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Я не знаю, как погибли твои родители, — сказал Хирузен. — Нет документов. Нет свидетелей. Нет тел. Но у меня есть догадки. И чем дольше я смотрю на то, что происходит, тем увереннее в них становлюсь. Он сделал паузу. Длинную, тягучую, как смола. — Арашияма Фубуки. Тот, кто был принцем, а теперь правит Страной Снега. Я почти уверен, что за гибелью твоих родителей стоит он. Имя упало в тишину кабинета, как камень в стоячую воду. Это имя чужое и холодное, выточенное изо льда, врезалось в сознание острым осколком. Юна повторила его про себя несколько раз. Арашияма Фубуки... Арашияма... Теперь у смерти её родителей было имя. А у ярости был адрес. — Была ли это засада, спланированная операция или просто случайная встреча на поле боя, которую они использовали, — продолжал Хокаге. — Но я почти уверен: когда его люди обнаружили Ами, они не просто избавились от неё, как от предателя. Они забрали её. Живую или мёртвую. А твоего отца, вероятно, убили, чтобы он не мешал. У Аюны пересохло в горле. Она хотела что-то сказать, но не могла, слова застряли, превращаясь в иглы. Она сглотнула и горло сразу царапнуло, будто стеклом. Хотелось кричать, рвать, бить кулаками по столу, требовать доказательств. Но внутри было только холодное, неподвижное бешенство, которое с каждой секундой угрожало сорваться с цепи. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Боль позволяла держать лицо. — Техники... — Хирузен кивнул на карту, на северные территории, — техники, которыми сейчас владеют обычные солдаты Страны Снега, откуда они? Им не возможнопросто научиться, их нельзя скопировать. Они передаются только по крови. Или... Добываются через эксперименты над носителем. Он сплёл свои пальцы и прислонил их к подработку, посмотрев на Юну фирменным прищуром матёрых оперативников. Он не говорил, что знает наверняка, но его взгляд заставлял понимать всё без слов. — Я думаю, они используют то, что забрали у твоей матери. Её кровь. Её ДНК. Всё, что смогли сохранить. Они ставят опыты, создают солдат с техниками Когораши. И у них было на это много лет. Девушка молчала. Внутри неё бушевал ураган, но снаружи было только каменное лицо и белые костяшки сжатых кулаков. — Но это только мои предположения, — повторил Хирузен. — Я могу ошибаться. Может быть, всё было иначе. Но если я прав... Если Фубуки действительно причастен к смерти твоих родителей, то он не просто убийца. Он тот, кто использует память о твоей матери как сырьё для своей военной мощи. Внутри что-то оборвалось. И в образовавшуюся пустоту хлынула ледяная ярость. Аюна не заметила, как перестала дышать. Воздух застыл в лёгких, превратился в лёд. Перед глазами поплыли красные круги, и пришлось зажмуриться, чтобы не потерять контроль. Это он. Это всё он. Хирузен смотрел на Аюну внимательно, изучающе, как на человека, чья реакция сейчас решит очень многое. Девушка сидела неподвижно. Она смотрела в одну точку, на край стола, где лежала фотография отца, и в голове билось одно имя. Арашияма Фубуки. Хокаге видел эту борьбу. Видел, как она сдерживает гнев, как сжимает зубы, как в глазах, таких похожих на материнские, разгорается холодное, опасное пламя. И он знал, сейчас главное не пережать. Не сломать. Дать этому пламени разгореться и направить его в нужное русло. — Я рассказываю тебе всё это не для того, чтобы сделать больно, — Третий старался сделать голос мягким. — И не для того, чтобы ты возненавидела. Я рассказываю, потому что теперь, когда ты знаешь правду, у тебя есть выбор. Аюна подняла на него глаза. В них плескалась такая буря, что любой другой отвёл бы взгляд. Но старик выдержал. — Я могу оставить тебя на границе, — сказал он тихо. — Там ты будешь делать то, что делала всегда: патрулировать, отражать атаки, ходить на разведку. Может быть, через полгода, может быть, через год ты столкнёшься с этим человеком на поле боя, если повезёт. Он сделал паузу. — А могу дать тебе шанс. В горящих голубых глазах мелькнуло что-то хищное. Интерес — слабо сказано. Внутри неё полыхнул голод. Дикий, звериный голод по мести, по праву заглянуть в глаза тому, кто украл её детство, кто лишил её отца, кто надругался над памятью матери. Она впилась взглядом в Хокаге, ловя каждое слово. — Мы формируем первый эшелон. Диверсионные группы глубокого проникновения. Люди, которые пойдут в самое пекло, на вражескую территорию. Не буду лукавить, оттуда мало кто возвращается. Но я могу включить тебя в этот список, — Третий выдержал паузу, а затем добавил, — если ты захочешь. Он не сказал «ты обязана». Не сказал «это твой долг». Он просто положил передо мной выбор, как подарок. — Ты хочешь добраться до него? Хочешь посмотреть в глаза человеку, который убил твоих родителей? — Хирузен чуть склонил голову. — Я могу дать тебе эту возможность. Не гарантию, а возможность. Дальше всё будет зависеть только от тебя. Тишина. Где-то за стенами кабинета начинал просыпаться штаб, но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. — Моего имени ещё нет в списке? — хрипло спросила Аюна. — Нет, — ответил Хокаге. — Ты не тот солдат, которого можно бросить в мясорубку без спроса. Он сделал паузу и добавил: — Но если ты скажешь «да», я сделаю так, чтобы ты попала именно туда, куда нужно. Тиканье старых часов звучало оглушительно громко. Каждый удар маятника отдавался в висках. Девушка считала их, пытаясь успокоить дыхание. Раз. Два. Три. Сердце колотилось быстрее. Четыре. Пять. Она уже знала ответ. Знала с того самого момента, как услышала имя. Но язык не поворачивался сказать «да» сразу. Слишком страшно было признаться самой себе, что она готова идти на смерть. — Мне нужно время подумать. — У тебя есть время, — кивнул Сарутоби. — До завтрашнего утра. Аюна поднялась, на ватных ногах дошла до двери и уже взялась за ручку, когда голос Хирузена остановил её: — Аюна. Она обернулась. — И ещё... — он помолчал, подбирая слова. — Какаши не должен знать об этом разговоре. Девушка замерла. Внутри всё сжалось. — Почему? — спросила она. — Ты знаешь его не хуже меня, — Хирузен сузил глаза и погладил бороду. — Если он узнает правду, он сделает всё, чтобы тебя остановить. Дай себе время принять решение без давления. Аюна молчала. В голове проносились обрывки мыслей: Если он узнает, он не отпустит. Он пойдёт за мной... Ему нельзя туда. — Я поняла, — кивнула она и вышла в коридор, позволив темноте поглотить себя. Хирузен остался один в своём кабинете. Он долго сидел неподвижно, глядя на пустой стул, на котором только что сидела Юна, с глазами, полными ледяного пламени. Старик взял спички и зажёг свою трубку. Он медленно перевёл взгляд на её личное дело. — Ты будешь моим троянским конём, — прошептал он в пустоту, затягиваясь горьким табаком. — Самое совершенное оружие то, которое враг забирает к себе добровольно. Он открыл папку и посмотрел на фотографию. Те самые холодные глаза, которые Фубуки искал два десятилетия. — Ты так хотел получить кровь Когораши, — тихо сказал он, глядя на карту, где северные территории были исчерчены красными пометками. — И я дам тебе её. Хокаге помолчал и выпустил клуб дыма. — Но ты не знаешь, что она принесёт с собой. Всё было просчитано. Каждый шаг. Каждый вариант развития событий. Если Аюна пойдёт в бой как обычный солдат — она погибнет. Вероятность семьдесят процентов. Если выживет, то лишь чудом, но чудеса на войне не предусмотрены. Но если она окажется глубоко на вражеской территории, если попадёт в плен... — Они не убьют тебя, — прошептал Хирузен. — Фубуки не сможет. Твоя кровь — это всё, о чём он мечтал столько лет. Хокаге покачал головой. — Ами... Для твоей дочери я подготовил особую роль. Он закрыл папку и отложил в сторону. Сизый дым потянулся к потолку. А за окном показались первые лучи солнца.

***

Дверь за спиной девушки закрылась, отрезав её от кабинета. Коридор плыл перед глазами, растекаясь в мутное пятно. Она шла, не чувствуя ног, не понимая, как вообще переставляет их. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В ушах всё ещё звучал голос Хокаге: «Арашияма Фубуки… Тот, кто убил твоих родителей… Я могу дать тебе шанс…» Обратная дорога домой прошла как в тумане. Звуки приглушились, цвета поблекли, мир стал плоским и нереальным. Юна шла, не видя дороги, не замечая прохожих, не чувствуя холода. Девушка остановилась только у подъездной лестницы и вцепилась в перила. Пальцы побелели. Перед глазами всё кружилось, и пришлось зажмуриться, чтобы не упасть. Дыши. Просто дыши. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Правда свалилась на неё как лавина. И Юна не была к ней готова. В груди горело. Она чувствовала, как это жгучее нечто растекается по венам, заполняет каждую клетку вытесняя всё остальное. Ярость. Она никогда не думала, что ярость может быть такой спокойной. Такой ледяной и обжигающей одновременно. Аюна открыла глаза и заставила себя идти дальше. Медленно, шаг за шагом, вверх по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в груди эхом: месть, месть, месть. Она поднималась и не замечала, как дрожат руки. Как губы шепчут одно и то же имя снова и снова. Как внутри разгорается пламя, которому уже всё равно, что сгорит на его пути. Когда девушка поднялась к себе, Какаши уже ждал на лестнице. Он сидел на ступеньке между вторым и третьим этажом, прислонившись спиной к стене, с книгой в руках. Но она видела, что он смотрел в одну точку, не перелистывая страницы, и явно ждал её. Услышав шаги, Хатаке поднял голову. — Ну? — спросил он, поднимаясь ей навстречу. — Что там? Аюна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё разрывается. Сказать? Не сказать? Он стоял перед ней, тот, кто стал для неё всем. Тот, кому она сейчас должна была лгать. — Ничего особенного, — услышала она свой голос. Но он был совсем чужим. — Брифинг по поводу предстоящей миссии. Ответные мысли не заставили себя ждать: Лгунья. Какая же ты лгунья. — Меня тоже вызвали, — он нахмурился. — Но на утро. А тебя почему ночью? — Вызов был срочный, — она отвела взгляд. — Не хотела тебя будить. Он смотрел на неё слишком внимательно. Слишком долго. Она чувствовала этот взгляд кожей, и хотелось провалиться сквозь землю. Он видит... Он всегда всё видит. Как мне ему дальше в глаза смотреть? — Юна, — тихо начал он. — Что-то случилось? Да. Случилось. Я узнала, кто виновен в смерти моих родителей. Я узнала, что у меня есть шанс добраться до него. И я пойду туда, даже если не вернусь. Но как я могу сказать тебе это? — Война, Какаши, — она заставила себя улыбнуться, но получилось криво. — Она уже здесь. Все нервничают. Врёшь. Ты опять врёшь. Ты не нервничаешь. Ты предвкушаешь. Мысленно ты уже там, среди льдов. Он хотел возразить. Юна видела это по его губам, по тому, как дёрнулся кадык. Но она не дала ему договорить. Аюна шагнула вперёд и прижалась к нему. Просто уткнулась носом в его плечо и замерла. Вдохнула его запах, чтобы запомнить навсегда. — Всё будет хорошо, — прошептала девушка. Не будет. Ничего не будет хорошо. Но я не позволю тебе пойти за мной. Какаши замер на секунду. А потом его руки сами обвили её спину, прижимая к себе. Он ничего не сказал, просто уткнулся носом в её макушку. Аюна стояла, чувствуя, как его тепло проникает сквозь одежду, и думала о том, что скоро этого тепла не станет. Скоро она окажется в ледяном аду, с одной единственной целью — убить. Прости... Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости меня. Прости меня, Какаши. Прости за эту ложь. За то, что не сказала. За то, что бросаю тебя. Но вслух она сказала только: — Я всегда буду рядом. Даже если меня не будет. На улице уже было совсем светло. Ещё недавно чистое небо, стремительно наливалось серым, где-то вдалеке запели первые птицы, а Аюна всё не могла разжать руки. Казалось, если она отпустит его сейчас, то потеряет навсегда. Но Какаши отстранился первым. Посмотрел на неё долгим изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул куда-то в сторону выхода. — Пора, — тихо произнёс он. — Нас ждут. Они спустились вниз вместе. Серое небо нависало над Конохой тяжёлым одеялом, и даже утренние лучи солнца не могли пробиться сквозь плотную пелену облаков. Тучи клубились над крышами, а воздух намекал на холодный дождь, первый в этом году. Деревня уже давно проснулась. Открылись магазинчики, из пекарни тянуло свежим хлебом, старушка волокла тележку с рынка. Аюна смотрела на всё это и чувствовала себя призраком. Они вошли в штаб молча. Аюна и Какаши вошли в пустой зал для брифинга. Четверо уже ждали их, сидели на скамьях вдоль стены, лениво переговаривались, кто-то проверял снаряжение. Стандартная экипировка АНБУ, маски сдвинутые на бок, оружие при себе. И ни одного знакомого лица. Вперёд вышел один из них. Высокий парень с пустыми, как у дохлой рыбы глазами. Он будто смотрел не на тебя, а сквозь. Лисья маска висела на шее, открывая молодое лицо. Но усталость сильно старила его. — Такаши, — коротко представился он. Имя, которое скорее всего было не настоящим. — Командир отряда. Хатаке кивнул, но Такаши уже отвернулся и развернул карту на свободном столе, придавив края металлическими грузиками. — Задача простая, — голос у него оказался ровным, безэмоциональным, как у диктора, читающего сводки погоды. — Разведка передвижений противника в приграничной зоне. Никаких боёв, только наблюдение. Срок — трое суток с учётом пути. Командир окинул всех бездушным взглядом. — Выходим через полчаса. Идём на север, к границе. К вечеру первого дня должны выйти к предгорьям, там делаем привал. На вторую ночь выходим к позиции. Какаши склонился над картой, изучая детали. Аюна стояла чуть поодаль, но краем глаза заметила, как Такаши перевёл взгляд на неё. — Здесь, здесь и здесь. Три позиции для наблюдения. — Он провёл пальцем по карте, отмечая маршрут. — Если на одной запалят, уходим на вторую. Всё, что увидите записывать, запоминать, зарисовывать. — Слишком много людей для простого наблюдения, — заметил Хатаке, окидывая взглядом состав группы. Такаши поднял на него глаза. — Страховка, — коротко ответил он. — В случае провала кто-то должен вернуться и доложить. Тишина повисла в воздухе. Неприятная формулировка «В случае провала». Словно провал уже был запланирован. — Снаряжение проверили? — спросил Такаши, обращаясь ко всем. Трое синоби за спиной отозвались короткими кивками. — Тогда через пятнадцать минут у выхода. Не опаздывать. Командир развернулся и вышел, жестом приказав своим следовать за ним. Зал опустел. Аюна стояла, глядя на карту, оставленную на столе. Граница была совсем близко. За ней Страна Снега, где был он. — Нервничаешь? — тихо спросил Какаши. Она подняла на него глаза. — Нет. Просто думаю. — О чём? — О том, что слишком много людей. Для простой разведки. Его ответ меня не убедил. Какаши помолчал. — Может, они знают больше, чем мы. Аюна ничего не ответила, лишь пожала плечами и сменила тему: — Пойдём, скоро выдвигаемся. Они пришли к воротам, к назначенному времени. Аюна обернулась, посмотрев на крыши, на всё, что было её домом. Она сжала пальцы и шагнула за ворота. Первый день пути был обманчиво лёгким. Свет пробивался сквозь голые ветви, под ногами чавкала влажная земля, и даже воздух казался чище, чем в деревне. На второй день лес изменился. Деревья стали выше, тени гуще, а тропа сужалась. Весна добросовестно выполняла свою роль: ноги то и дело скользили на глине, приходилось огибать огромные лужи, а холодный мартовский ветер пробирал до костей даже сквозь плотную ткань. Тишина давила на уши так, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Ни птиц, ни зверей, только хлюпанье грязи под ногами. Они вышли к цели. Холм возвышался над долиной, поросший прошлогодней травой. Отряд полз последние метры на животах, прячась за камнями и вжимаясь в сырую землю. А когда наконец выглянули из-за валунов, то, что они увидели, заставило всех замереть. Долина внизу кипела жизнью. Ровные ряды белых палаток тянулись так далеко, что терялись вдали. Между ними двигались фигуры из сотен солдат. Они перетаскивали ящики, расфасовывали оружие, проводили общие тренировки. В центре лагеря возвышались осадные орудия — баллисты, катапульты, и что-то огромное, накрытое брезентом. Оно пульсировало холодом, словно дышало. — Твою ж... — прошептал один из АНБУ. Аюна смотрела и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что она видит не просто лагерь, а самого Фубуки. Что он стоит где-то там, в центре, и улыбается, зная, что она видит его. Какаши достал бинокль и долго изучал лагерь. — Что видишь? — спросил командир. — Осадные орудия, — тихо ответил он. — И… что-то... Что-то большое в центре лагеря. Скрыто под тентом, ничего не вижу. — Сколько их? — Не меньше тысячи, — Какаши опустил бинокль. — Возможно, больше. Это не рейдовый отряд. Это армия. Они наблюдали ещё несколько часов. Делали пометки, зарисовывали расположение, считали. Но главное было ясно: вторжение начнётся со дня на день. Обратная дорога прошла в гнетущем молчании. Каждый думал о своём, но мысли всех сводились к одному. Какаши шёл впереди, его спина была напряжена, как и всегда, когда его что-то волнует, а взгляд устремлён куда-то вдаль. Только когда отряд остановился на ночлег в небольшой пещере, Хатаке наконец заговорил. — Юна, — позвал он её, когда остальные устроились спать. Она подошла к нему. Какаши сидел у входа в пещеру, глядя на звёздное небо. — Что случилось? — спросила она, устраиваясь рядом. — То, что мы видели... — он помолчал, подбирая слова. — У нас не осталось времени, поэтому с завтрашнего дня мы удваиваем тренировки. Утром, вечером, каждую свободную минуту. В его голосе звучала такая железная решимость, что у Аюны не нашлось возражений. — Какаши... — начала она, но юноша перебил. — Обещай мне, — сказал он, глядя ей в глаза. — Что будешь делать всё, что я скажу. Без споров, без возражений. Твоя жизнь может зависеть от этого. Девушка кивнула, не в силах произнести ни слова. В его взгляде было что-то, что пугало её больше, чем война. — Обещаю, — прошептала она. Слова вырвались из горла против воли, чужие, предательские. Она мнгновенно прикусила язык, так сильно, что пошла кровь. Но боль не помогла. Клеймо уже выжглось. Что я сказала? Аюна смотрела на Какаши, и внутри всё разрывалось на части. Он сидел перед ней, верил ей. Смотрел с той самой надеждой, с которой смотрят только на тех, кому верят безоговорочно. А она только что пообещала ему жить, быть рядом. И соврала. С первого же слова. Я ненавижу себя. Я ненавижу себя за то, что смотрю в твои глаза и вру. За то, что ты веришь мне, а я уже попрощалась с тобой. За то, что ты обнимаешь меня, а я считаю минуты до того момента, когда всё это исчезнет. Какаши улыбнулся, устало, но тепло. Провёл рукой по её щеке, убирая невидимую пыль. — Идём, — сказал он. — Надо поспать хотя бы пару часов. Юна кивнула и пошла за ним. В горле встал ком, твёрдый и колючий. Девушка сглотнула, но не помогло. Аюна смотрела на его спину, на прямые плечи, на серебристые волосы, которые совсем недавно были в её руках. Если бы ты знал. Если бы ты только знал, что я сейчас чувствую. Что я разрываюсь между желанием прижаться к тебе, и тем холодным голосом внутри, который твердит: «Иди. Убей. Отомсти». Она зажмурила глаза и снова посмотрела на Какаши. Я ненавижу себя. За то, что выбираю месть вместо тебя. За то, что, глядя тебе в глаза, я прощаюсь с тобой. Какаши обернулся, будто почувствовав её взгляд. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — выдавила девушка. Соврала. Прости, Какаши. Прости за всё. Просто... Постой так ещё немного, дай мне запомнить.