Молния и тень

А я смотрю в твои голубые глаза Нервно касаюсь кудрей из золота Мне, к сожалению, нельзя теперь так сказать Но сердце моё тобою измотано Я смотрю в твои голубые глаза Они и вправду глубокие, как океан Мне правда нельзя теперь так сказать Но я говорю, говорю это сам Я смотрю в твои голубые глаза Во мне правда огонь, и он правда горит Я больше никогда не смогу так сказать Пока королевский патруль бдит

***

Воздух в зале совещаний был тяжёлым, наэлектризованным. Пахло застарелым табачным дымом, въевшимся в деревянные панели, и сыростью от плащей, которые никто не удосужился снять. За высокими окнами бушевала гроза, ветер рвал ставни, и дождь барабанил по стёклам с такой силой, что казалось, они вот-вот не выдержат. Но никто из присутствующих не обращал на это внимания. Свечи в тяжёлых канделябрах потрескивали, жёлтый свет метался по стенам, выхватывая из темноты усталые, осунувшиеся лица. Все взгляды были прикованы к центру комнаты, где на огромном дубовом столе лежала развёрнутая карта северных территорий. Красные отметки вдоль границы горели на ней, как открытые раны. Третий Хокаге стоял у карты, опираясь на неё костяшками пальцев. Залёгшие тени под глазами выдавали, что он не спал бесчисленное количество ночей. Одеяния сидели на нём мешком, будто за последние дни он похудел. Рядом с ним, чуть поодаль, застыл начальник разведки Ивата Исаму. Жилистый мужчина с глубокими морщинами у рта, он держал в руках свиток, исписанный убористым почерком, и то и дело бросал взгляды на карту, сверяя данные. По обе стороны стола расположились те, кто будет принимать решения. Те, чьи слова отправят людей на смерть: медики, командующие АНБУ, начальники различных служб, старейшины кланов. Кто-то сидел, откинувшись на спинку стула, стараясь казаться спокойным. Кто-то, наоборот, подался вперёд, впившись взглядом в карту. Шикаку Нара сидел, сложив руки на груди, и его лицо не выражало ничего, но пальцы нервно шевелились. Хиаши Хьюга, напротив, замер как изваяние, его белые глаза казались двумя пятнами лунного света на бледном лице. В углу, почти в полной темноте, сидел Ибики Морино, командующий отделом пыток и допросов. Он не двигался, и только блеск глаз выдавал его присутствие. — Господа, — голос Хирузена прозвучал неожиданно громко, перекрывая раскат грома за окном. — Доклады разведки не оставляют сомнений. Вторжение начнётся в течение ближайших дней. Он указал на северную часть карты, где отметки образовывали плотную полосу вдоль границы. Хокаге сел на своё кресло, сложил руки в замок и глубоко задумался. — Их силы превосходят наши начальные оценки, — Ивата шагнул вперёд, разворачивая свиток. Голос у него был сухой, как пергамент, на котором он писал. — Мы имеем дело не с рейдовыми отрядами и не с разведгруппами. Это полноценная армия вторжения. Три батальона пехоты, общей численностью не менее трёх тысяч бойцов. Две батареи осадных орудий: баллисты, катапульты, требушеты. Мобильный резерв около пятисот всадников на каких-то северных ящерах, похожих на помесь лошади с вараном. Он перечислил это так, будто читал меню, и от этого становилось ещё более жутко. — Твою ж... — выдохнул кто-то из присутствующих. Это был Комацу Горо, глава инженерного корпуса. Грузный мужчина с перепачканными руками. Он отвечал за укрепления и ловушки на подступах к деревне. Сейчас его руки нервно перебирали бумаги с чертежами. — Три тысячи? Да ещё и эта живность... Мы не потянем трёх тысяч, если они прут с севера. У нас на том направлении едва ли полторы наберётся. И укрепления не готовы! Я же докладывал, нам ещё неделя нужна, чтобы достроить вторую линию! — Потянем, — жёстко оборвал его командующий пограничными войсками Цурумаки Тадаси. Высокий, подтянутый, с холодными глазами, человек который похоронил не один отряд. Он подался вперёд, впечатав палец в карту. — Если перебросить резервы с восточного направления. У меня там две роты стоят без дела, прикрывать нечего, союзники нейтралитет держат. Дать мне их, и я встречу эту северную мразь на границе. — А если они ударят с двух сторон? — вмешался Шикаку. Он даже не повысил голоса, но в комнате вдруг стало тише. Глава Нара сидел, откинувшись на спинку стула, и со спокойным лицом потирал большие пальцы рук друг об друга. Но за этим спокойствием скрывался один из самых острых умов Конохи. — Ты свои резервы перебросишь, а они в это время зайдут с тыла. Через территорию Дождя, например. Союзники союзниками, а нейтралитет понятие растяжимое, когда на кону земли. И что тогда, Тадаси? Цурумаки открыл рот, чтобы возразить, но Нара уже повернулся к карте, водя пальцем по восточным рубежам. — Вот здесь, здесь и здесь — это горные проходы, которые мы не контролируем. Если у них есть проводники, они проведут отряд в обход за трое суток. А если они знают о наших планах... — он замолчал, давая остальным додумать самим. Гул голосов нарастал. Комацу уже почти сцепился с Тадаси, размахивая чертежами и доказывая, что без укреплений любая армия рассыплется. Кто-то из старейшин, сидевший в углу, кашлянул и попытался вставить слово о дипломатии, но его никто не слушал. И в этот момент голос подал Хиаши. Он не повышал тона, говорил ровно, почти без интонаций, совсем не обращая внимания на перепалку. — А что это за объекты здесь? — Старший дома Хьюга склонился над картой, его бледные глаза, лишённые зрачков, казалось, видели сквозь бумагу. Длинный палец с идеально подстриженным ногтем ткнул в три отметки в центре вражеского лагеря. — Вот эти. Три крупных скопления. Ваши лазутчики ничего о них не сообщили? — Осадные машины, — ответил Ивата, но в его голосе не было уверенности. Он прокашлялся, словно слова застревали в горле. — И ещё что-то. Наши люди не смогли подобраться ближе. Говорят, от этих конструкций веет холодом даже на расстоянии. Словно это дышит. — Дышит? — переспросил Комацу, резко закончив ссору с Тадаси, и его лицо вытянулось. — Ты хочешь сказать, это живое? — Я хочу сказать, что мы не знаем, с чем имеем дело, — отрезал Ивата. — Температура вокруг этих объектов падает на десять-пятнадцать градусов. Трава под ними покрывается инеем. Наши наблюдатели слышали... звуки. Низкий гул. Как пульс. В комнате повисла мёртвая тишина. Даже Комацу заткнулся. Шикаку медленно опустил руки на стол, пальцы перестали тереться друг о друга. — Может, это те самые... ну, как их... — замялся кто-то из младших офицеров, но под тяжёлыми взглядами ветеранов тут же умолк. — Если ты не знаешь, как называется, лучше молчи! — Рявкнул Комацу. — Каковы наши варианты? — спросил командующий спецоперациями Ямогучи Кендзи. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и всё это время молчал, вглядываясь в буйство природы за окном. А когда обернулся его лицо, изрезанное шрамами, было спокойным, как у покойника. Шикаку тяжело вздохнул. — Их два. Первый — ждать нападения и обороняться. У нас есть укрепления, есть резервы, есть возможность затянуть войну на истощение. Но в этом случае мы теряем инициативу и позволяем им выбирать время и место сражения. Плюс эта их "штука"... если это какое-то новое оружие, мы узнаем о нём, когда оно уже будет бить по нашим головам. — А второй? — прохрипел Ибики из своего угла. — Нанести удар первыми. — Голос Шикаку стал ниже. — Атаковать их лагеря до того, как они будут готовы к наступлению. Диверсионные группы, глубокое проникновение. Уничтожить командование, склады, эти... объекты. Лишить их возможности организованного удара. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шёпотом дождя за окном и треском свечей. Все понимали, что означает второй вариант. Но почти сразу помещение снова наполнилось спорами и руганью. Комацу орал, что инженеры не успеют подготовить прикрытие. Тадаси доказывал, что без опережающего удара все погибнут. Главы кланов требовали гарантий, что их люди не пойдут в мясорубку первыми. — Хокаге, у нас нет времени на дебаты! У нас вообще нет времени! Если они пойдут сейчас, мы не успеем перегруппироваться! — Тадаси вскочил со стула, наклонился к карте и ткнул пальцем в красные отметки так, что бумага затрещала. — А ну цыц! — рявкнул Хирузен, и его голос неожиданно перекрыл общий гомон. Звук был такой, что все вздрогнули. Даже Ибики в своём углу шевельнулся. Хокаге медленно обвёл взглядом собравшихся. Его лицо, освещённое дрожащим пламенем свечей, казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. В этом взгляде была усталость человека, который видел слишком много войн, горечь отца, отправляющего детей на смерть, и стальная решимость лидера, у которого нет права на слабость. — Я знаю, — руки Третьего, лежавшие на столе, были сжаты в кулаки. — Поэтому я принял решение. Мы наносим удар первыми. — Что?! — подскочил Комацу, опрокинув стул. Тот с грохотом упал на пол, но никто не обратил внимания. — Хокаге, это же открытое объявление войны! Мы не готовы к действиям такого масштаба! У меня люди не спали трое суток, техника развалена, припасы... — И что ты предлагаешь? — вмешался Ибики. Он подался вперёд, и свет наконец выхватил его лицо: узкое, с глубоко посаженными глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Голос звучал глухо, будто из-под земли. — Если мы не ударим первыми, они ударят по нам. И тогда мы будем отбиваться, а не нападать. Разница в инициативе. — И в трупах, — добавил Ямогучи. — Если мы ударим первыми, у нас хотя бы будет шанс застать их врасплох. А если нет... — он пожал плечами. — Мы хотя бы умрём достойно. — А если это ловушка? — Комацу не унимался. Он поднял стул, но сесть не смог, так и стоял, вцепившись в спинку побелевшими пальцами. — Если они ждали именно этого? Если их лагерь — это приманка, а основные силы уже здесь, у нас под носом? — Хватит! — Хокаге ударил ладонью по столу. Удар был такой сильный, что свечи дрогнули. — Я сказал решение принято! Мы выступаем завтра на рассвете. Мишигори, состав групп готов? Мишигори Тан, начальник кадрового отдела АНБУ, сидевший до этого незаметно в тени, кивнул и открыл толстую папку. Шорох бумаги прозвучал в наступившей тишине неестественно громко. — С этого момента в стране Огня официально объявляется военное положение, — каждое слово Сарутоби падало, как камень в стоячую воду. — Все границы закрыты. Вся торговля с северными территориями прекращается. Мирные жители эвакуируются из приграничных районов в течение следующих суток. Он кивнул Мишигори в знак того, что тот может начинать. Тан откашлялся и начал читать сухим, канцелярским голосом. — Первая диверсионная группа: командир Такаши Ётору. Состав: Аюна Юки, Мичи Инудзука, Хаято Инудзука, Кин Хьюга... При имени «Кин Хьюга» Хиаши на мгновение замер. Его белые глаза, и без того лишённые выражения, стали совсем пустыми. Кин был его племянником. Девятнадцать лет. Один из лучших в своём поколении. Шикаку внимательно слушал, и когда прозвучало имя Аюны, он мельком взглянул на Хокаге. Коротко, почти незаметно. Третий поймал этот взгляд и выдержал его, не моргнув. Шикаку ничего не сказал. Откинулся на спинку стула и закрыл глаза, словно ему вдруг стало очень больно. — Вторая диверсионная группа: командир... Тан читал дальше. Клан Хьюга терял двоих. Инудзука троих вместе с собаками. Абураме одного из младших, который только недавно женился. — Группа пограничных войск: командир Какаши Хатаке. Состав: Тензо Киноэ, Югумо Акисима, ... И снова имена, имена, имена. Свечи оплывали, и кто-то из младших офицеров бесшумно зажёг новые. Жёлтый свет снова заметался по стенам. Комацу, слушая список, поджимал губы, уже не пытаясь спорить. Тадаси хмурился, подсчитывая силы. Шикаку не открывал глаз. Когда Тан закончил, в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной тикают часы. — Приказы будут доставлены в течение следующего дня, — закончил Хокаге. Голос его сел, и он откашлялся. — Выход в четыре утра. Сбор здесь, на центральной площади. Экипировка полная боевая, согласно регламенту. Медикам подготовить полевые госпитали. Инженерам усилить укрепления на северном направлении, несмотря ни на что. Разведке удвоить наблюдение за каждым подозрительным движением. — Он помолчал, обводя взглядом присутствующих. — Да поможет нам Воля Огня. Совещание закончилось. Присутствующие начали расходиться, но атмосфера тревоги никого не покидала. Комацу, выходя, столкнулся в дверях с Ибики. Тот двигался бесшумно, и инженер вздрогнул, когда тень упала на него. — Слушай, — тихо спросил Комацу, косясь на удаляющиеся спины. — А этот Такаши... он кто вообще? Командир первой диверсионной. Я его не знаю. Ибики остановился. Посмотрел на Комацу своими пустыми глазами. Длинная пауза, за которую инженер успел покрыться холодным потом. — Смертник, — коротко ответил Ибики. — Можешь считать, что он уже мёртв. — Мужчина вышел, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Комацу остался стоять в коридоре, глядя в пустоту. А за окнами буря продолжала бушевать, словно сама природа пыталась отсрочить неизбежное. Но время не ждало. И завтра на рассвете сотни людей уйдут в темноту, чтобы не вернуться.

***

Это утро началось для Аюны задолго до рассвета. Она не спала ни минуты. Всю ночь ворочалась на мятой простыне, глядя в потолок, где трещины в штукатурке складывались в знакомые с детства узоры. Когда-то, маленькой, она считала их, чтобы не думать о том, что родителей больше нет. Сегодня она считала их, чтобы не думать о том, что, возможно, завтра не будет её. Раз... Два... Три... Трещина у люстры похожа на реку. Та, что тянется к окну на дорогу. Маленькие ответвления на тропинки, по которым можно убежать. Четыре. Пять. Шесть. Но куда убежишь от себя? Голоса метались в голове, не находя выхода. Сердце начинает ускорять ритм, становится жарко. Дыхание спирает. Война. Долг. Смерть. Я могу не вернуться. Мысль пришла холодной и липкой, как тот туман, что стелился за окном. Она пыталась отогнать её, спрятать под ворохом других мыслей, но та возвращалась снова и снова. Цеплялась, впивалась когтями. Дышать всё сложнее, девушка открывает рот, чтобы восстановить дыхание, но это не работает. Сердце начинает биться где-то в ушах. Я могу не вернуться. Саске останется один. Какаши снова потеряет... Юна зажмурилась, прогоняя эту картину. Так больно. Слишком похоже на правду. Сердце колотится, словно ударяется о рёбра. Сколько ещё раз он будет смотреть на мемориальный камень и искать знакомые имена? Ответа не было. Только тишина, тяжёлая, как мокрое одеяло. Когда первая серая полоса прорезала темноту, она поняла, что потеряла счёт времени. Аюна села свесив ноги. Пол был холодным. Предрассветный морозец всегда пробирал до костей. Но сегодня она не чувствовала его. Внутри было слишком много других мыслей, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Как и на сбившееся дыхание и ускоренный ритм сердца. Девушка тяжело встала и поплелась в ванную. Бессонная ночь давала о себе знать: каждый шаг, каждое движение отдавалось тяжестью. Даже поднять глаза на выключатель оказалось невыносимо сложно. Ледяная вода из-под крана обожгла лицо. Это было то немногое, что она могла чувствовать отчётливо, без примеси страха. Дышать стало немного легче. Капли стекали по подбородку, падали куда-то вниз. Счёт, за который можно зацепиться. Аюна подняла голову, посмотрела в зеркало и замерла. На неё смотрела незнакомка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, искусанными за ночь до крови. Глаза такие же ярко-голубые, но в них не было того света, что она помнила. В них была пустота. Или нет? Она всмотрелась внимательнее. В самой глубине, за этой пустотой, что-то шевелилось. Тяжёлое, тёмное, то, чего она раньше не замечала. Это была не просто печаль, это была ярость, обретшая плоть. Тварь, выкормленная её горем, наконец открыла глаза, требуя крови тех, кто разрушил её жизнь. Сердце снова зашлось в яростном ритме, дыхание перехватило. Кто ты? Она смотрела на своё отражение широко распахнутыми глазами, и не узнавала себя. Куда делась та девчонка, которая с дерзким вызовом встречала любую беду? Которая вгрызалась зубами и боролась до последнего вздоха? Которая свято верила, что всё лучшее ещё впереди? Может, она не рождалась? Юна провела пальцами по щеке, касаясь тёмных кругов под глазами. Кожа была холодной и какой-то чужой. Словно это не её рука касалась кожи. Или она касалась не своего лица. Ты такая жалкая. Голос прозвучал в голове оглушительно громко, как удар по голове. Свой собственный голос, но другой. Колючий. Насмешливый. Пальцы замерли около губ. Мир пошёл пятнами, перед глазами всё плыло и кружилось. Страшно. Тонкие пальцы вцепились в ночную рубашку, сжимая тонкую ткань на груди. Ногти царапали кожу, но она не чувствовала. Дышать всё сложнее. Будто тело под водой и никак не может всплыть. Ноги Юны подкашивались, отказываясь держать. Она словно пытается сорвать невидимые липкие руки. Чьи же это руки? Это мои руки. Какаши забудет тебя. — Нет, — прошептала она одними губами, не слыша собственный голос. Юна согнулась над раковиной, пытаясь разглядеть перед собой хоть что-то. Саске привык быть один. — Нет, пожалуйста, замолчи! — голос срывался то на шёпот, то на звон. Эхо в голове не унималось. Слова сыпались, как пощёчины, хлестко и больно, раз за разом отнимая возможность дышать. Каждое попадало точно в цель, в самое ядро страха. Сердце словно зашлось в агонии. Ты ничтожество! Тебя размажут и никто не вспомнит твоего имени! Мир сошёлся в одну точку. Звуки пропали: пение птиц, льющаяся вода, шум ветра за окном. Пропало всё. она больше не слышала даже звук собственного сердца, который ещё секунду назад разрывал голову на части. — ЗАТКНИСЬ! ЗАКРОЙ РОТ! — наконец, её собственный голос сорвался на оглушительный крик. Аюна ударила ладонью по зеркалу. Со всей силы, даже не думая остановиться. Стекло треснуло. По гладкой поверхности побежала паутина трещин, разделив её лицо на осколки. В каждом часть глаз, губ, пряди волос. Искажённые и чужие. Тишина. Только шум воды из крана и собственное сбившееся тяжёлое дыхание. Голос молчал. Юна стояла, тяжело дыша, глядя на треснувшее зеркало. Ладонь гудела, по пальцам текла кровь, смешиваясь с водой в раковине. Но боли не было. Она посмотрела на своё отражение в осколках. На эти куски, которые больше не складывались в измученную девушку. В каждой части отражалась разная она. Испуганная. Решительная. Злая. Смелая. Кто из них настоящая? Может я никогда не была той, кем себя считала? Внутренний голос впился под рёбра, как заноза. Она дышала ртом, опершись на раковину. Накативший, как цунами страх и ужас начали потихоньку отступать. Тело, казалось, налилось свинцом. А что, если вся эта смелость просто маска. Надела в детстве и забыла, какое у меня настоящее лицо. Она провела пальцами по разбитому стеклу. В одном осколке девочка, которая боится темноты. В другом та, что до крови сжимала кунай на тренировке. В третьем — безжалостная убийца. Кто из них я? Кто говорит? Кто думает? Кто смотрит? Я стою и не понимаю, кто смотрит на меня. Может, я просто притворялась? Строю из себя героиню, которая идёт мстить за родителей, когда на самом деле просто хочу сбежать. Мне так страшно сейчас... Стекло холодило кожу. Она надавила сильнее, и трещина разошлась, деля отражение ещё на куски. И вдруг в самом дальнем осколке, почти у самого края, мелькнули глаза матери. Холодные и суровые. Они смотрели на неё не с любовью, а с немым вопросом: «Ты собираешься сдаться?» Аюна сжала зубы. Может, я вообще просто набор чужих ожиданий, которые всю жизнь пытаюсь оправдать. Ладони сдавили край раковины и побелели. Из плохо закрытого крана всё ещё мерно капала вода. Каждая капля разбивалась о дно с равномерным, спокойным стуком, словно отсчитывая секунды. Но если я никто... если я просто маска... То кто же сейчас смотрит на меня из этого зеркала? Юна подалась вперёд, почти касаясь лбом холодного стекла, вглядываясь в зрачки своего отражения. А может, я притворяюсь сейчас? Слабость так велика, что сила на её фоне кажется такой ничтожной... Она медленно перевела взгляд на свои руки. Дрожь. Всё тело дрожало. И это было так легко… Назвать это страхом. Так удобно. Страх можно оправдать. Страх можно простить. Страх — это слабость, а слабых не судят. Но если это не страх? Девушка заставила себя замереть. Перестала дышать. Перестала двигаться. И в этой неподвижности, в этой тишине, дрожь не ушла. Она была где-то глубже, в самом основании, в том, что держало её на ногах все эти годы. Что, если я не боюсь умереть? Что, если я боюсь признаться, что готова? Сердце стукнуло... Раз. Готова к чему? Два. Готова перестать притворяться. Три. Всю жизнь я притворялась сильной. А сейчас я притворяюсь слабой. И то, и другое ложь. С глаз Аюны будто сошла пелена, мир стал чётче, громче. Словно с головы сняли душный мешок. — Юна... Можно я кое-чему у тебя поучусь? — Тихо проговорила она вслух, смотря на своё разбитое отражение. Ты никогда не притворялась. Ты не боялась быть первой, не боялась ошибаться. Ты смотрела вперёд, а смотрю только под ноги... Но знала ли ты, что станешь такой? Я вот не знала... Я думала, что, когда вырасту, стану мудрой и всегда буду знать, как поступать. Но сейчас, я смотрю на тебя и думаю: может, это не так...? Если ты во мне ещё есть...не исчезай. И я больше не предам тебя. Набрав в руки ледяной воды, Юна умыла лицо. Повторила несколько раз, пока дрожь не прошла. Она снова посмотрела на себя в зеркало, взяла его обеими руками и сняла с гвоздей. Девушка направилась на кухню, чтобы кинуть его в мусор. Найдя пустую коробку, она швырнула зеркало туда. Выкидывая вместе с ним всё, что её тяготило. Юна стояла над ящиком, глядя на разбитое стекло, и вдруг почувствовала странную, непривычную лёгкость. Будто вместе с осколками выпало что-то, что мешало дышать. Она подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом серело утро, где-то за домами уже сверкал рассвет. Я не боюсь умереть. Но и не собираюсь погибать нарочно. Слова прозвучали в голове твёрдо. Она повторила их про себя, примеряя, и они легли ровно, будто это и было их место. А если не нарочно? Если всё же не вернусь? Мысль кольнула, но не обожгла, как прежде. Юна посмотрела на свои руки, они больше не дрожали. Тогда пусть они знают, почему я ушла. Пусть знают, что я... Она не смогла додумать. И не нужно было. В груди разлилось тепло, такое желанное и такое болезненное. Я должна рассказать Какаши всё. Сегодня. Даже если он будет злиться. Даже если попытается остановить. Я должна. Я не имею права молчать. Уголки губ дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. — Договорились, — прошептала девушка вслух. Слова только растворились в тишине квартиры, а Аюна уже была в движении. Плащ, тот самый, с потёртыми краями и едва заметным следом от куная на левой стороне, лёг на плечи. Рука скользнула по вороту, затягивая крепления, затем руки скользнули по поясу, проверяя, на месте ли тяжесть металла. Она застегнула пряжки на обуви, поправила сумку, и только когда рука коснулась двери, позволила себе выдохнуть. На часах четыре утра. Воздух в подъезде пах сыростью. Сквозь узкие окна на лестничных пролётах пробивался серый свет. Он ложился на стены косыми полосами, освещая мелкую, невесомую пыль. На втором этаже девушка остановилась. Дверь Какаши была такой же, как всегда: тёмное дерево, треснувшая краска, ручка отполированная до мягкого, чуть тёплого блеска — след частых прикосновений. Ладонь сама потянулась к ней, коснулась гладкой поверхности, и в ту же секунду всё тело парализовало. Она поднесала ладонь к дереву, но не коснулась. Замерла в сантиметре, чувствуя, как шероховатая поверхность почти ощущается кончиками пальцев. В животе медленно, туго затягивался узел. Стоило представить, как дверь открывается, как он поднимает на неё глаза... И воздух заканчивался, превращаясь в вязкую тину. Я зайду. И что я скажу? Дома, перед разбитым зеркалом, слова были. Они складывались сами. Она знала, с чего начнёт, как продолжит, чем закончит. Но сейчас, глядя на эту дверь, Юна не могла вспомнить ни одного. Что я скажу ему, когда он посмотрит мне в глаза? Скажу, что ухожу в отряд смертников? Смешно... Она прикусила щёку изнутри, так сильно, что почувствовала солёный привкус. От досады. От собственной беспомощности. От того, что всё, что она собирала по кускам, рассыпалось в прах перед старой деревянной дверью. Ладонь опустилась, пальцы сжались в кулак. Разум отчаянно пытался поймать ту нить, что вела от разбитого зеркала сюда. Где же они? Слова, которые она так тщательно подбирала? Почему сейчас, когда нужно, их нет? Соберись. Не получался. От одной мысли воздух застревал где-то в груди, и узел в животе затягивался туже. Нельзя действовать на эмоциях. Скажу ему после тренировки. Аюна резко развернулась и почти рывком шагнула к выходу. Сначала к Саске. Тяжёлая дверь подъезда открылась с привычным, глухим скрипом, и утренний воздух ударил в лицо. Улица встретила её тишиной. Плотной и осевшей, будто воздух здесь застыл в ожидании пробуждения жителей деревни. Фонари уже погасли, и серый, ещё не успевший разгореться свет лежал на брусчатке неровными пятнами. Юна шла быстро, почти бессознательно выбирая дорогу, которая вела к кварталу Учих. Где-то далеко, за крышами, уже выглядывал рассвет, но здесь, всё ещё царил полумрак. Тени домов лежали на брусчатке длинными, распластанными пятнами, и в этих тенях, казалось, пряталось что-то, что она боялась увидеть. Девушка почти бежала, но дыхание не сбивалось. Только сердце тяжело колотилось, как маятник, отсчитывающий время, которого у неё, возможно, осталось не так много. Скажу, как есть. Не буду врать. Мысль пришла и ушла, оставив после себя пустоту. Потому что она не знала, как сказать правду. Не знала, как объяснить ребёнку, что она уходит туда, откуда возвращаются не все. Что она, может быть, видит его в последний раз. Ноги замедлились сами собой. Аюна остановилась посреди улицы, глядя на знакомый поворот. Ещё один квартал и она у цели. Атмосфера здесь была другой. Более плотной, холодной. Будто сама земля хранила память о той ночи, когда улицы великого клана опустели. Дома стояли с заколоченными окнами, кое-где стёкла были выбиты, и в чёрных провалах пряталась темнота, сверкая глазами. Юна каждый раз сжималась, когда заходила сюда. Слишком много воспоминаний. Слишком много тех, кто не вернулся. Она плелась по знакомой улице, мимо пустых дворов, мимо разбитой лавки, где они с Саске когда-то покупали сладкий данго, мимо площадки, где она учила его бросать сюрикены. Он тогда промазал и попал в окно соседа. Итачи пришлось извиняться за двоих. Итачи... Аюна ускорила шаг, прогоняя мысли о нём. О том, кто разрушил мир Саске. О том, кто разрушил её мир, и отнял жизни сотни людей. Но воспоминания всплывали сами, не спросив разрешения. Тёплые, почти живые картинки обжигали глаза. Юна сжала кулак, загоняя их обратно. Но неужели это сработало хотя бы раз? Она шла, не сбавляя шага, пока не оказалась у калитки дома Саске. Калитка открылась беззвучно, Саске давно смазал петли, чтобы не скрипели. Двор зарос травой, дорожка к крыльцу едва угадывалась. Юна ступала осторожно, но твёрдо. Она знала здесь каждую половицу, каждую ступеньку. На крыльце девушка замерла. В животе снова затянулся узел, колючий, мешающий дышать. Сделав глубокий вдох, она тихо открыла дверь и шагнула внутрь. В помещении было темно и тихо. Воздух, смешавшийся с пылью, пах старым деревом и, едва уловимым сандалом. Благовония в комнате Фугаку и Микото всегда горели, даже сейчас. Саске зажигал их каждое утро и вечер. Память сама вела Юну по коридору, подсказывая, где обойти скрипучие половицы. Тенью она скользила мимо своей прежней комнаты, мимо осиротевших покоев главы клана и его жены. Пока не замерла у двери в самом конце, где спал Саске. Аюна остановилась. В груди разрасталась тупая, ноющая боль, но она заставила себя дышать ровно. Боль сжимала её, как комок ткани, пытаясь удержать, не дать вырваться наружу. Но с каждым вдохом ткань рвалась, и пальцы скользили по краям. Она сдвинула дверь, аккуратно и беззвучно. В комнате царил тяжелый, густой полумрак. Плотные шторы были задвинуты наглухо, и лишь через узкую щель пробивался тусклый свет, ложась на деревянный пол единственной тонкой полосой. Чуть в стороне от окна, где тьма была особенно плотной, угадывались очертания футона. Там, почти неразличимый в складках одеяла и свернувшись калачиком, спал Саске. Девушка замерла на пороге, боясь даже вздохом нарушить эту хрупкую тишину. Ресницы ребёнка слегка дрожали. Казалось, будто он хмурится. Саске был таким маленьким, когда спал. Когда не нужно было держать лицо, когда не нужно было притворяться взрослым. — Что же тебе снится? — прошептала Юна, переводя взгляд на его руку. Пальчики сжимали край одеяла, будто он держал что-то или кого-то. Она хотела разбудить. Хотела рассказать всё. Но рука замерла в сантиметре от его плеча. Аюна стояла, смотрела на спящего мальчика и все слова рассыпались и утекали. Ты обещала ему, что не бросишь. Ты обещала, что всегда будешь рядом. Мысли промчались, как проезжающий поезд. И исчезли где-то в глубине сознания. Я не могу остаться. Ноги подкосились. Юна опустилась на колени рядом с футоном, ощущая, как чашечки упираются в жёсткий пол. Она чувствовала, как холод настила проник под одежду и протянул свои ледяные руки прямо к её рту, заставляя молчать. Тогда чего ты боишься? Аюна склонила руку, пальцы дрожали, когда она коснулась его чёрных, спутанных волос, падающих на лоб. Девушка поправила их, и в этот момент дыхание ребёнка изменилось. Стало ровнее, глубже. — Прости, Саске... — шепот был таким тихим, что она сама едва слышала. — Я не смогла сказать тебе в глаза. Что ухожу. Что мне нужно уйти. По щекам юной синоби потекли горячие слёзы. Капли падали на одеяло, оставляя тёмные, мокрые пятна. — Помнишь, ты говорил, что уже взрослый и ничего не боишься? — она улыбнулась. — Я тогда посмеялась, но не сказала, что взрослым тоже бывает страшно... И мне бывает так страшно, Саске... — голос сорвался. Юна закрыла рот рукой, глотая слёзы. Она наклонилась к спящему личику возлюбленного ребёнка. Мягкие губы осторожно коснулись его лба и задержались там, даря нежный поцелуй. — Я люблю тебя, мой малыш. Больше жизни. Я вернусь. Обещаю. Я всегда буду возвращаться к тебе. Аюна выпрямилась и замерла. Веки Саске дрогнули. Он не спал — она поняла это сразу, едва коснувшись его лба, но не проронила ни слова. Юна вышла так же бесшумно, как и вошла. Быстро миновав пустой коридор и оказавшись на улице, девушка наконец прислонилась к холодной стене. Судорожный всхлип, который она давила в горле всё это время, вырвался наружу. А в комнате Саске всё так же было тихо. Мальчик не открывал глаза, пока звук её шагов не растворился в коридоре. Он слушал, как затихает её дыхание за стеной. Как всхлип обрывается, и как снова наступает тишина. Футон зашуршал, одеяло сползло на пол. Саске смотрел в пустоту, где ещё минуту назад стояла Юна. Губы дрожали, но он сжимал их, не позволяя себе издать не единого лишнего звука. — Аюна... Глупая... — с трудом сдерживая слёзы, пробурчал мальчик. Он ждал, пока ком в горле перестанет душить. Ждал, пока слёзы, которые он не позволил себе пролить, перестанут жечь глаза. И только когда за окном наступил рассвет, а за стеной больше не было слышно ни вздоха, Саске позволил себе медленно опустить голову и закрыл глаза.

***

Тренировочная площадка после вчерашнего дождя превратилась в болото. Грязь чавкала под ногами, и воздух, тяжёлый от испарений, лип к разгорячённой коже. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, плавили остатки утренней прохлады, превращая её в душный, тягучий пар. Юна лежала щекой в луже и пыталась вдохнуть. Лёгкие горели, а мышцы болезненно сокращались. Форма, промокшая насквозь, прилипла к телу, и каждый вдох давался с трудом. Какаши стоял рядом, его длинная тень падала на её спину. — Встать, — голос был ровным и безжалостным. — Ещё двадцать. — Не могу, — выдохнула Юна в грязь. Пальцы бессильно скребли землю, пытаясь найти опору. — Руки не слушаются. — Тогда тридцать. Он наклонился, схватил её за предплечье и рывком поставил на ноги. Юна пошатнулась, её обычные пределы были давно пройдены. Ноги подкосились, но Какаши удержал, не давая упасть. Его пальцы сжали плечо девушки сильнее чем нужно, и она почувствовала, как он напряжён. — На войне не будет права на усталость, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на подозрение. — Враг не будет ждать. Я не смогу быть рядом всё время. Хатаке отпустил её, и Аюна, шатаясь, отошла к линии броска. Холодные, тяжёлые кунаи лежали на мокром брусе. Она взяла один, пальцы дрожали так, что металл едва не выскользнул. Первый кунай ушёл в сторону. Второй чиркнул по краю мишени и упал в грязь. Третий воткнулся куда нужно, но на два пальца от края. Какаши не комментировал. Он стоял за её спиной, и она чувствовала его тяжёлый, пристальный взгляд, прожигающий затылок. Он всегда так смотрел, когда анализировал, когда искал слабые места и пытался понять, что у неё в голове. Видит что-то, о чём не говорит, — мелькнула мысль в её голове. Юна взяла следующий кунай. Руки тряслись, и она сжала рукоять, заставив себя выдохнуть и прицелиться. Решение принято. Почему же руки так сильно дрожат? Бросок. Мимо. Я не могу отказаться только для того чтобы спасти свою жизнь, — думала она, метая кунай за кунаем. Пока другие умирают, защищая то, что им дорого, я не имею права прятаться в тылу. Юна понимала, что «предложение» о диверсионной работе — это не случайность. И что Хокаге вызвал её не потому, что его съела совесть. Рассказать ей правду под таким предлогом было очень удобно. Вряд ли старик на все сто уверен, что согласившись на диверсию, она выживет. Тогда, в чём же выгода сдать такую ценную кровь? Если я не пойду — это никогда не закончится. Я никогда не смогу простить себе эту трусость. Я не смогу почтить память родителей не почувствовав стыда. — Концентрация, — резко окрикнул её Какаши. — Твой последний кунай прошёл в полуметре от мишени! Я так молода. Я должна была учиться, мечтать о будущем, планировать свадьбу, детей. Но мир не стал ждать, когда я вырасту. Юна взяла следующее оружие, но руки стали ватными. Не только от усталости. Но и от того груза ответственности, который она на себя взвалила. А если я всё-таки погибну? Что станет с Какаши? Он винил себя за смерть своих товарищей всю жизнь. Если я умру, он не простит себе того, что не смог меня остановить. Саске… Что будет с моим Саске? Он снова останется один. Но даже эти мысли не могли заставить её отступить. Альтернативой была жизнь с пониманием того, что она не сделала всё возможное, когда был шанс. — Юна, — голос Какаши вдруг изменился, стал мягче. — Что с тобой происходит? Девушка обернулась. Он стоял ближе, чем она ожидала, буквально в двух шагах, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. В его единственном видимом глазу мелькнуло беспокойство. — Ничего, — она попыталась улыбнуться, но уголки губ не слушались. — Просто устала. — Не ври мне. Какаши шагнул вперёд, и она инстинктивно отступила на шаг назад. Его глаз сузился, и на мгновение ей показалось, что он сейчас спросит прямо. Но он только сжал челюсть и сказал: — Ещё раз. Сосредоточься. Юна взяла кунай, замерла, чувствуя, как пот стекает по спине. В голове пульсировала одна мысль: скажи ему. Скажи сейчас. Не тяни. — Я вижу тебя насквозь. Что-то тебя мучает. Уже несколько дней. — его голос прозвучал совсем рядом. Он подошёл вплотную и положил руку ей на плечо. Тепло его ладони проникло сквозь мокрую ткань. — Ты можешь мне доверять. Что бы это ни было, мы справимся вместе. Вместе. Слово обожгло горло. Аюна закрыла глаза, чувствуя, как пальцы Какаши чуть сжимаются. Он стоит так близко, что слышит её дыхание. Скажи. — Мне страшно, — выдохнула она, и это было правдой. Хоть и не всей. Рука Хатаке скользнула с плеча на спину, и он притянул её к себе, крепко, так, что она почувствовала биение его сердца. Ровное и спокойное. — Поэтому мы и тренируемся, — сказал он в её волосы. — Я не позволю тебе погибнуть. Ни за что. Уткнувшись в его грудь, Аюна ловила каждый вдох, жадно запоминая знакомый запах. Мысли, обычно четкие и быстрые, вдруг стали тяжелыми и сонными, а время потеряло свои границы, замирая в такт его пульса. Как мне сказать ему? Как объяснить, что некоторые решения принимаются не из желания жить или умереть, а из понимания того, что правильно? — Я всегда буду с тобой, — прошептал юноша. Юна не ответила. Не смогла выдавить из себя очередную порцию пустых обещаний и её голова лишь слегка качнулась в немом согласии. Какаши стоял, обнимая её, и чувствовал, как она подрагивает. Не от усталости, точно не от неё. Он знал эту дрожь. Она появлялась, когда девушка врала. Когда прятала что-то. Он научился различать её давно, ещё до того, как понял, что это значит. О чём же ты молчишь? Эта мысль не давала ему расслабиться уже не одну ночь. Он сжал её плечи сильнее, будто запрещая уходить. Я чувствую тебя, но почему мне кажется, что ты утекаешь из моих рук... Словно я пытаюсь удержать горсть песка, который сыпется сквозь пальцы, как бы сильно я ни сжимал кулаки. Хатаке знал: если прижать её к стене вопросами, она ответит. Но он медлил, ведь слишком хорошо понимал этот взгляд. Взгляд человека, который уже всё решил. Ему хотелось встряхнуть её, заставить разделить эту ношу с ним. Но он чувствовал, как тонка сейчас нить, на которой они держатся. Надавишь чуть сильнее и она оборвется, оставив в его руках лишь пустоту. Если ей нужно это убежище из недосказанностей, если ей легче нести свой крест в одиночку, он не станет вырывать его из её рук. Он просто будет рядом, пока ему это позволено. Я не хочу твоей лжи, Юна. Я хочу, чтобы тебе не приходилось лгать. Но если твоё молчание — это всё, что удерживает тебя здесь, со мной... я буду молчать вместе с тобой. Он не заметил, как его пальцы, лежащие на её спине, начали медленно, едва ощутимо, водить по мокрой форме, нежно поглаживая спину. Он чувствовал каждый позвонок под тонкой тканью, каждое движение, когда она вдыхала или выдыхала. Юна глубоко вздохнула, и её тело чуть расслабилось. Какаши замер, боясь спугнуть этот покой. Он смотрел на её макушку, на рыжие, спутанные пряди, на то, как свет падает на её ресницы. Аюна подняла голову. Их взгляды встретились и от того, как он смотрел в животе что-то сжалось. От зрительного контакта пальцы Какаши дрогнули на её спине. Девушка отвела глаза первая, испугавшись, что, если продолжит смотреть — расскажет всё. Его тёплое дыхание коснулось её виска. Она чувствовала, как его ладонь снова начала медленно гладить её спину, будто он сам не замечал, что делает. И от этих ласковых движений внутри всё замирало, а затем разлеталось на тысячи мелких искр. Почему я никак не могу сказать? Сказать правду означало причинить ему боль сейчас, не изменив ситуации. А соврать — отложить эту боль на потом, дав им ещё немного времени вместе. Время. Вот чего у них теперь не было. Время заканчивалось, и каждый час мог стать последним. Аюна прижалась теснее, ловя ровный ритм в его груди. Этот стук казался ей метрономом, отсчитывающим секунды до неизбежного. В этом звуке девушке слышались ответы на вопросы, которые она боялась задать вслух. Кто может сказать, как выбрало твоё сердце, Какаши? Ты дышишь так спокойно, не зная, что я уже предаю нас своим молчанием. Каково это любить тень, которая исчезнет с рассветом? Время. Оно утекает, как вода, оставляя после себя лишь сожаления. Юна зажмурилась, пытаясь остановить этот поток, но в голове зазвучало то, что она так долго прятала в глубине души. Почему твоё сердце вздыхает? Я слышу его... Твоё сердце знает правду, даже если разум верит моим словам. И от этого внутри всё сгорает. Какая горькая ирония: красть у тебя надежду, чтобы подарить нам лишний час иллюзии. В наступившей тишине мысли стали непривычно громкими, почти певучими, превращаясь в жалобную молитву. Аюна мысленно обратилась к нему, зная, что он не услышит. Кто может сказать, почему сердце плачет, когда твоя любовь лжёт тебе? Может быть, оно плачет от тоски по тому, кем ты был до этой лжи. Или по тому, кем я никогда не стану для тебя... Они стояли обнявшись посреди тренировочной площадки. И ни один не решался произнести вслух то, что лежало на сердце. Юна чувствовала, как его движения замедлились, а затем замерли на её спине, будто он тоже не хотел отпускать этот момент. Она подняла голову. Их лица были так близко, что она видела, как её глаза отражаются в его. Она хотела сказать. Хотела коснуться его лица, сдвинуть эту дурацкую маску, сказать всё, что копила внутри. Но вместо этого лишь прикусила язык. — Пойдём, — сказал он тихо. — Хватит на сегодня. Аюна кивнула, делая шаг назад. Но Какаши не позволил ей отстраниться. Его рука уверенно сжала её ладонь, увлекая за собой. Юна шла следом, завороженно наблюдая, как их пальцы переплетаются в замок, и ощущала, как это прикосновение медленно согревает её изнутри. Они шли в унисон со своим молчанием, бережно неся внутри всё то, что так и не решились сложить в слова. Солнце, умирая за горизонтом, бросало на грязную дорогу их длинные, измотанные тени, словно пытаясь дотянуться до того, что они скрывали друг от друга.

***

Кухня задыхалась в болезненном желтоватом свете лампы. Её тусклого сияния не хватало, чтобы разогнать мрак, тени по углам казались почти осязаемыми. Они застыли на стенах угольными полотнами, жались к шкафам и заползали под мебель. Теснота старой квартиры сегодня ощущалась кожей, словно само пространство вокруг сгустилось и замерло в ожидании завершения этого бесконечного дня. Какаши стоял у плиты, с обманчивой вялостью выковыривая из лимона горькие косточки. Его движения казались сонными, но Аюна видела насквозь эту театральную расслабленность. Слишком неподвижным был его взгляд, прикованный к закипающему чайнику, а линия плеч слишком прямой. Он заваривал этот чай с такой пугающей тщательностью, будто совершал священный ритуал. Девушка замерла на стуле, спрятав сцепленные пальцы под столом. Её взгляд, словно приклеенный, следовал за каждым движением рук Хатаке. Когда чайник наконец отозвался резким, свистящим вскриком, Какаши плавным, почти балетным жестом снял его с огня. Тонкая струя кипятка с глухим шумом ударила в заварник, пробуждая нежный аромат. Пять минут ожидания, которые требовались листьям, чтобы осесть на дно и отдать свой вкус воде, казались бесконечными. Он осторожно поставил перед Юной чашку. Запах зелёного чая — терпкий, с едва уловимой жасминовой горчинкой, потянулся к лицу мягким облаком и переплёлся с застарелым запахом деревянного стола. — Не спеши, — его голос прозвучал глухо. — Он ещё горячий. — Всё в порядке, — отозвалась Аюна и осторожно подула, наблюдая, как тонкие струйки пара испуганно задрожали, сплетаясь в причудливые, тающие узоры. Юноша скользнул взглядом по её чертам, словно пытаясь отыскать в них подсказку, но так и найдя знаков, припал к кружке. Он сделал глоток и отвернулся к окну, за которым беззвучно чернела ночь. Юна физически чувствовала, как мерное тиканье часов вгрызается в неё, а собственное сердце отсчитывает секунды, лишающие права на молчание. Сейчас. Она опустила взгляд на свои руки и начала медленно очерчивать пальцем идеальный круг по кромке чашки, оставляя едва заметный след на запотевшем краю. Девушка сделала глубокий, почти беззвучный вдох, заставляя дрожащие мысли выстроиться в ровную линию. — Какаши, — его имя сорвалось с губ сухим, ломким шепотом. Голос прозвучал так чуждо, что Юна невольно прочистила горло, пытаясь вернуть себе твердость. — Я хотела... Я должна тебе сказать... Она замолчала, чувствуя, как фраза застревает на языке колючим осколком. Девушка знала каждое слово наперед, но они казались такими неподъемными, словно отлитыми из свинца. Её перебил резкий, сухой стук в дверь, хлестнувший по ушам, словно выстрел. Точно не обычный визит. В нём слышалась официальность. Аюна вздрогнула так сильно, что чашка звякнула о блюдце, и чай плеснулся на светлую скатерть, мгновенно расплываясь безобразным тёмным пятном. Сердце ухнуло куда-то в пустоту, пропуская удар. Она поняла, кто там, ещё до того, как дверь открылась. Юна вскинула испуганный взгляд на Какаши, но тот уже был на ногах. Его брови в один миг сошлись у переносицы в тревожной складке. — Сиди, — сказал он, направляясь к выходу. — Нет, — она заставила себя встать, хотя колени предательски дрожали. Ноги вмиг сделались ватными, ощущение было такое, будто вся кровь разом отлила от сердца. — Я сама. Аюна двинулась к двери, преодолевая каждый сантиметр коридора с невыносимым трудом. Казалось, привычный пол вдруг размяк, превратившись в зыбкое болото, которое жадно тянула её вниз. Внутри всё скрутилось в тугой, раскалённый узел, мешая дышать и заставляя сердце биться где-то в голове. Замок щёлкнул и дверь распахнулась, впуская в дом ночную прохладу. На пороге, словно изваяние из тёмного камня, застыл дежурный АНБУ. Поза выдавала неловкость человека, приносящего плохие вести. В вытянутой руке он сжимал тяжёлый свиток. — Аюна Юки? — спросил он формально. — Да. — Приказ к немедленной явке, — голос АНБУ прозвучал из-под маски глухо. — Сбор первой диверсионной группы сегодня, в три часа ночи. Экипировка полевая. Он протянул ей свиток, и в тусклом свете прихожей, словно свежая рана, горела алая восковая печать. — Операция засекречена. Любое разглашение карается военным трибуналом. Юна взяла приказ онемевшими пальцами. Диверсионная группа. Значит время вышло. Решение приняли за неё, избавив от необходимости произносить вслух. — Есть вопросы? — спросил дежурный. — Нет, — выдавила она из себя. — Всё ясно. Курьер кивнул и растворился в ночной тьме подъезда. Девушка закрыла дверь и медленно обернулась, не смея поднять глаз. Она прижалась к прохладному дереву спиной. Свиток в её руках вдруг обрел невыносимый вес. — Диверсионная группа, — эхом отозвался Какаши из темноты коридора. — Ты знала. Обвинение повисло в душном воздухе прихожей. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Теперь в его голове всё встало на свои места. Аюна наконец заставила себя поднять голову. Какаши застыл посреди коридора, в густом полумраке его лицо казалось каким-то безжизненным. Только глаза, обычно такие уставшие и безразличные, теперь полыхали яростным, обжигающим огнем. — Я... — Ты знала! — голос его сорвался, и звук ударил по стенам и заметался по коридору, разрушая ту тишину, которую они несли весь вечер. — Всё это время ты знала и молчала! Какаши сократил расстояние между ними одним тяжелым шагом. Юна инстинктивно вжалась в дверь, роняя свиток. Она кожей чувствовала, как его присутствие вытесняет из прихожей весь воздух. — Сколько? — Его пальцы больно впились в её плечи, сжав их. Он не контролировал силу, гнев вытеснил всё. — Сколько времени ты меня обманывала?! Юна вздернула подбородок, подставляя лицо под его гнев. Она не отвела взгляд, смотрела прямо в полыхающие зрачки. — Неделю. С того дня, как меня вызвали к Хокаге. — Неделю... А я, как идиот, верил, что у нас есть время. Я тратил каждый свободный час на тренировки, ломал голову, как сделать тебя сильнее, как дать тебе шанс выжить в этом безумии... — Он резко замолчал, и его пальцы на её плечах дрогнули. — Оказывается, ты уже давно выбрала могилу. А я просто помогал тебе её копать. — У меня есть шанс! — Юна почти выкрикнула это ему в лицо, цепляясь за собственную веру. — Я не ищу смерти, я ищу справедливости. Я не самоубийца, Какаши! — Нет! — сорвался его хриплый голос. — Диверсионные группы не возвращаются, Юна! Их задача нанести урон и сдохнуть! Хатаке резко встряхнул её, и она качнулась вперед, потеряв опору. Юна сама не поняла, чего хотела в этот миг: вырваться из его хватки или окончательно рухнуть в объятия, ища защиты от него самого. Но Какаши не разжал рук. Он замер, продолжая до боли сжимать её плечи, и через ткань одежды Аюна ощутила, как лихорадочно дрожат его пальцы. — Какаши... Третий открыл мне правду. Тот, кто развязал эту войну, это он! Это его руки в крови моих родителей! — девушка повысила голос. — Я не могу просто отсидеться, пока убийца дышит тем же воздухом. Я никогда не смогу себя за это простить! Какаши замер. На секунду его лицо потеряло все выражения. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было гнева. Не было жалости. Понимание. Он знал эту боль. Знал, как она выжигает всё внутри, не оставляя места ни для страха, ни для сна. Знал, что значит просыпаться и засыпать с одной-единственной мыслью — сжать пальцы на горле. Он знал, что значит не иметь права остановиться, когда месть становится единственным позвоночником, удерживающим тебя в вертикальном положении. Я понимаю. Я бы поступил так же... — билось в его висках. Но я не могу потерять тебя. Не сейчас, когда я только начал учиться дышать рядом с тобой. Какаши закрыл глаза, словно от физической боли. Эта правда полоснула по живому, оставляя рваную рану на месте всех аргументов. — Юна... А я смогу простить себе, что отпустил тебя? — его голос упал до шёпота. Девушка медленно обхватила его лицо ладонями, удерживая взгляд. — Ты не отпускаешь меня, Какаши, — прошептала она, заставляя его смотреть на себя. — Я ухожу сама. Не делай мой выбор своей виной. Хатаке отшвырнул её руки от своего лица, будто они обжигали, и в следующее мгновение уже прижал тело девушки к двери. Дерево глухо застонало под напором, когда он навис над ней, лишая всякого пространства. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало кожу, а руки держали её с такой силой, словно он запрещал ей сделать даже шаг. — Нет, — прорычал он. — Не смей так говорить. Ты думаешь, если ты сама шагаешь в пропасть, мне будет легче стоять на краю и смотреть? Она попыталась вырваться, но он лишь крепче вжал её в дверь. Какаши смотрел на неё в упор, и эта близость пугала: в его взгляде была только густая чернота, в которой отражался его собственный страх. — Мне страшно. Мне так страшно... Я не хочу умирать, — сорвалось с её губ едва слышным, надломленным признанием. — Но у меня нет выбора. — Есть! — он сократил расстояние между ними до опасного предела, почти касаясь её губ своими. — Откажись! Скажи, что больна, что не готова… скажи что угодно! — Его голос срывался, теряя всякую твердость. — Я обещаю тебе, Юна, слышишь? Мы доберемся до этого ублюдка. Я лично вскрою ему брюхо! — И что потом? — произнесла она дрожащим голосом. — Я буду жить с мыслью, что спасла свою шкуру, использовав тебя как щит? — А Я БУДУ ЖИТЬ С МЫСЛЬЮ, ЧТО НЕ СМОГ УБЕРЕЧЬ ТЕБЯ! — крик перерос в рёв. Глухой удар по двери заставил её вздрогнуть. — ЧТО СТОЯЛ И СМОТРЕЛ, КАК УХОДИТ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК, ИМЕВШИЙ ДЛЯ МЕНЯ ЗНАЧЕНИЕ! — Какаши, пожалуйста... — Ты хочешь это услышать? Хочешь знать правду? — Юноша смотрел на неё с такой отчаянной нежностью, что Аюне стало трудно дышать. — Вот она. Я влюблён в тебя. Безумно. Безнадёжно влюблён. Я одержим тобой до потери пульса, до помутнения рассудка. — Какаши судорожно вдохнул, будто ему не хватало воздуха. — Я дышал только потому, что дышала ты. Ты смысл моего существования. Единственная причина просыпаться по утрам. Единственный свет в той тьме, в которой я жил. Его исповедь была похожа на плач, который слишком долго душили в тишине. Какаши говорил захлебываясь, обнажая перед ней свою истерзанную душу. В этих словах не осталось места для гордости, только голая боль человека, который отдает последнее, что у него есть. — Я пытался бороться с этим, — он рвано выдохнул. — Убеждал себя, что это слабость, что я не имею права втягивать тебя... Но я проиграл. Я не смог устоять перед тобой. И теперь ты собираешься добровольно умереть, А Я ДОЛЖЕН СПОКОЙНО НА ЭТО СМОТРЕТЬ?! Слёзы стекали по его щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Но он даже не пытался их смахнуть, его застывший взгляд был намертво прикован к Аюне. Она была его миром, который прямо сейчас, на его глазах, рушился. Юна перестала дышать, чувствуя, как падает в пропасть. Его слова оглушили её, лишая возможности даже пошевелиться. — Какаши, пожалуйста… — Он не дал ей договорить. Его губы накрыли её — грубо и жадно. В этом поцелуе не было нежности. Только мольба, которую он не сумел произнести словами. Хатаке запустил руку в её волосы, до боли сжимая рыжие пряди у самых корней, заставляя девушку запрокинуть голову и полностью открыться его напору. Он безжалостно терзал её губы, его язык властно сплетался с её собственным. Как долго он этого хотел. Сколько ночей он представлял этот момент, борясь с желанием просто подойти и забрать. Какаши целовал её так, словно пытался выпить душу, запечатать её в себе, чтобы никто не смог вырвать её из его рук. Аюна чувствовала, как дрожат его губы, и как сильные руки прижимают её тело, будто он хотел спрятать её внутри себя. Девушка отвечала с той же жаждой, впиваясь ногтями в его плечи и кусая его губы, смешивая тепло с солёным привкусом слёз. Она больше не понимала, чьи это слёзы — её или его, они стали общими, как и это прерывистое дыхание на двоих. В этих прикосновениях и судорожных всхлипах тонуло время, отмеряющее последние минуты. Она сама, не осознавая, что умоляла этот миг не заканчиваться, превращая их близость в одну бесконечную, мучительную вспышку. Её руки скользнули по его широкой спине, впиваясь в ткань ногтями, сминая её в кулаках. Юна притянула его к себе так близко, что между ними не осталось даже воздуха. Чтобы он кожей чувствовал, как колотится её сердце. Так же бешено и безнадёжно, как и его. Воздуха не хватало. Они замерли, боясь шелохнуться, соприкасаясь лбами и деля один воздух. Тяжелое, хриплое дыхание Какаши обжигало её лицо. Юна прижалась щекой к его лицу и скользнула к губам, закрывая глаза, в попытке продлить это мгновение. — И я люблю тебя, — выдохнула Юна прямо ему в губы. — Больше всего на свете. Лишь тебе одному принадлежит моё сердце. Именно поэтому я не могу тащить тебя за собой. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе сгореть вместе со мной. — ...Что? — Ты мой смысл вернуться, а не причина отступить, — Девушка отстранилась, глядя ему прямо в глаза, и её взгляд стал пугающе ясным. — Я не могу рисковать твоей жизнью, ради мести. Внутри Какаши что-то окончательно оборвалось. Его хвалёная выдержка разлетелась в пыль. Она призналась в любви и тут же оттолкнула. Гнев вскипел в его крови, застилая взор тёмной пеленой. Её попытка "защитить" стала последней каплей. Какаши рывком пригвоздил её руки вверх, прижимая так сильно, что лопатки заныли. От неожиданности девушка едва успела сделать вдох, но не смогла вытолкнуть из себя даже стон. Под его пальцами, ставшими стальными путами, кисти рук постепенно начинали неметь. Он смотрел на неё в упор, и в этом пугающем взгляде Юна видела только одно: он скорее сломает её здесь, чем позволит уйти на смерть. — Если ты уйдёшь, — он наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне и в них полыхнуло пугающее, фатальное упрямство, — я пойду следом. И сдохну в первом же бою, защищая твою спину. Ты поняла? — Его пальцы ещё крепче сжали её онемевшие запястья. — Я не стану дожидаться твоего имени в списках потерь. Я просто закончу всё вместе с тобой. Аюна смотрела в его глаза, затянутые пеленой такого безумия, что по её спине пробежал ледяной озноб. В этом взгляде не было того Какаши, которого она знала. Перед ней стоял синоби сорвавшийся с цепи. Синоби, который не боится ни боли, ни смерти, ни потери чести. — Ты не сделаешь этого, — её голос дрожал, срываясь на каждой букве. — Ты синоби Конохи. Ты не пойдёшь под трибунал, ты не станешь дезертиром! Юна пыталась убедить саму себя, но его неподвижный, выжигающий взгляд лишал её последних иллюзий. Он уже переступил черту. Для него приказ стал пустым звуком в ту секунду, когда он увидел этот свиток. — Псих. — Прошептала она, почти не дыша. Он резко разжал пальцы, и кровь хлынула в онемевшие кисти тысячей острых игл. Юна бессильно уронила руки, чувствуя, как покалывание прошивает кожу до самых кончиков ногтей, а Какаши отступил на шаг, словно испугавшись собственной силы. Но это мимолётное замешательство исчезло почти мгновенно. Он молча обошёл Аюну и распахнул дверь, впуская в дом прохладный воздух. Какаши замер на пороге, глядя в темноту подъезда. — Куда ты?! — Юна выскочила, прижимая руки к груди. — Подавать рапорт о включении в состав диверсионной группы, — отрезал он, даже не обернувшись. — Раз ты выбрала смерть, я иду следом. По крайней мере, у нас будет шанс умереть вместе. — Нет! — Юна бросилась к нему, преграждая путь своим телом и вцепилась пальцами в его одежду. — Ты не можешь, Какаши! Хатаке посмотрел на неё сверху вниз и сделал шаг вплотную, физически сминая её сопротивление. Но прежде чем заговорить, он медленно поднял руку. Его тёплая ладонь почти невесомо коснулась её щеки. Он провёл большим пальцем по скуле девушки, стирая мокрую дорожку от слёз с такой нежностью, будто она была сделана из фарфора, который он боялся разбить. В этом жесте было столько любви, но его взгляд оставался таким же пугающим и тёмным. Какаши наклонился к самому уху Аюны, и она почувствовала, как воздух вокруг сгущается, становясь колючим. — Ты даже не представляешь, на что я способен, — прошептал он, обжигая кожу дыханием. — Ты не видела и сотой доли того, что я могу сотворить, если ты заставишь меня тебя потерять. Он вышел, громко хлопнув дверью, оставив Юну одну в оглушительной, мёртвой тишине прихожей. Она медленно, словно у неё перерезали сухожилия, опустилась на холодный пол. Девушка уткнулась лицом в ладони, всё ещё хранившие жар его кожи, и тихо, надрывно зарыдала. Это был безнадёжный, сухой плач, так плачут только над могилой самого дорогого человека. Она получила то, о чём мечтала — его любовь. И в ту же секунду её уничтожила.

***

Кабинет командующего спецоперациями в час ночи напоминал склеп. Одинокая лампа на столе едва справлялась с темнотой, выхватывая из неё бумажные завалы: карты, донесения и бесконечные стопки рапортов. В этом тусклом круге света лицо Ямогучи Кендзи казалось серым. Будто каждый новый приказ прибавлял ему лишний год. Дверь открылась без стука, впуская в душный кабинет сквозняк. Какаши вошёл с таким видом, словно шёл на казнь. В руке он сжимал сложенный вдвое лист бумаги со слегка помятыми краями. — Хатаке, — командующий даже не поднял глаз от документов, его перо продолжало мерно скрипеть по бумаге. — В такое время обычно приходят либо с экстренными донесениями, либо с глупыми вопросами. Что у нас? Юноша медленно протянул руку и положил лист прямо поверх документов Ямогучи, перекрывая ему обзор. — Рапорт о переводе, — Какаши вытянулся по струнке, встав идеально ровно, как того требовал устав. — Прошу включить меня в состав диверсионных групп. Командующий медленно, словно не веря своим ушам, поднял голову. В его глазах мелькнуло холодное раздражение. — Аюна Юки, — произнёс он, не глядя в рапорт. — Правильно? Какаши промолчал, но его поза, прямая и жесткая, была красноречивее любых слов. — Какаши, сколько тебе лет? — Шестнадцать. — А служишь в АНБУ сколько? — Четыре года. — За четыре года службы ты ни разу не подавал личных просьб. Работал как машина. Точно, бесперебойно, как и положено, без лишних эмоций. — Кендзо откинулся в кресле. Голос командующего прозвучал сухо, с явным оттенком нарастающего гнева. —  И вот теперь, когда до важнейшей операции в истории деревни остались считаные часы, ты приходишь ко мне с этим. Хатаке, ты бредишь? — Я не... — Молчать! — Командующий с силой обрушил ладонь на стол, и стопка бумаг испуганно дрогнула. — Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не знаю, что происходит между тобой и Юки? Какаши сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном, а в висках запульсировала кровь. Но он продолжал молча сверлить взглядом стену за спиной Кендзо. — Я знаю всё. И меня беспокоит не то, что у вас роман — это дело ваше. А то, что ты готов подставить под удар всю операцию ради своих чувств. Ямогучи медленно поднялся, и его массивная фигура на мгновение закрыла свет лампы, погрузив Какаши в густую тень. Он подошёл к окну, за которым беззвучно стояла ночь, и замер, вглядываясь в едва различимые огни.  — Работа синоби требует хладнокровия. Способности принимать тяжёлые решения. Оставлять раненых, если это необходимо. —  Кендзи обернулся, и свет лампы выхватил его беспощадный взгляд. — А ты готов рисковать ради спасения одного человека. Даже если этот человек обречён. В кабинете повисла удушливая тишина. Командующий медленно взял рапорт Какаши. Послышался резкий, сухой хруст, рвущийся бумаги. — Отказано. Он демонстративно разорвал лист, и белые клочки медленно опустились на стол, словно хлопья снега. — Она не умрёт, — выдавил Какаши сквозь зубы. Ямогучи тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула беспросветная усталость. Ярость командующего испарилась, оставив после себя лишь горькое, почти отеческое сочувствие. Кендзи медленно опустился обратно в кресло, и старое дерево жалобно скрипнуло под его весом. Он долго смотрел на рваные клочки бумаги, прежде чем снова поднять взгляд на Хатаке. — Ты знаешь, кто такая Аюна Юки? Кем была её мать? Какаши замер. Он знал историю её семьи или думал, что знает.  Но то, как Ямогучи произнес эти слова, то, как выделил слово «мать», превращало семейную трагедию Юны в государственную тайну. Сомнение, острое и холодное, полоснуло по нервам. — Её звали Ами Когораши. — Командующий произнёс это имя так, будто оно было тяжёлым и опасным. — Наследница древнего северного рода, владеющего улучшенным геном. Сбежала из страны, желающей сделать из неё оружие, и нашла приют здесь. А Аюна — её родная дочь. Последняя, кто носит эту кровь. Смекаешь? В кабинете стало нечем дышать. Какаши замер, и осознание ударило его в грудь тяжелым молотом. Аюна в этом отряде была не случайным добровольцем. Она была инструментом, который старик решил пустить в дело, прежде чем он сломается. — Они не убьют её. — Ямогучи подался вперёд, и свет лампы высветил его холодный, расчётливый взгляд. — Им нужна её кровь. Девчонку возьмут живой, и враг получит то, ради чего вообще развязал эту грёбаную войну. А если с ней пойдёшь ты... — он сделал паузу, давая Какаши прочувствовать весь ужас ситуации. —  Они возьмут вас обоих. Наследница Когораши — это приз, за которым охотятся целые страны. Если ты окажешься рядом, то станешь идеальным рычагом давления. Стоит врагу приставить кунай к твоему горлу, и она отдаст им всё. Из-за тебя она не сможет действовать, боясь за твою шкуру. Ты погубишь её быстрее, чем северные ублюдки. Тишина в кабинете утратила прозрачность, превратившись в вязкий кисель. Ямогучи не спешил, звук выдвигаемого ящика резанул по ушам сухим скрежетом, и тонкая папка глухо шлепнулась на полированную поверхность. Листы веером брызнули в разные стороны. Какаши не мигая смотрел на глянцевые прямоугольники, и кровь отлила от его лица. Снимки были размытыми, сделанными второпях, но он узнал эти силуэты. Мир вокруг сузился до этих черно-белых пятен. Вот их силуэты на тренировочном поле. Вот они у ворот штаба. Каждое фото жгло глаза. Какаши почувствовал, как ледяная волна поднимается от кончиков пальцев к самому сердцу. — Это перехватили неделю назад. Разведка Страны Снега знает о вас. Знает, кто она, — продолжал тот, методично постукивая пальцем по краю стола. — И знает, кто ты для неё. Последнее слово Кендзо выплюнул с едва уловимым презрением, словно «близость» была досадной ошибкой. Он подался вперёд, вторгаясь в личное пространство Какаши. — Я не собираюсь жертвовать стратегическим активом ради твоих симпатий. — Мои симпатии? — Слово вырвалось надтреснутым шёпотом, прежде чем голос юноши окончательно дрогнул, сорвавшись в хриплую ярость. Какаши подался вперёд так резко, что паркет под ним протестующе взвизгнул. — Это не симпатии! — Мне плевать на то, что ты чувствуешь! — Рявкнул Кендзо. Его голос внезапно детонировал, заполняя каждый угол кабинета оглушительным, яростным громом.  — У нас война, а не любовная драма! Ты солдат, и она солдат! И каждый из вас будет выполнять свой долг там, где это необходимо! — Тогда я пойду один! — выплюнул он с вызовом. — Я найду их раньше! Я… — Он осекся, захлебнувшись собственной готовностью броситься в это пекло. Но командующий даже не пошевелился. Он неподвижно сидел в своем кресле, и это спокойствие делало порыв Какаши почти детским. — Что? — голос Ямогучи упал до вкрадчивого баса, в котором сквозило ядовитое любопытство. — Убьешь их всех? Защитишь её от целой армии? Он коротко, сухо усмехнулся, демонстрируя беспощадное превосходство опыта над юношеским максимализмом. Кендзи медленно сплел пальцы в замок, кладя подбородок на руки, и его взгляд, тяжелый, как свинец, пригвоздил Какаши к месту. — Ты гений, Хатаке. Одаренный юноша с редким глазом и впечатляющим списком побед. Но не более. Гении тоже захлебываются кровью, когда их топчет толпа. Ты хочешь стать героем-одиночкой? Что ж, тогда ты просто обеспечишь Стране Снега два заложника по цене одного. Какаши замер, и его прерывистое рваное дыхание было единственным звуком в наступившей мертвой тишине. Вся ярость, всё выжигающее отчаяние, которое он тащил в себе от самого порога её квартиры, сейчас металось внутри него, не находя выхода. Он чувствовал, как чешется кожа на ладонях от нестерпимого желания разнести в щепки этот стол, этот кабинет и самого человека, сидящего напротив. Ему хотелось кричать, пока не сорвет связки, разрушить всё до основания, лишь бы заглушить этот невыносимый звон в ушах. Но он не шелохнулся. Какаши стоял, пригвожденный к полу тяжестью собственного бессилия, потому что каждое слово Ямогучи въедалось в сознание. Это была правда. Правда войны, против которой у него не было аргументов. Гений, герой, обладатель шарингана. Но в масштабе этой шахматной доски он оставался всего лишь фигурой, чья гибель была бы лишь досадной потерей в отчете. — Если попытаешься самовольно покинуть пост, — добавил командующий холодным тоном, — это будет расценено как дезертирство во время войны. На тебя начнут охоту. Знаешь, какое наказание за это? — Знаю, — прохрипел юноша. Горло саднило, слово вытолкнулось с трудом, словно через слой наждачной бумаги. — Отлично. Тогда советую сосредоточиться на выполнении приказов. Свободен. Ямогучи снова опустил взгляд на бумаги, мгновенно вычеркивая присутствие Какаши. Хатаке стоял еще секунду, чувствуя, как онемели кончики пальцев. — Отпусти её, — сказал Ямогучи. — Это единственное, что ты сейчас можешь для неё сделать. Тишина длилась вечность. Какаши медленно выпрямился. Его лицо было белым, как бумага. Кабинет внезапно показался ему камерой пыток. Юноша резко развернулся, скрип половиц под его подошвой прозвучал как стон умирающего. Но остановился в дверях. — А если я подам рапорт об отставке? Слова прозвучали глухо, почти жалко, словно последняя, отчаянная попытка утопающего ухватиться за берег. Какаши сам понимал абсурдность этого вопроса, но нелепая надежда все еще билась в груди. — Не примут, — равнодушно ответил Кендзо. — Военное время. Все увольнения заморожены до окончания конфликта. Дверь закрылась за Какаши с тихим щелчком, похожим на звук защёлкнувшейся ловушки. Коридор штаба АНБУ встретил его мертвенной, стерильной пустотой. Белый свет ламп, лишенный тепла, отражался от глянцевых стен. Какаши шел вперёд, но не чувствовал касания подошв о пол. Казалось, гравитация перестала действовать, оставив его в невесомости. Внутри него что-то истошно, по-звериному выло. Этот крик не имел звука, но он был настолько мощным, что, казалось, ребра вот-вот треснут, не выдержав напора.  Гений, лучший из лучших, но почему же сейчас он чувствовал себя брошенным псом, которому приказали смотреть, как топят его хозяина? Он остановился перед массивной дверью тренировочного зала. Тяжелые створки сошлись за его спиной, глухим вздохом отсекая свет коридора. В зале царил густой мрак, пропитанный едкой пылью, высушенной кожей снарядов и горьким привкусом пота. Какаши замер в самом центре, там, где на полу темнело пятно от старой крови. Тишина здесь не была спокойной, она была враждебной, плотной, как вата, забивающая уши. В этой немоте он отчетливо слышал, как в груди бешено колотится сердце, словно птица, ломающая крылья о прутья клетки. Взгляд, привыкший различать цели в полной темноте, медленно скользнул по очертаниям манекенов. Деревянные фигуры стояли ровными рядами, безмолвные и безучастные. Пальцы мелко дрожали. В голове пульсировала одна-единственная мысль, перекрывающая шум крови: Это должен быть я. Я должен защищать. Это мои руки созданы для того, чтобы держать оружие! Они говорят о долге. Они говорят о деревне. Но что останется, если не будет её?! Его учили убивать, учили жертвовать, учили быть сталью. Но никто не учил, что делать, когда сталь начинает плавиться от осознания собственного бессилия. Тишина стала невыносимой, она начала звенеть, превращаясь в ультразвук, от которого хотелось содрать кожу с черепа. — Твари... — выдохнул он. Первый удар пришелся в тренировочный манекен. Дерево треснуло, но этого было мало. Какаши ударил снова, вкладывая в движение всю ту липкую, черную ярость, что скопилась в нем за последние полчаса. Потом еще раз. И ещё. Ещё. Ещё. Он бил, пока костяшки пальцев не превратились в кровавое месиво. Хотел чувствовать эту боль, хотел, чтобы физическое страдание заглушило тот ад, что разверзся в душе. — ДА ПОШЛО ВСЁ К ЧЁРТУ! — крик сорвался на хрип. Какаши чувствовал, как внутри него рушатся последние барьеры дисциплины.  К чёрту приказы. К чёрту деревню. Если я не могу защитить одного человека, нахрена мне эта сила? Нахрена мне этот проклятый глаз? Чтобы смотреть, как её убивают?! Хатаке резко развернулся и наотмашь ударил по стойке с тренировочным оружием. Железо с грохотом посыпалось на пол. Он схватил тяжелый деревянный меч и с безумной силой обрушил его на каменную колонну. Оружие разлетелось в щепки, вонзившись осколками в его собственные ладони, но он даже не вздрогнул. Юноша упал на колени прямо посреди этого хаоса, тяжело и рвано дыша. Перед глазами стояло лицо Аюны. Её улыбка и тот свет в глазах, который он так боялся потерять. Они думают, я буду ждать? Думают, я позволю ей стать чьим-то «призом»?  Какаши усмехнулся, криво, страшно, одними губами. Пусть выходят на охоту. Пусть вся Коноха встанет у меня на пути. Я найду её. Если они хотят забрать её жизнь, им придется сначала перегрызть горло мне.  

***

Три часа ночи. Центральная площадь Конохи утопала в свете походных факелов. Их масляные языки метались в предрассветной мгле, выхватывая из темноты сотни лиц, сотни судеб, которые ещё не знали, что для многих из них этот рассвет станет последним. Тени от фигур плясали на сырой брусчатке, сливались, распадались, снова сходились, словно сама тьма проворачивала мельницу, перемалывая живых в имена на камне. Третий Хокаге возвышался на импровизированной трибуне. Его голос, многократно усиленный техникой, тяжелыми волнами растекался над площадью, заполняя каждый дюйм пространства. — Синоби Конохи! — голос старика был твёрже, чем когда-либо. — Сегодня начинается новая глава в истории нашей деревни. Глава, которую будут писать нашей кровью и нашим мужеством! Юна стояла в ряду первой диверсионной группы. Чёрная тканевая маска скрывала лицо, оставляя лишь глаза, но Какаши узнал бы её из тысячи. Эту прямую спину и чуть вздёрнутый подбородок. Юноша стоял в толпе тех, кто оставался защищать стены, и чувствовал, как каждое слово Хокаге о «великой жертве» ложится на душу раскалённым клеймом. Между ними было всего несколько десятков метров, но сейчас эта дистанция казалась непреодолимой пропастью. — Враг у ворот, — продолжал Третий. — Он думает, что огонь в сердцах можно погасить холодом души. Но он ошибается. Огонь не гаснет от мороза! Он становится только ярче! Речь длилась ещё десять минут, полная пафосных слов о долге, чести и самопожертвовании. Но Какаши не слышал. Он смотрел только на Юну. Пытался запечатлеть в памяти каждую деталь: как ветер нагло треплет выбившиеся рыжие пряди. Как её плечи напряжены до предела, словно она несёт на себе всю тяжесть мира. Как её пальцы ритмично сжимаются и разжимаются, она всегда так делала, когда считала про себя, чтобы успокоиться. — Пусть каждый из вас помнит, — закончил Хокаге, — что сегодня мы сражаемся не только за деревню. Мы сражаемся за будущее. За тех, кто придёт после нас! Защитим же наших королей! И передадим Волю Огня пылающую в наших сердцах! Площадь взорвалась боевыми кличами сотен голосов. Этот яростный рев, казалось, должен был расколоть небо. Но сквозь весь этот шум Какаши слышал только как бешено стучит его сердце. Гулкий ритм в груди перекрывал крики синоби, превращая мир вокруг в немое кино. Отряды начали расходиться, заполняя площадь лязгом снаряжения и ропотом сотен голосов. Диверсионная группа первой двинулась к воротам. Хатаке не помнил, как его сорвало с места. Он кинулся вперёд, не глядя под ноги, яростно расталкивая плечами застывших людей. Кто-то возмущённо крикнул вслед, чьи-то пальцы вцепились в его рукав, пытаясь остановить, но он вырвался, даже не заметив сопротивления. — Юна! — окликнул он. Она обернулась. Её глаза над чёрной маской были покрасневшими, выдавая недавние слёзы, но взгляд оставался неестественно спокойным. — Какаши... — Я пытался, — сказал он хрипло. — Подавал рапорт о переводе. Мне отказали. — Хорошо, — ответила она, будто с облегчением. — Хотя бы ты будешь в безопасности. Она слабо, почти незаметно улыбнулась под маской, и эта улыбка, которую Какаши почувствовал лишь по движению её глаз. — Не говори так. — Какаши, — её голос надломился, став совсем тонким. Юна медленно, дрожащими пальцами потянула чёрную ткань вниз, открывая лицо. — Если я не вернусь… Он не дал ей договорить и схватил её руки, лишая возможности пошевелиться. — Я всё знаю, — прошептал он. — Я знаю правду об Ами Когораши. — Выдохнул он имя, и сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Они не дают тебе свободу, Юна. Они надевают на тебя поводок. Диверсионная группа — это просто клетка, которую отправляют в тыл врага. Для них ты просто вещь. И я не позволю им тебя сожрать! Юна смотрела на него в упор, и Какаши понял: его «страшная правда» не стала для неё открытием. — Я знаю. Ты опоздал с разоблачениями, — тихо произнесла она, и её губы тронула горькая, почти призрачная усмешка. — Деревня всегда получает то, что хочет, Какаши. И если я должна стать приманкой, чтобы вырвать сердце тому ублюдку, я сделаю это. Мне плевать на политику. Мне плевать на их планы. У меня есть только моя цель. — И ты всё равно идёшь? — он схватил девушку за плечи и тряхнул её так, что её голова мотнулась, но взгляд остался прикованным к нему. — Ты знаешь, что они сделают с тобой? Юна, они не убьют тебя! Они превратят тебя в племенную кобылу! Ты понимаешь, что ты для них ты просто кусок мяса?! Он почти кричал ей в лицо, глядя в её неестественно спокойные глаза. Пытался вытряхнуть это безразличие. — Я иду, потому что они сделали мою маму своей вещью, — её голос был пугающе твёрдым, лишённым всякой дрожи. Она смотрела прямо в глаза Какаши. — Я не позволю им остаться безнаказанными. Если Коноха хочет использовать мою кровь как приманку — я отдам её не глядя. Но когда капкан захлопнется, я буду той, кто перережет им глотки. Юноша смотрел в её голубые глаза, и в их глубине плескалась такая невыносимая тоска, что он забыл, как нужно дышать. Ему казалось, что он тонет в этом океане. Этот пронзительный взгляд наносил самые глубокие раны, оставляя сердце захлёбываться в собственной крови. — Я приду за тобой. Клянись мне. Клянись, что дождёшься. — Клянусь, — прошептала она. — И ты клянись, что не погибнешь. Что не сделаешь ничего глупого. — Клянусь. Он рывком притянул её к себе и уткнулся лицом в шею, вдыхая запах её кожи, словно это был последний глоток кислорода перед погружением на дно. Он запоминал всё: мягкость прядей, тепло её дыхания, ритм её сердца. Юна замерла, отдаваясь этой минуте, и юноша чувствовал, как её пальцы судорожно сжимают ткань его одежды, будто она тоже пыталась унести его частицу с собой. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. Слышишь? Больше всего на свете. Он еще крепче сжал её в объятиях, будто пытался передать ей всю свою силу, всё свое тепло, чтобы ей хватило его там, в ледяной пустыне. Его голос дрогнул, надломился на последнем слове, превращаясь в едва слышный стон. — И я тебя, — ответила она, и её голос сорвался, превращаясь в едва слышный всхлип. — Так сильно... Так сильно люблю. Какаши впился в её губы, словно пытаясь выпить её страх, забрать его себе. Их поцелуй был горьким, пропитанным солью. Он чувствовал, как её губы дрожат под его напором, как её пальцы сжимают его плечи, пытаясь остановить бег секунд. — Аюна! — раздался детский голос. Девушка отстранилась. Сквозь толпу, расталкивая взрослых локтями, пробивался Саске. Его лицо было мокрым от слёз, но он пытался держаться мужественно. — Саске... — Юна тяжело опустилась на колени. Мальчик с силой влетел в неё, обхватывая шею руками, и она пошатнулась от этого натиска. Аюна прижала его к себе. — Что ты здесь делаешь? — прошептала она. — Почему ты не в убежище? — Хотел… я хотел попрощаться, — Саске судорожно хватал ртом воздух, и его маленькие кулачки до белизны впились в её куртку. — Твоё обещание! Ты сказала, что всегда будешь возвращаться ко мне! Не забудь! Слова сначала дались ему с трудом, прерываясь всхлипами, но через мгновение окрепли. Он кричал ей это прямо в лицо, и в его широко открытых, мокрых глазах Юна видела весь тот ужас одиночества, от которого пыталась его защитить. По щекам девушки крупными каплями побежали слёзы, но в ту же секунду она подарила ему самую яркую свою улыбку, на которую только была способна. Казалось, само солнце взошло раньше срока. Аюна хотела, чтобы в памяти Саске она осталась именно такой. — Саске, ты должен мне пообещать кое-что, — Юна поправила воротник его куртки, словно это была самая важная вещь в мире. — Что? — Что будешь хорошо есть. Всё, что тебе дают, без капризов. Что будешь усердно тренироваться и станешь лучшим в академии. И будешь во всём слушаться Ируку. — А ты? — его губы мелко задрожали, и в глазах снова скопилась влага. — А ты... ты обещаешь вернуться? — Клянусь, — Юна поцеловала его в лоб, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно. — Я обязательно вернусь. Мальчик судорожно кивнул и его маленькое лицо застыло в решительности. — Тогда я буду ждать, Юна. Каждый день. И буду тренироваться так, как никто другой. — Саске медленно разжал руки и отпустил одежду девушки. — Я стану сильным. Я буду сам защищать тебя, когда ты вернёшься. — Ты станешь, —  Юна медленно поднялась с колен, и с каждым сантиметром её голос становился твёрже. — Ты уже сильный, Саске. Сильнее, чем думаешь. В ту же секунду площадь прорезал резкий свист. Командир диверсантов вскинул руку, давая сигнал к окончательному сбору, Юна даже не вздрогнула. Для неё мир вокруг мгновенно перестал существовать, сузившись до узкой полоски горизонта за воротами. Она натянула чёрную маску, превращаясь в безликую тень в строю. Время истекло, оставляя её близких по ту сторону невидимой черты. — Мне пора, — отчеканила она ледяным тоном, в котором не осталось ни капли недавней нежности. Девушка вскинула подбородок, глядя куда-то поверх голов толпы. Юна... — Какаши сделал последний, отчаянный шаг к ней, протягивая руку и выкрикивая её имя губами, но звук так и не сорвался. Она едва заметно кивнула, не в силах больше вымолвить ни звука. Боясь, что голос предаст её. Аюна развернулась и пошла к своему отряду. Юна не оглядывалась, знала: если она посмотрит назад ещё хоть раз, её воля рассыплется в прах, и она не сможет сделать ни шага дальше этих ворот. Отряд двинулся. Какаши замер, не в силах отвести взгляда от уходящих спин. Первая диверсионная. Всего пять человек. Пять минут назад они были здесь, а теперь их тёмные силуэты медленно таяли в предрассветном тумане, превращаясь в призрачные тени. Какаши смотрел, как рыжее пятно волос становится всё бледнее, пока серый кисель рассвета не сомкнулся за её спиной. Ворота Конохи замерли, глядя в пустоту, а он так и стоял, боясь моргнуть и окончательно признать, что она ушла. Когда что-то дорогое ускользает, а ты не можешь ухватиться, поймать, прижать к себе — тебя накрывает цунами. Цунами боли, отчаянных попыток остановить, найти выход. Это как пытаться всплыть, но тебя снова и снова накрывает волна, не давая и шанса на вдох. В минуты, когда сердце разрывается на куски, понимаешь: душевная мука бывает в сотни раз страшнее физической. Настолько, что разбитые в кровь кулаки не подают сигнала. Настолько, что невозможно дышать. И как любые бушующие волны, отчаяние и боль когда-нибудь закончатся. Но главный вопрос в том — доживёшь ли ты до конца?