Молния и тень

Штаб захлёбывался в собственном лихорадочном ритме, а бетонные стены коридора казались наэлектризованными. Какаши задевал плечом проносящихся мимо связистов и между тканями плащей проскакивал сухой, колючий треск статики. Из распахнутых дверей вырывался лай приказов, перекрываемый хриплым, сорванным криком кого-то из командиров. Под ногами, вперемешку с пылью, шуршали обрывки измятых донесений. Они липли к подошвам, путались в шагах, словно пытаясь удержать. Какаши шёл к кабинету командующего спецоперациями, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ровным стуком. Тяжелые подошвы сандалий вбивались в бетонный пол, выбивая звук, который гулко разносился под высоким потолком. В этом крыле штаба лампы мигали с навязчивой периодичностью, выхватывая из сумрака глянцевые пятна на стенах. Тень Какаши, изломанная углами коридора, торопливо скользила впереди него, пыталась первой достичь черного провала двери. Ямогучи Кендзи даже не вскинул взгляда, когда Какаши вошел. Он продолжал методично вычеркивать что-то в списках, игнорируя присутствие юноши. Лишь небрежно махнул ладонью в сторону стула. — Садись, Хатаке. Приглашение сесть прозвучало буднично и от этого внутри Какаши что-то раздражённо дернулось. Он проигнорировал жест, застыв у порога. Внимание Хатаке замерло на собственных руках, которые он спрятал за спиной. Физическая боль от разбитых кулаков помогала сохранять остатки контроля, не давая ярости, вспыхнувшей в зале, снова вырваться наружу. Он ждал, когда Ямогучи закончит писать. Эти секунды затягивались на шее невидимой удавкой, лишая возможности сделать нормальный вдох. Ямогучи медленно, словно шея стала свинцовой, поднял голову. Взгляд был тяжёлым, мутным, с сеткой лопнувших от бессонницы сосудов. Он на мгновение замер, не мигая, и Какаши услышал его глубокий, хриплый вздох. Командующий потёр переносицу грязными от чернил пальцами. Жест был измотанным, буквально кричащим о желании просто закрыть глаза и провалиться в сон, вместо того чтобы разбираться с подростковым упрямством. — Знаешь, зачем я тебя вызвал? — подался вперёд Кендзи. Какаши не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Ямогучи в упор немигающим взглядом. Командующий выдержал паузу и хмыкнул не то одобрительно, не то устало. — Пограничные войска. Северное направление, — Кендзи толкнул к нему плотный лист. Бумага проскользила по столу и замерла. — Цурумаки Тадаси назначил тебя командиром роты. Тридцать два человека под твоим началом. Цурумаки. Ветеран, жёсткий, даже жестокий, но грамотный. Его боялись и уважали, в Конохе это часто означало одно и то же. Про него ходит много слухов. Говорили, он собственноручно зарубил дезертира на глазах у всего батальона, чтобы остальным неповадно было. Так же ходит байка, что он никогда не повышает голоса, и от этого его приказы звучат особенно жутко. Но чаще всего, Какаши слышал, что у Тадаси есть привычка смотреть не в глаза, а чуть выше, туда, где многие синоби носят налобную повязку. Юноша шагнул к столу и накрыл лист ладонью, окончательно забыв о том, что ещё минуту назад старательно прятал руки за спиной. Строчки перед глазами сливались в черные полосы, но ему не нужно было вчитываться, он знал содержание этого приказа наизусть ещё до того, как коснулся его. Наконец-то. Он знал, что его отправят на границу, знал, что поставят в ряды командования. Но в этот раз привычная ответственность за чужие жизни ощущалась иначе и отдавалась тошнотой. Будто он заключает сделку с собственной совестью. Юноша словно смотрел на себя со стороны и пугался внезапной жестокости собственных мыслей. — Твой участок: пограничный сектор «Ноль Четыре». Статус резерва — аннулирован, — голос Ямогучи был сухим, как песок. — Не подведи, Хатаке. За этой бумагой реальные жизни. Если ты ошибёшься, люди умрут.  Какаши медленно сложил листок вдвое. Сухой звук сгибаемой бумаги прорезал тишину кабинета. Он провел по сгибу ногтем, доводя линию до идеальной остроты. — Принято.  — Свободен. Завтра в шесть утра построение у северных ворот. Не опоздай. Хатаке мысленно выстраивал из этих людей лестницу, не глядя им в лица, зная, что каждый из них лишь ступень, позволяющая ему официально шагнуть в туман вслед за ней. Они были его пропуском, его легальным правом пересечь черту. Дверь за спиной захлопнулась, и этот сухой звук стал сигналом для мозга: пора возвращаться. Какаши чувствовал, как жар, бившийся в висках уже несколько дней, начал медленно остывать, сменяясь привычным спокойствием. Его гибкий ум, беспомощно барахтавшийся в вязком болоте эмоций, наконец, нащупал твердую почву. Хаос чувств начал упаковываться в строгие логические цепочки. Ему было физически тяжело позволять сердцу вести игру, но теперь, когда разум снова взял штурвал, Какаши ощутил почти болезненное облегчение. Тридцать два человека. Он повторял это число, пока шёл по коридору, и с каждым шагом оно врастало в сознание глубже. Дезертирство? Исключено. Он не идиот. Стоит ему сорваться сейчас, броситься на север без приказа и на него тут же объявят охоту. Хуже всего то, что его побег станет пятном на имени Аюны. Они повесят на неё его грех, даже не спрашивая, знала она или нет. Значит, путь один. Стать незаменимым. Не просто выполнять приказы, делать это так, чтобы на него смотрели. Чтобы те, кто сейчас маринует его в общей массе, сами захотели дать ему больше власти. Больше власти — больше свободы. Больше свободы — больше шансов найти её. Он не чувствовал ни сожаления, ни страха, только геометрию будущих шагов. Иногда Хатаке казалось, что он стоит над картой собственной души и расставляет фишки, не оставляя места ни для одной живой клетки. Мысли иссякли сами собой. Он вынырнул из них и упёрся взглядом в окно, горевшее в самом дальнем конце коридора. Оно висело в полумраке, как раскалённый прямоугольник, налитый умирающим закатом. Багровое, тяжёлое солнце растекалось по крышам, цепляясь за черепицу острыми краями теней. Краснота была густой, как свежая рана, и такая же тёплая на вид. Какаши стоял у стекла и смотрел, как свет медленно сползает к горизонту, уступая место серой золе сумерек. Его собственное отражение плавало в этом раскаленном золоте, будто он сам начинал исчезать. Она уже там. Мысль пришла тихо. Просто встала рядом, как тень, и он почувствовал её присутствие физически. Тепло у левого плеча. Там, где она всегда прикрывала его в бою, теперь было пусто. Я иду следом, но расстояние между нами не сокращается. Он зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. Внутри было слишком тесно для той пустоты, которую он так долго и старательно заталкивал вглубь. Она никогда не молчала. Она гудела, тянула, выла, высасывая силы и оставляя после себя лишь жгучее онемение. Какаши стиснул зубы, надеясь, что физическое напряжение вытеснит образы, которые уже начали проступать сквозь темноту под закрытыми веками. Но на самой границе ощущений, когда тело уже не понимает, где заканчивается реальность и начинается память, на его плечо легла ладонь. Это было её движение, мягкое прикосновение, чтобы не спровоцировать рефлексы. Мозг привычно зафиксировал точку касания, температуру, угол наклона, но разум не давал потерять связь с реальностью. Хатаке дёрнулся. Почти обернулся, и тут же замер, не закончив движение. Ладонь исчезла раньше, чем он успел понять, была ли она на самом деле. Он медленно, почти нехотя, провёл рукой по левому плечу, там, где только что ощущал тепло её пальцев. Но почувствовал лишь ткань куртки, холодную и шершавую. Может быть, безумие и впрямь не рождается из великих трагедий, а медленно выстраивается из таких вот осколков: неслучившихся прикосновений, замерших на полпути жестов и слов, которые так и остались не озвученными, застряв в горле горьким комом. Каждое «почти» ложилось на дно души ещё одним камнем, пока их вес не становился достаточным, чтобы обрушить всё здание разума.

***

А вы знали, что север начинается не с холода? Север начинается с тишины. Она пришла не сразу, наползла постепенно, слой за слоем стирая привычный мир. Сначала исчезли птицы. Потом шорох ветра в кронах, потому что и крон не осталось, только мёртвые, скрюченные пальцы деревьев, не способные удержать морозные осадки. Затем пропали даже собственные шаги. Снег здесь не скрипел, он глухо проминался, словно земля под ним была пустой. Отряд Такаши Ётору двигался вдоль русла замёрзшей реки. Лёд под ногами лежал неровными пластами: где-то мутный, будто застывшее молоко, где-то прозрачный до черноты, и тогда Юна видела, как в глубине медленно, сонно колышутся водоросли, единственное живое, что осталось на этой земле. Ступать приходилось осторожно: местами лёд предательски потрескивал, и Аюна, идущая сразу за Такаши, повторяла каждый его шаг, стараясь не создавать лишнего шума. Слева, по каменистому откосу, бесшумно скользил Хаято Инудзука, его пёс Кума держался чуть впереди, низко опустив морду к земле. Юна не знала Хаято до этого похода. Но за эти дни поняла: он из тех, кто трещит без умолку не от глупости, а потому что тишина его выматывает. Вечно лохматый, с щетиной. Говорили, в клане его держат за дурачка. Но Кума, здоровенный чёрный пёс с жёлтыми глазами, слушался только его, а, как известно, собаки Инудзука глупцов не признают. Мичи, идущая справа, была его полной противоположностью. Юна слышала о ней ещё до войны. Холодная, собранная, с взглядом, который, казалось, видел все твои ошибки ещё до того, как ты их совершил. Свою серую суку Акари она вырастила сама, и та стала копией хозяйки: молчаливой и не терпящей фамильярности. Замыкал построение Кин Хьюга. Аюна спиной чувствовала его взгляд, незрячий и всевидящий одновременно. О нём почти ничего не было известно. Он, очевидно, был из клана Хьюга. Для такого вывода не надо было знать его фамилию. Юна пару раз видела его в штабе: он всегда стоял чуть поодаль, говорил мало, смотрел внимательно. Ходили слухи, что его бьякуган особенно чувствителен к движению чакры на дальних дистанциях, редкая специализация, из-за которой его и взяли в диверсионную группу. Ещё говорили, что он никогда не спит больше двух часов подряд. Юна не знала, правда ли это. Но за эти дни ни разу не видела, чтобы Кин закрывал глаза дольше, чем на несколько минут. Они шли уже несколько дней. Почти не спали, жевали снег вместо воды, сухой паёк проглатывали на ходу, не чувствуя вкуса. Глаза слипались, взгляд то и дело терял фокус, натыкаясь на однообразный пейзаж. Холод пробирался под куртку незаметно, крадучись, как вор. Сначала он сжимал кончики пальцев, превращая их в негнущиеся колодки. Затем залезал за шиворот, и тогда каждый вдох обжигал горло, будто вместо воздуха в лёгкие лили ледяную воду. Аюна давно перестала чувствовать ступни. Но Такаши не давал поблажек. Он гнал отряд вперёд, не оборачиваясь, словно не замечая их предельной усталости. Дистанция должна была соблюдаться безукоризненно, а темп оставаться неизменным. Врага не волнует, выспался ты или нет. Девушка смотрела под ноги и старалась не думать. Но мысли всё равно приходили. Тягучие, липкие, от которых не отмахнуться. Они просачивались, как вода в дырявую лодку: сначала по капле, и ты не придаёшь этому значение, а потом стоишь в воде по щиколотку, и не вычерпать. Как я оказалась здесь? Она не ждала ответа. Просто позволяла словам течь, как вода сквозь пальцы, всё равно не удержать. Не взяв ничего своего из того дома... Он ведь больше не мой, правда? А где мой? В попытке сбить навязчивые мысли Аюна заставила себя смотреть вперёд, на спину Такаши, на его размеренный шаг и считала про себя. Раз-два. Раз-два. Это помогало не проваливаться обратно. Но мысли всё равно возвращались. Разве от них убежишь? Они не гнались, просто ждали внутри, пока ритм счёта не давал осечку. Стоило на мгновение сбиться, и тишина тут же наполнялась тем, что она так отчаянно пыталась утопить. Возможно, я больше никогда не съем твою яичницу на завтрак. Не услышу твой смех. Не почувствую твоего тепла. Юна не произносила имени даже мысленно. Имя делало его слишком реальным, а такая роскошь сейчас была для неё непозволительной. Вместо него в голове ворочалось нечто лишенное контуров, его нельзя было рассмотреть, но он обладал запахом, который она узнала бы из тысячи.  Я даже не знаю, увижу ли тебя ещё хотя бы раз. Впереди Такаши поднял руку — сигнал «внимание». Отряд замер. Кин чуть сместился вправо, его бьякуган прощупывал пространство за поворотом реки. Через несколько секунд он едва заметно покачал головой: чисто. А Аюна всё гнала и гнала эти мысли, но они липли, как мокрый снег к подошвам. Тяжелые, лишающие шаги всякой легкости. С каждым пройденным метром грань между тем, что осталось в прошлом, и тем, что происходило сейчас, стиралась. Время больше не было прямой дорогой, оно расползалось под ногами вязкой, грязной жижей. Как я смогу? Вопрос пульсировали в висках, требуя ответа, но молчание просто подтверждало её поражение перед самой собой. Я не знаю. И это неведение было страшнее всего, как будто она шагнула в пустоту, всё ещё надеясь на сопротивление воздуха. Но воздух расступался, послушный и равнодушный, не давая ни опоры, ни шанса зацепиться хотя бы за крохотный выступ. Она падала вниз, внутрь собственного сознания, где время растягивалось в бесконечную секунду.  Такаши остановил отряд, только когда сумерки окончательно загустели, превратив мир в размытую акварель из теней. Местом для привала он выбрал узкую расщелину в скальной стене, даже не пещеру, а глубокую складку камня, где можно было укрыться от ветра, но, увы, не от холода, исходящего из самой земли. Но прежде чем дать команде отдых, он коротким взмахом ладони собрал всех ближе, и отряд сомкнулся плечом к плечу. Ётору опустился на одно колено. Снег под ним даже не скрипнул, просто осыпался. Он смёл его ладонью, широким, хозяйским движением, словно освобождал место для пикника, расстелил карту прямо на голой, промёрзшей земле, и только потом поднял глаза. — Граница, — его палец прочертил линию поперёк схемы. — Пересечём завтра к полудню. Дальше вражеская территория. До склада ещё полтора дня пути, если не будет засад. Он поднял глаза, и Юна встретилась с ним взглядом. Глаза у Такаши были такими же пустыми, как и в их первую встречу. Как у рыбы, выброшенной на берег, которая ещё не поняла, что мертва. Девушка поёжилась и отвела взгляд. — Нам нужен вот этот склад, — ткнул он пальцем в обведённое место на карте. — Скорее всего, он охраняется. По данным разведки, восемь-десять человек, возможно, больше. Наша задача уничтожить всё, что там хранится: провиант, оружие, свитки. И уйти тихо. Без боя, если получится. Если нет, бой короткий, нас не должны запомнить. — Восемь-десять? На пятерых? — Хаято приподнял бровь. — Это что тренировочный отряд? — Ради всего святого, заткнись. — Мичи устало потёрла переносицу, даже не повернув головы. Акари тихо проскулила, будто соглашаясь с хозяйкой. — Сестра, ты убиваешь мою творческую натуру, — парень прижал руку к сердцу. — А я, между прочим, готовил эпичную речь на случай, если мы не вернёмся. Смысловую. Со слезой. Мичи обречённо вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Ведь на протяжении всей жизни, каждый день, она слышит этот бред. Кин на их перепалку даже не отреагировал. Он сидел, склонившись над картой, и его палец медленно скользил по схеме, обводя невидимые ориентиры: русло, изгиб скалы, точку, где удобнее всего устроить засаду. Казалось, он не слышал ни Хаято, ни Мичи. Только карту и линии на мёрзлой земле. — Есть ли данные о сенсорах? — его голос прозвучал неожиданно тихо, будто он и не собирался говорить вслух. — Если у них есть хотя бы один, нас заметят раньше, чем мы подойдём. Такаши покачал головой. — Данных нет. Поэтому идёшь первым ты. Увидишь сенсора — дашь знать. Будем решать по ситуации. Кин молча кивнул, прикидывая маршрут, откуда его бьякуган сможет охватить максимум пространства. Аюна молчала, пытаясь впитать каждое слово. Она смотрела на помятую карту и не видела её. Вместо линий и отметок только деревянные стены, пропитанные холодом. Часовые, кутающиеся в плащи. Оружие, сложенное рядами. И белая, бесконечно белая земля. — Вопросы? — Такаши осмотрел всех равнодушным взглядом и выдержав паузу продолжил: — Отдых четыре часа. Огонь не разводить. Говорить шёпотом. Голос командира прозвучал глухо, без интонаций, и растворился в тишине, словно его и не было. Отряд рассыпался по укрытию: Хаято первым рухнул на мёрзлую землю, притянул к себе Куму, зарылся лицом в его шерсть и почти сразу затих. Мичи устроилась чуть поодаль, привалившись спиной к камню и вытянув ноги. Акари легла рядом и положила морду хозяйке на колени, широко зевнув. Юна опустилась на корточки у самого входа в расщелину, там, где каменный козырёк низко нависал, заставляя вжимать голову в плечи. Она стянула перчатки и подышала на пальцы. Тепло вырвалось белым облачком и тут же растаяло, не оставив следа. Воздух здесь не просто холодил, он высасывал плюсовую температуру. Даже когда она дышала через рукав, влага на ткани превращалась в ледяную корку за несколько секунд. Мысли снова желали нахлынуть, но она сжала зубы и заставила себя считать. Камни. Она будет считать камни на противоположной стене. Один. Два. Три. На четвёртом сбилась. Потому что рядом, почти бесшумно, опустился Кин. Сел в полуметре и молча уставился в темноту. Девушка не заговаривала первой. Да и о чём говорить? О войне? О том, что завтра они, возможно, умрут? О том, что она до сих пор чувствует вину за свой выбор? Кин заговорил сам. Тихо, почти шёпотом, как велел Такаши. — Ты не спишь. Юна чуть повела плечом. — Как и ты. — Я не сплю уже третьи сутки, — сказал он ровно, будто сообщал прогноз погоды. — Если засну, могу пропустить движение на периферии. А здесь это смерть. Девушка, наконец, повернула голову и посмотрела на него. В темноте его бледные глаза казались двумя пятнами лунного света. Жуткое зрелище. — Тебя назначили в отряд из-за бьякугана? — спросила она. Кин задумался. Его пальцы рассеянно чертили что-то на камне, просто линии, круги, бессмысленные узоры. — Отчасти. Ётору сказал, что я могу увести отряд от засады, если замечу её раньше. — Он сделал паузу, и Юна почувствовала, что сейчас прозвучит что-то ещё. — Но это не главная причина. Он помолчал с минуту, сунул руку за пазуху и достал что-то плоское, бережно завёрнутое в кусок выцветшей бумаги. Аюна наблюдала, как его тонкие пальцы аккуратно разворачивают конвертик. Внутри оказалась фотография. Старая, с загнутыми уголками, выцветшая по краям, но всё ещё чёткая в центре. С неё смотрела девочка. Чёрные волосы, собранные в простую причёску, бледные глаза, робкая улыбка, будто она не была уверена, можно ли улыбаться перед камерой. — Мизуки, — сказал Кин, и в его голосе впервые прорезалось что-то нежное. Тепло, спрятанное под слоем дисциплины. — Моя сестра. Ей было десять, когда сделали этот снимок. Сейчас двенадцать. Юна смотрела на фотографию и молчала, прекрасно понимая, что он показывает не для того, чтобы похвастаться или вызвать жалость. Он показывает, потому что кто-то должен знать. Кто-то, кроме него самого, должен увидеть это лицо и запомнить, что у Кина Хьюга была причина вернуться. — В основной армии платят меньше. А диверсионные миссии — это надбавка за риск. Я хочу, чтобы она избежала участи ниндзя и получила хорошее образование, когда подрастёт. Наша семья… — он запнулся, подбирая слова. — Мы не главная ветвь. Нам не полагается ничего просто так. Всё, что у неё будет, я должен заработать сам. Аюна перевела взгляд с фотографии на его лицо. Резкие черты, плотно сжатые губы, неподвижный взгляд. Но где-то там, под этой каменной коркой, жил человек, который любил сестру так сильно, что был готов умереть за её будущее. — Я понимаю, — сказала она тихо. — У меня тоже есть... те, к кому я хочу вернуться. Парень не стал спрашивать, кто они. Не стал уточнять, почему она здесь, если её ждут. Он просто кивнул с тем пониманием, которое рождается только между людьми, добровольно шагнувшими в одну и ту же пропасть. — Иногда мне кажется, — заговорил он снова, и теперь его голос звучал ещё тише, — что мы все здесь по одной причине. Не из-за приказов, и даже не из-за долга. А потому что у каждого есть кто-то, ради кого он готов пойти на риск и не вернуться. Юна ничего не ответила. Она смотрела на фотографию в его руках и думала о том, что у неё нет ни одного снимка Какаши. Нет снимка Саске. Только память. Ненадёжная, подёргивающаяся рябью, как вода в беспокойном море. — Если я не вернусь, — начал он буднично, — передай ей, что я… — Кин замолчал, подбирая слова. — Скажи, что я хотел, чтобы она поступила в столицу. И чтобы никогда не винила себя. Юна хотела сказать: «Ты вернёшься». Хотела произнести эти пустые, ничего не значащие слова, которые говорят всем, кто уходит. Но они застряли в горле, потому что она сама в них не верила. Вместо этого просто кивнула. Слегка, почти незаметно, уголки его губ дрогнули. Тень улыбки, призрак, промелькнувший и исчезнувший. Больше они не говорили. Сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели, как тьма за пределами расщелины становится всё гуще, пока мир снаружи не превратился в сплошное чёрное полотно без единой звезды. Аюна так и не смогла уснуть. Думала о том, что у Кина есть фотография, а у неё только память. И не знала, что из этого тяжелее нести. Четыре часа пролетели как один миг. Снаружи тьма ещё не отступила, но уже потеряла свою густоту. Разбавленная первыми намёками на рассвет, она стала похожа на грязную воду. Скалы и редкие деревья проступали из неё медленно, неохотно, словно не желали показывать себя этому миру. А мороз к этому часу уже был не таким злым. Он больше не кусал за щёки и не пробирал до костей. Просто висел в воздухе влажным холодом. Они двинулись в том же порядке: Такаши впереди, Аюна за ним, Хаято и Мичи по флангам, Кин замыкает. Собаки шли беззвучно рядом с хозяевами, сгорбив шеи к земле, и лишь изредка вскидывали уши, когда ветер доносил какой-то далёкий, неразборчивый звук. Безмолвие леса стало настороженным. Не застывшим, как вчера, а готовым в любой момент взорваться криком или звоном стали. Они пересекли невидимую черту. Здесь на вражеской территории у леса не было имени, у троп хозяев, а у тишины безопасности. Казалось, сами деревья следят за каждым шагом. Юна знала, что это, скорее всего, нервы, но рука сама собой легла ближе к поясу, туда, где в ножнах покоился материнский кинжал. Цель показалась на горизонте, когда небо из чёрного стало пепельным, тем самым переходным оттенком, когда мир ещё не проснулся, но уже готовился к рассвету. Такаши остановил отряд на гребне невысокого холма и жестом приказал залечь. Земля под грудью была ледяной, Аюна чувствовала, как холод медленно просачивается сквозь одежду. Она прильнула к камню, сливаясь с ним, становясь частью рельефа. Отсюда склад просматривался как на ладони. Приземистое деревянное здание, грубо сколоченное, но крепкое. Такие строили там, где ветер мог снести что угодно, если не закрепить, как следует. Забор вокруг был высоким, из заострённых брёвен, местами покрытых инеем. Две сторожевые вышки стояли по углам, на каждой по часовому. На вышках горели масляные фонари, два тусклых, дрожащих огонька. Их свет был слабым, едва разгонял предрассветную мглу, но там, куда он падал, рождались длинные, колышущиеся тени. Ворота сторожили трое. Один сидел на корточках, лениво покручивая кунай, двое других переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Ещё двоих Юна заметила не сразу, они курили у дальнего торца самого склада, прикрывая ладонями огоньки сигарет. Оранжевые точки вспыхивали и гасли, словно светлячки. Но что-то было не так. Юна не сразу поняла, что именно, но ощущение зудело где-то на границе сознания. Слишком мало охраны для склада, который снабжает целый батальон. Слишком тихо... Кин лежал рядом, почти касаясь плечом Аюны. Его дыхание было ровным, но иногда замирало на вдохе, словно мешало ему сосредоточиться. Вены вокруг глаз вздулись, а сами зрачки застыли в полумраке бледным светом. — Ловушки, — едва слышно выдохнул он. — Первая на три часа от северной вышки, вторая на девять от южной. Если задеть поднимется тревога. Обходим максимально осторожно. — Он прищурился, вглядываясь, — М-м-м... На вышках у часовых что-то на поясах. Похоже на сигнальные ракеты. Тишина после его слов была слишком резкой. Юна видела, как напряглась его челюсть. В воздухе повисло напряжение, Кин явно подбирал слова, пытаясь облечь увиденное в логику. — И ещё... — прошептал он. — Ящики внутри... их мало. Слишком много пустого пространства для такого объекта. Это не похоже на склад забитый под завязку. Странно… Такаши, лежавший по другую сторону, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по вышкам и замер на безмолвном складе. Несколько секунд он слушал тишину, а затем едва заметно качнул головой. — Разведка дала добро. Возможно, просто не все запасы подвезли. Работаем по плану. Его лицо ничего не выражало, но голос, когда он заговорил снова, был острым, как лезвие. — Хаято и Мичи. На вас трое часовых. После зачистки держите ворота, чтобы никто не вошёл и не вышел. Ждёте сигнал от Кина на отход. Мичи коротко кивнула. Её пальцы поглаживали Акари между ушей в успокаивающем жесте, который был нужен не столько собаке, сколько ей самой. — Кин, — продолжил Такаши, — северная вышка твоя. Снимаешь часового. И остаёшься на вышке для наблюдения за тылом. Ждёшь моего сигнала, будь наготове. Хьюго молча кивнул. Его взгляд сразу метнулся к северной части периметра. Пальцы, упиравшиеся в мёрзлую землю, чуть сжались — единственный признак волнения. — Я беру южную вышку, — Ётору перевёл взгляд на Юну. — Снимаю часового и прикрываю снаружи. Юки, тебе достанется самое сложное. Твоя задача снять тех двоих у торца. Проникнуть внутрь и заложить взрывные печати: углы, центр, выход. Чем больше точек детонации, тем меньше шансов, что что-то уцелеет. Когда закончишь, подашь мне сигнал. Дальше по цепочке. Девушка кивнула, но внутри всё напряглось, как перед прыжком. Двое у торца не проблема, если подобраться правильно. Но фонари на вышках дают мало света. Двигаться в таких тусклых тенях сложнее. И чакры уходит больше чем обычно. А вот внутри... Внутри может оказаться слишком темно. Чтобы попасть внутрь, мне нужна тень внутри здания. Если там нет ни одного источника света, то и теней нет. Придётся искать другой путь. Вторая проблема — это выход. Тесное пространство. Из него сложнее уходить, если что-то пойдёт не так… Странное чувство не отпускало. Слишком мало охраны. Слишком тихо. Но разведка не могла ошибиться. Или могла? Вопросы множились, наслаивались друг на друга, превращаясь в гул. Юна почувствовала, как сердце ускорилось, а ладони, лежавшие на холодном камне, стали влажными. Воздух вдруг показался гуще, она узнала это чувство. Знакомая паника подбиралась к горлу. Хватит. Юна сжала зубы, заставляя мысли замереть. Успокойся. Сначала попади внутрь. Такаши ещё раз обвёл всех стеклянным взглядом. — Вопросы? В ответ не раздалось ни звука. Это нервное молчание сдавило виски. Оставив лишь холод и липкое предчувствие. Но приказ важнее сомнений. — Тогда работаем, — коротко отрезал он. Отряд рассыпался. Воздух дрогнул, и снег взметнулся лёгкой пылью. Пять теней брызнули в разные стороны, как чернильные пятна. Хаято и Кума ушли влево, низко, почти сливаясь с землёй. Мичи и Акари зеркально вправо. Кин скользнул к северной стене, его фигура мелькнула и исчезла за выступом скалы. Такаши растворился во мгле у южной стены, даже не оставив следа на снегу. А Аюна ушла в тень, которая приняла её как свою. Она скользнула вниз по склону. Перетекала от одного тёмного пятна к другому. Камни, редкие кусты, неровности рельефа: всё становилось укрытием. Тени здесь были неглубокими, размытыми по краям, фонари со склада едва добивали досюда, и темнота казалась жидкой, ненадёжной. Она не укрывала полностью, а лишь размазывала силуэт, делая его менее заметным. Девушка остановилась у старого, покосившегося столба возле забора. Тень от него была самой плотной из всех, фонарь на ближней вышке висел так, что свет падал на столб почти под прямым углом, создавая узкий, но относительно глубокий клин темноты. Мир на мгновение исчез. Это всегда напоминало падение спиной в глубокую, неподвижную воду. Сначала потеря опоры, как в свободном падении. Затем резкий переход в тишину. Ни звука. Ни запаха. Ни температуры. Тело становится невесомым и перестаёт что-либо чувствовать. Только пустота и безмолвные пятна теней. Юна чувствовала каждую: где они начинаются, где обрываются, куда можно нырнуть, а где опасно задерживаться. Сегодня тени были зыбкими, края расплывались, а переходы мерцали. Нырнуть в такую тень было всё равно что шагнуть на лёд, который вот-вот треснет. Она не видела, но улавливала очертания всех теневых пространств в радиусе десятков метров. Сделав шаг в тень столба, Аюна мгновенно вынырнула за забор, внутрь складского периметра. Мир вернулся рывком. Предрассветный сумрак ударил по глазам, а мороз обжёг щёки. Юна появилась из тени беззвучно, но внутри всё дрожало, этот прыжок отнял больше чакры, чем она рассчитывала. Девушка припала к земле, превращаясь в неподвижное пятно. Всего десять метров открытого пространства отделяли её от курящих синоби. Между ними не было почти ничего: только утоптанный до блеска снег, гнилая телега без колеса и пара пустых бочек. Она могла бы нырнуть снова, тень от телеги была достаточно глубокой. Но после прошлого прыжка в теле чувствовалась слабость. Впереди ждал склад, и кто знает, сколько теней окажется внутри. Тратить резерв на то, что можно сделать ногами, было бы расточительством. Юна скользнула к телеге и прижалась к деревянному борту, чувствуя, как холодная металлическая ось колеса обжигает ладонь даже через перчатку. Дыхание она давно научилась держать ровным, но сейчас сердце всё равно отдавалось в висках. Отсюда было слышно обрывки фраз. Молодые парни, в лёгких плащах, не по погоде. Один  светловолосый, с редкой бородкой, жестикулировал рукой с зажатой сигаретой и рассказывал что-то про вчерашнюю партию в кости, кажется, его обсчитали. — ...и он говорит: «С тебя ещё тридцать рё», — блондин хохотнул, но тут же закашлялся, затянувшись сигаретой. Дым вырвался изо рта вместе со смехом, смешался с морозным паром и растаял. — А я ему: «Ты считать вообще умеешь, или тебя только жрать научили?» Второй  пониже, плотного телосложения, кивал не слушая. Его голова была чуть повёрнута в сторону, взгляд блуждал по темноте, но ни за что не цеплялся. Скучающий. Замёрзший. Ему бы сейчас в тепло, к печке, а не торчать здесь, на краю ледяной пустоты, охраняя склад, который, как ему казалось, никому не нужен. Две оранжевые точки, то разгорающиеся ярче, то почти гаснущие. Как пар от дыхания поднимается над воротниками и тут же исчезает. Как второй, тот что пониже, трёт замёрзшее ухо свободной рукой, а потом прячет в карман, пытаясь согреть. Движения были медленными, ленивыми, лишёнными той собранности, которая выдаёт готового к бою синоби. Они не ждали нападения. Они вообще ничего не ждали. Девушка сместилась к бочкам, один короткий, бесшумный кувырок. Теперь между ними было не больше трёх метров. Она слышала, как шуршит ткань плащей, когда они переминаются с ноги на ногу. Как пепел с тихим шипением касается снега, когда они стряхивают его. Табачный дым стал гуще, тяжелее, смешиваясь с кисловатым запахом давно не стиранной одежды. В АНБУ не учат быть хорошим ниндзя. Там не зубрят кодекс чести и не заучивают кучу правил. В АНБУ учат убивать. Не просто прятать эмоции, а отключать их, как ненужный орган. Нет имени. Нет лица. Нет прошлого. Только миссия и цель. Маски надевают не для того, чтобы скрыть лицо. Их надевают, чтобы напомнить: ты уже не человек. Ты инструмент. Оружие. Расходный материал. Юна не заметила, как её пальцы сжались в кулак. Ткань перчатки натянулась на костяшках. У меня это никогда не получалось так, как у него. Я всегда чувствую. Каждый раз, когда смотрю в глаза тем, кого должна убить. Каждый раз, когда моя рука замирает на секунду дольше. Я чувствую их страх, их дыхание, их мысли, которые проносятся в голове за секунду до конца. И я ненавижу это больше всего на свете. Но сейчас... сейчас я не чувствую ничего. Аюна прикрыла глаза всего на секунду, чтобы внутренне выровняться. Когда веки поднялись снова, в её взгляде не было ни колебаний, ни жалости. Она провалилась в тень от бочек и уже через секунду была за их спинами. Ближе, чем ожидала. Настолько, что чувствовала тепло, исходящее от их тел. Слабое, почти призрачное в этом ледяном воздухе. Светловолосый сделал глубокий вдох, с присвистом, то ли собираясь что-то сказать напарнику, то ли просто зевнуть. Его кадык дёрнулся, поднимаясь и опускаясь под кожей. Юна видела, как бьётся жилка на его шее. Её левая рука взметнулась и плотно легла на его лицо всей ладонью, запечатывая рот. Кожа под пальцами оказалась влажной от дыхания, с колючей щетиной на подбородке. Мужчина рефлекторно дёрнулся всем телом, как от удара током. Его спина выгнулась, локти пошли назад, пытаясь ударить вслепую. Но поздно. Кунай в правой руке Аюны скользнул короткой, хлёсткой дугой. Снизу, под челюсть, туда, где кость уступает место мягким тканям. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, пронзая язык, нёбо, добираясь до основания черепа. Хрустнуло коротко, сухо, как сломанная ветка. Тело обмякло мгновенно, всем весом повиснув на её левой руке. Девушка почувствовала, как напряглись мышцы плеча, удерживая эту внезапную, неживую тяжесть. Она разжала пальцы, и он осел в снег. Глухо. Будто мешок с песком. Второй даже не повернулся. Его глаза всё ещё смотрели в темноту. Расфокусированный, сонный взгляд человека, который уже отбыл эту вахту и только мысленно ждал, когда можно будет уйти в тепло. Он не услышал. Не почувствовал. Даже когда тело напарника грузно осело в метре от него, он лишь повёл плечом. Может, подумал, что тот присел или споткнулся. Юна шагнула ближе. Один бесшумный шаг, сокративший расстояние до нуля. Её левая рука легла на его лоб, запрокидывая голову назад. Подбородок задрался к небу, открывая длинную, беззащитную линию горла. Тонкая кожа, под которой билась тёплая, ещё живая кровь. Кунай прошёл поперёк, без нажима, одним непрерывным движением. Лезвие было острым, и кожа разошлась, как тугая ткань. Кровь хлынула сразу, тёмная, почти чёрная в предрассветной мгле, горячая настолько, что пар поднялся над раной, смешиваясь с морозным воздухом. Она текла по её пальцам, по рукояти куная, капала в снег частыми, тяжёлыми каплями. Тело начало заваливаться вперёд, но девушка уже отпустила. Оно рухнуло лицом в снег, и белое вокруг головы быстро становилось алым. Сигарета, выпавшая из пальцев, всё ещё лежала в снегу. Оранжевый огонёк на кончике шипел, плавил снег, пока вода не добралась до тлеющего табака. С тихим, почти жалобным писком огонёк погас. Тишина. Юна стояла над двумя телами. Она не чувствовала ни торжества, ни облегчения. Только холод и пульс, который постепенно замедлялся, возвращаясь к норме. Я не чувствую. Ничего. Ничего. Ничего не чувствую. Она медленно вытерла кунай о плащ убитого, и лезвие оставило за собой темный, влажный след на ткани. Но почему же всегда так паршиво? Ответа не было. Только холодный ветер, запутавшийся рыжих в волосах. Девушка вскинула голову, глядя в сторону ворот, но видела лишь острый угол склада и линию забора, подпирающую полосу сереющего неба. Её миссия ещё не закончена, а у ворот в этот момент всё только начиналось.

***

Со стороны казалось, что сама темнота пришла в движение: четыре тени скользнули по склону, разошлись веером и вновь сомкнулись. В этом манёвре была пугающая лёгкость потока, обтекающего препятствие.  Хаято и Мичи одновременно заняли позиции у ворот в едином ритме, превратившись в неподвижные фигуры прежде, чем снег перестал кружиться в том месте, откуда они только что ушли. Называть этот проход «воротами» было бы слишком лестно. Обычный, грубо вырубленный проём в бревенчатой стене, едва укреплённый сверху тяжёлой поперечной балкой. Никаких створок, никакой кованой решетки, просто пустой темный зев, способный проглотить гружёную телегу. Часовые замерли прямо перед ним, перекрывая путь своими телами. Отсюда, в обе стороны от провала, тянулось монотонное ограждение, упираясь в силуэты угловых вышек, которые возвышались над лагерем, словно немые стражи. Хаято вжался в левый угол забора. Грубая, необработанная древесина бревна болезненно впилась в лопатки, но эта резкая боль помогала сохранять фокус. У его ног, чёрным пятном, замер Кума, пёс прижал уши и застыл, не отрывая горящих жёлтых глаз от лица хозяина, ловя каждое мимолётное изменение в его дыхании. На другой стороне, в зеркальной позиции, застыла Мичи. В отличие от брата, она не искала опоры в заборе, её спина лишь едва касалась дерева. Девушка не пряталась, а словно врастала в ночную тень, становясь невидимой. Акари сидела рядом с ней, гордо вытянув шею. И только чуткие уши, стоявшие торчком, выдавали её готовность сорваться с места по первому сигналу. Их разделяло метров двадцать, вся ширина этой стороны периметра. Но для Инудзука это расстояние не значило ровным счётом ничего. Их учили слышать друг друга там, где глохли остальные: сквозь яростный вой ветра, гул векового леса или хаос битвы. Шёпот, едва сорвавшийся с губ в одном углу, долетал до другого так же отчётливо, словно они стояли плечом к плечу. Это была не просто особенность, а клановая черта, отточенная сначала в играх, потом в тренировках, а затем в настоящих боях. В клане Инудзука воспитание никогда не было делом одного лишь человека. Это всегда был путь двоих: будущего синоби и его пса-напарника. Щенка не выбирали по весу или окрасу, он сам находил своего хозяина. Когда ребёнку исполнялось пять, его оставляли в общем вольере среди десятков скулящих пушистых комков. Правило было одно: сесть на землю и замереть. Не звать, не манить, не протягивать рук. Просто ждать в тишине. И тот щенок, что первым отделился от стаи, ткнулся мокрым носом в твою ладонь и заглянул в глаза, становился твоим продолжением на всю оставшуюся жизнь. Своего Куму Хаято ждал бесконечно долго, почти час, который показался ему вечностью. Он сидел на земле, скрестив ноги, и чувствовал, как внутри зарождается паника. Другие дети давно ушли, сияя от счастья и прижимая к груди пушистых зверят, а он всё сидел в пустеющем вольере. И когда самый крупный, нелепо-неуклюжий чёрный щенок наконец оторвался от миски и, забавно пошатываясь, побрёл в его сторону, Хаято едва не закричал от захлестнувшего его восторга. Кума просто ткнулся мокрым носом ему в колено, громко икнул и тут же провалился в сон. С тех пор они не расставались. Мичи ждала Акари ровно три минуты, но этого вполне было достаточно. Девочка сидела с идеально прямой спиной, сложив ладони на коленях, и глядела прямо перед собой, куда-то в пустоту. Серый комочек с белым пятнышком на груди отделился от остальных почти сразу. В движениях Акари не было детской суетливости или желания понравиться, она не скулила и даже не виляла хвостом, просто подошла и замерла, поймав взгляд Мичи. Несколько минут они смотрели друг на друга в абсолютной тишине, не моргая, пока Акари, сделав какие-то свои собачьи выводы, не шагнула вперёд. Она доверчиво положила мордочку на колени хозяйки, скрепляя их союз без единого звука. Годы тренировок превратили их в единый организм, где разум человека и инстинкт зверя стали неразрывны. Хаято и Кума работали на скорости и натиске: пёс сбивал, хозяин добивал. Мичи и Акари на точности и тишине. Пока человек целился, зверь становился его глазами и ушами, оберегая каждый шаг. Они редко вспоминали о том, как глубока их связь. В этом не было нужды. Когда понимаешь партнёра по малейшему сокращению мышц, слова становятся лишним шумом. Но сейчас, в этой ледяной тишине, глядя на сонных часовых, Хаято вдруг остро почувствовал, как внутри ворочается глухая тревога. Ему нестерпимо захотелось услышать голос сестры. Не для того, чтобы обсудить план или сверить позиции, тактические схемы и так были отработаны до уровня рефлексов. Ему просто нужно было почувствовать вибрацию её голоса, чтобы убедиться: она здесь. Чтобы в этом промозглом мраке снова ощутить, что они всё ещё вместе. Юноша осторожно выглянул из своего укрытия. Трое. Как и докладывал Кин. Первый устроился прямо в центре прохода. Он сидел на корточках, небрежно прислонившись к ящику, который заменял здесь заграждение. Парень лениво вынул изо рта зубочистку и кончиком куная принялся ковыряться в зубах, время от времени сплёвывая в снег. На вид ему было чуть больше двадцати, светлая щетина на молодом лице, застывшее выражение глаз. Его расстегнутый плащ с болтающимся воротником казался вызовом ночному холоду. То ли он действительно его не чувствовал, то ли ему было плевать. Второй стоял чуть левее, у самого забора, и кутался в плащ, натягивая воротник до носа. Он переминался с ноги на ногу, даже не столько от холода, сколько от скуки. Взгляд блуждал по темноте, но ни на чём не задерживался. И это синоби? В голове промелькнула ядовитая мысль. Хаято едва сдержал ироничную усмешку. Если так, то я прямо сейчас могу претендовать на пост Хокаге. В его понимании мира за такую беспечность платили жизнью, и сейчас эта разница в подготовке казалась оскорбительной. Третий замер поодаль, по правую сторону от входа. В отличие от остальных, он был вооружён коротким мечом, но клинок в его руках казался лишним предметом. Он держал его небрежно, словно старую, надоевшую вещь, которую просто забыли убрать на полку. Мутный взгляд, вероятно от недосыпа, был прикован к тёмной стене леса, но в нём не было настороженности, лишь тоскливое ожидание рассвета. Мужчина ничего не патрулировал и не охранял. Он просто безмолвно существовал в этой точке пространства, медленно растворяясь в предрассветной серости. Расслабленные. Слишком расслабленные для охраны... Короткое подозрение вспыхнуло в голове и тут же погасло. Хаято не стал разматывать эту нить. Его учили выполнять приказы, а не искать двойное дно в поведении врага прямо перед боем. Он привык подавлять всё, что мешало делу, отсекая лишние рассуждения ещё на подлёте. Рефлексия посреди миссии — это мусор, мешающий слышать ритм. Парень перевёл взгляд на сестру, наткнувшись на её испытующий, колючий прищур. Мичи ждала сигнала, застыв памятником. «Готов? Или опять будешь тянуть?» — этот взгляд преследовал его всю жизнь, с самого детства и до сих пор. Хаято позволил себе тень усмешки и едва пошевелил губами, зная, что она услышит: — Слушай, — прошептал он, глядя в её сторону. Голос был едва громче дыхания, но в мёртвой тишине севера каждое слово звучало отчётливо. — А эти трое… они хоть понимают, где находятся? Или им сказали, что это пикник? Слова замёрзли в воздухе коротким облачком пара, подчёркивая нелепость беспечного дозора. Мичи тут же отвернулась, обрывая очередное дурачество брата. Шутки Хаято всегда были для неё лишним шумом перед боем. — Они понимают ровно столько, сколько им приказали, — чеканя каждое слово, отрезала девушка. В её голосе не было места иронии. Пока Хаято развлекал себя шутками, она уже впилась взглядом в шею ближайшего часового, рассчитывая траекторию прыжка. И только Мичи решила, что представление брата закончено, как Кума тихо фыркнул, будто выдувая пыль из ноздрей, и Хаято, мысленно засчитывая это за поддержку, продолжил: — Я серьёзно. Ты посмотри на того, что сидит. Он же на грани комы. Может, ну их? Сами замёрзнут, а мы сэкономим кунаи. — Хватит болтать. — Нет, ты видела? Почему твоя собака на меня даже не смотрит? — Хаято перевёл взгляд на Акари. Та и впрямь демонстративно отвернула морду, изучая тёмную кромку леса с таким видом, будто Хаято был пустым местом. — Я ей не нравлюсь? — Ты и мне не нравишься, — всё так же ровно, отозвалась Мичи. Она тоже не повернула головы, продолжая сканировать проход. — Странно, что ты понял это только сейчас. Звук, который снова издал Кума, был подозрительно похож на смешок, а Акари в ответ лишь демонстративно зевнула, обнажив безупречно белые клыки. Напряжение окончательно спало, сменившись привычной семейной близостью. — Ладно, твоя взяла. Командуй, — пробормотал Хаято. Мичи не ответила. Только сильнее сжала пальцы на рукояти куная. — На счёт три. Хаято чуть сместил вес, готовясь к броску. Мышцы напряглись, дыхание выровнялось. Кума подобрался, прижав уши и перестав дышать. — Один, — произнесла Мичи. — Вечно ты всё портишь, — шепнул Хаято. — Два. — Ладно-ладно, молчу. — Три. Мир сорвался с места, превращаясь в размытые пятна серого и чёрного. Хаято вылетел из-за угла первым. Он двигался неестественно низко, почти стелясь над землёй, как зверь, почуявший след добычи. Снег под ногами не издал ни звука, словно боясь выдать его присутствие. Он словно летел, рассекая морозный воздух, а Кума чёрной молнией рванул следом, плечом к плечу с хозяином. Эти десять метров схлопнулись в один короткий, яростный выдох. Часовой, что сидел на корточках, даже не успел поднять голову. Хаято обрушился на него сверху, нацелив рукоять куная в висок, но в последний миг сталь соскользнула. Лезвие с глухим звуком вошло в плечо, и парень застыл, шок на мгновение пересилил крик, сковав его тело. Хаято не дал ему опомниться: он вцепился в голову жертвы обеими руками. Резкое, короткое движение без замаха, и хруст шейных позвонков прозвучал в тишине пугающе интимно, словно треснувшая под тяжестью снега ветка. Тело мгновенно потеряло волю. Хаято разжал пальцы, позволяя ему бесформенной кучей осесть в сугроб, и сразу переключился на следующую цель. Мичи не уступила брату ни доли секунды, но её атака была иной. Она не неслась вперёд, а плавно вытекла из темноты. В этом движении было что-то змеиное, бесшумное и скользящее. Часовой у стены как раз отвернулся, пряча лицо в плаще и тихо ворча под нос. Лёгким, почти ленивым движением кисти она бросила кунай: сталь пролетела десять шагов и вошла точно под затылочную кость, в ту самую точку, где череп встречается с позвоночником. Звук был коротким и влажным, как будто нож вошёл в переспелую тыкву. Тело качнулось, теряя опору, но Мичи уже была за его спиной. Она подхватила обмякшего врага под руки, не позволяя ему рухнуть лицом в снег, и бережно, словно укладывая ребёнка, опустила на холодную землю. Акари осталась на месте, тихо ожидая своей очереди, и лишь её синие глаза провожали хозяйку. Третий часовой, застывший поодаль, уловил неладное боковым зрением. То ли тень Хаято промелькнула слишком быстро, то ли инстинкт самосохранения запоздало ударил в голову, но он резко обернулся, сжимая рукоять меча. Воздух уже входил в его лёгкие, а губы начали кривиться, готовясь вытолкнуть первый крик. Но Кума среагировал раньше. Пёс сорвался с места, и только снег из-под его лап успел взметнуться, как он врезался в часового, сбивая его с ног мощным тараном. Спина мужчины с глухим стуком ударилась о мёрзлую землю, и воздух со свистом вылетел из его лёгких, не оставляя шанса на крик. Меч, который он держал так неумело, бесполезно звякнул о камни и откатился в сторону. Кума навис сверху, прижимая плечи массивными лапами, и тяжёлый, утробный рык завибрировал у самого горла часового, заставляя того оцепенеть. Мужчина захрипел, судорожно пытаясь вырваться, но пёс держал мёртвой хваткой, не сводя с него горящих глаз, ожидая приказа хозяина. Акари возникла из темноты, словно призрачное видение, сотканное лунного света. Она подошла не торопясь, ведь спешить было уже некуда. Собака мягко склонилась над беззащитным горлом человека, и её челюсти сомкнулись в одном резком движении. Раздался короткий, влажный хруст, оборвавший хрип мужчины. Густая алая кровь рваным потоком хлынула на снег, мгновенно пропитывая его и превращая белоснежную землю в грязное, тёмно-красное пятно. Тишина накрыла их холодной волной. В ледяном воздухе медленно таял пар от дыхания, а густая кровь на снегу теряла живой блеск, застывая на морозе багровым пятном. Хаято медленно расправил плечи, не спеша, оглядывая результат их работы. Три безжизненных тела лежали по периметру, словно брошенные тряпичные куклы. Наблюдая эту картину, кривая, натянутая усмешка тронула уголки его губ. — Ну вот. А ты боялась, что я всё испорчу. Мичи, чья фигура застыла над поверженным врагом, не ответила сразу. Она медленно запрокинула голову к безликому серому небу, где последние  звёзды уже гасли, а первый проблеск рассвета ещё не успел родиться. Её долгий, двусмысленный вздох растворился в этой холодной пустоте, не оставив после себя ничего, кроме едва заметного облачка пара. — Я боялась, что ты никогда не заткнёшься. Хаято попытался выдавить привычный смешок, но горло словно сдавили чьи-то руки. Он смотрел на расслабленные, почти безмятежные лица мёртвых, и неуместная улыбка медленно сползала с его губ. Слишком легко. Он ещё раз взглянул на парня со сломанной шеей, а затем чёрный, бездонный провал ворот, за которыми не слышалось ни звука, и липкое, мерзкое чувство тревоги медленно скручивало живот. Они не были готовы. Ни один… Будто их сюда поставили для галочки. Хаято перевёл взгляд на сестру и поймал её взгляд на себе. В её глазах, обычно таких спокойных и безразличных, сейчас бушевал шторм той же тревоги. — Знаю, — едва слышно отозвалась Мичи.

***

Тем временем Кин уже замер у северной вышки. Она возвышалась над углом периметра на добрых семь метров. Скрипучая, слегка покосившаяся конструкция, которую будто сколотили в спешке из того, что подвернулось под руку. Наверху зияла открытая площадка с редкими, ненадёжными перилами. Это сооружение не обещало защиты при осаде, оно было лишь зорким глазом лагеря, призванным вовремя выхватить врага из темноты. Именно поэтому человек, стоящий там, наверху, должен был умереть одним из первых. Умереть прежде чем его крик разорвёт ночную тишину. Наверх вела приставная лестница. Хлипкий скелет из узких, грубо стёсанных ступенек, кое-как стянутых трухлявыми верёвками. Она выглядела почти жалко: дерево пошло глубокими трещинами, а узлы ослабли и держались на одном лишь честном слове. В такой тишине подняться по этой конструкции бесшумно — задача со звёздочкой. Любое неловкое движение, любая лишняя капля веса на гнилую перекладину и предательский скрип мгновенно выдаст присутствие чужака. Стоя у основания вышки, Кин активировал бьякуган. Мир вокруг изменился мгновенно: серый сумрак предрассветного часа отхлынул, уступив место пугающе чёткой, почти неестественно ясной картине. Всё, что раньше пряталось в густых тенях или за пеленой мглы, теперь лежало перед ним как на ладони. Он видел каждую трещину на промёрзших досках, каждую каплю заледеневшей влаги на ступенях лестницы. Но главное, он видел нити чакры, которые ритмично пульсировали в теле часового наверху, выдавая его точное местоположение. Пять ступеней. Бьякуган обнажал саму суть вещей, показывая структуру изнутри: скрытые трещины, точки предельного напряжения и те коварные места, где подточенная временем древесина могла отозваться скрипом. Хьюго безошибочно знал, на какой край доски можно перенести массу тела, а какой стоит едва коснуться. С каждым шагом он перераспределял опору, обманывая гравитацию и заставляя ветхую конструкцию хранить гробовое молчание. Десять ступеней. Верёвка под левой рукой едва заметно дрогнула, готовая отозваться стоном, но юноша среагировал быстрее, чем звук успел родиться. Он вовремя ослабил хватку, позволяя гнилым волокнам расслабиться и замереть. На мгновение сам превратился в статую, сливаясь с основой вышки, пока вибрация не затухла в ледяном воздухе. Пятнадцать ступеней. Дозорный стоял неподвижно, спиной к внешнему миру, и весь его взгляд был прикован к жизни внутри периметра склада. Сквозь призму бьякугана Кин созерцал пугающе безупречное зрелище: чакра врага текла ровно и чисто, без малейшего намёка на ту нервную дрожь, что обычно выдаёт предчувствие беды. Дыхание мужчины оставалось глубоким, почти безмятежным, а ритмичный стук сердца в ушах звучал как метроном, отсчитывающий последние секунды жизни. Хьюго видел его ссутуленные плечи и плащ, который висел мешком, показывая усталость владельца. Расстёгнутый воротник обнажал выцветшую подкладку, пришитую наспех — след чьей-то небрежной заботы или одиночества. Руки дозорного лежали на перилах тяжело и совершенно расслабленно, словно он совсем забыл, зачем поднялся на эту высоту. Взгляд мужчины тонул в предрассветной серости лагеря, где едва мерцали фонари у склада. Он просто коротал время, ожидая пересменки и утопая в мыслях о чём-то своём. Быть может, о доме или горячем ужине, а может о женщине, чей образ согревал его на прошлой вахте, но теперь казался таким же далёким, как эти гаснущие звёзды. Кин намеренно возводил барьеры в собственном сознании. Он не желал знать ничего о человеке перед собой: ни имени, ни лица, ни того, о чём тот грезил в эту минуту. Стоило лишь на мгновение впустить в мысли чужую личность, и рука могла дрогнуть. Один шаг. Второй. Третий. И он превращался в живое оружие, холодное и абсолютно глухое к чужим надеждам. Кин подобрался вплотную, замирая в паре дюймов от врага. До его слуха донёсся тихий, почти сонный вздох, звук человека, чьи мысли уже витали далеко от этого поста. Часовой так и не обернулся. Не успел. Хьюго медленно поднял правую руку, и глаза обнажили перед ним то, что было надёжно скрыто плотью: хрупкую, как яичная скорлупа, височную кость, пульсирующую под ней артерию и сложную сеть нервов, уходящую вглубь черепа. Он выбрал место с безупречной точностью, там, где кость была наиболее тонкой, а мозг наиболее доступным. Один удар, короткий и беззвучный, чтобы всё закончилось прежде, чем сознание успеет зафиксировать боль. Не нужно, чтобы он мучился, — промелькнуло в голове как последний акт сочувствия. Кин не делал замаха, его пальцы сложились в короткий, жёсткий жест, предназначенный лишь для идеальной точности. Удар в висок был резким и коротким. Кость поддалась с едва уловимым хрустом, который утонул в тишине. Сквозь бьякуган юноша увидел, как чакра в теле дозорного испуганно дрогнула, ярко вспыхнула и мгновенно погасла, словно задутая свеча, оставив после себя лишь пустую оболочку. Тело обмякло. Хьюго подхватил его, не давая рухнуть на доски, и аккуратно прислонил к перилам. Поправил воротник плаща и слегка склонил чужую голову, чтобы со стороны казалось, что часовой просто задремал под монотонный шёпот леса. Бессмысленная забота о достоинстве врага? Возможно. Но Кин не мог позволить этой жизни закончиться в грязи, превратив человека в обычный мешок с костями. Он замер над телом, не в силах отвести взгляд. Сквозь призму бледных глаз он наблюдал, как медленно, мучительно долго гаснет последний призрачный отблеск чужой жизни. Тепло от дыхания, теперь уже только его собственного, рваными клочьями таяло в ледяном воздухе, подчёркивая наступившее одиночество. Тишина не просто вернулась, она сомкнулась над вышкой, плотная и глубокая, как сон без сновидений. Кин позволил себе ровно три секунды тишины, три секунды на то, чтобы осознать содеянное. Он медленно выпрямился и принялся остервенело тереть пальцы о колючий снег, застывший на перилах, хотя руки были сухими и чистыми. Кин продолжал это делать, пока кожа не начала гореть от холода. Своеобразный ритуал очищения, который никогда не приносил облегчения. Это ощущение отнятой жизни в руках... Оно никогда не исчезает. Юноша повторял это про себя, как заученное заклинание, надеясь, что если произнести его достаточно громко, оно утратит свою власть. Но слова оставались лишь словами, а тяжесть в ладонях никуда не уходила. В клане Хьюга талант редко рассматривали в отрыве от происхождения. Побочная ветвь была лишь тенью главной, обречённой на второстепенные роли. Считалось, что истинная сила течёт лишь в жилах тех, кто рождён править. Кин долгое время подтверждал это правило, его бьякуган не просыпался. Пока сверстники уже вовсю оттачивали техники, старейшины клана давно списали его со счетов. Но когда додзюцу наконец пробудилось, оно принесло с собой не просто зрение, а пугающую глубину. Оказалось, что Кин видит мир иначе: дальше, тоньше, пронзительнее, чем те, кто кичился своей чистокровностью. Его взор пронизывал реальность до самого основания, обнажая детали, которые оставались недоступными даже для лучших мастеров главной ветви. Хиаши Хьюга умел видеть потенциал, даже если тот был спрятан под клеймом побочной ветви. Он не делал Кина любимчиком, в кастовом мире клана это было немыслимо. Печать на лбу оставалась незыблемым напоминанием о границах, которые нельзя переступать. Никаких похвал, никаких поблажек. Но во время общих тренировок в холодном, гулком зале Хиаши всё чаще задерживал взгляд на мальчишке, забившемся в угол. Глава клана видел то, что ускользало от других: Кин не просто наблюдал, он видел будущее. Юноша читал чужие движения ещё до их начала, выбирая точку для атаки с пугающей меткостью, словно видел не только потоки чакры, но и сам импульс в мышцах за мгновение до их сокращения. — Ты мог бы стать одним из лучших, — обронил однажды Хиаши, когда в зале остались лишь они двое. Эти слова, прозвучавшие как сухая констатация факта, стали для Кина высшей наградой, брошенной ему в тишине опустевшего додзё. Сейчас, стоя на продуваемой ветрами вышке, он вдруг поймал себя на мысли, что помнит тот разговор до мельчайших деталей. Помнит, как пахло в зале, как скрипели половицы под ногами, как гулкое эхо шагов отражалось от высоких стен. Помнит, как смотрел в спину главе клана и не мог произнести ни слова в ответ, потому что горло перехватило. Тогда, в четырнадцать, ему казалось, что он готов ко всему. Что быть «одним из лучших» — это цель, ради которой можно пойти на любые жертвы. Сейчас, в семнадцать, он знал правду, которую Хиаши, конечно, понимал уже тогда: мастерство — это не награда. Это бремя ответственности. И оно никому не приносит счастья. Кин резко встряхнул головой, выталкивая воспоминания. Бьякуган всё ещё был активен, и реальность перед глазами мгновенно перестроилась: мир вокруг снова окутали сотни светящихся нитей чакры, каждая из которых требовала внимания. Сейчас не время для рефлексии. Первыми в поле зрения попали Хаято и Мичи. Они уже закончили и трое часовых у ворот лежали на земле. Чакра в их телах угасла до едва заметного, затухающего мерцания. Сами Инудзука заняли позиции по обе стороны проёма, как и было приказано. Хаято, присев на корточки, почесал Куму за ухом, а пёс подставил голову, прикрывая глаза от удовольствия. Хаято умел оставаться человеком даже после убийства. Мичи стояла, прислонившись спиной к забору, и осматривалась. Со стороны могло показаться, что она спокойна, но Кин видел её чакру: ровную, но слишком плотную, сжатую, как пружина. Она не расслаблялась. Чисто. Ворота под контролем. Взор Кина переместился глубже в периметр, к самому складу. Двое курящих синоби уже превратились в неподвижные пятна на снегу, а Аюна призраком скользила вдоль фасада. Он видел, как её ладонь осторожно ощупывает стену, словно она искала слабое место в заколоченных окнах и заблокированных дверях. Девушка замерла на несколько секунд, судя по всему обдумывая варианты, и вот её рука ныряет в карман и извлекает едва заметный предмет. Кин разгадал её замысел на долю секунды раньше, чем она растворилась в чёрном провале здания. Умно. Очень умно, — пробежала мысль. В этой игре на опережение она была безупречна. Хьюго смотрел, как её чакра, такая яркая и узнаваемая, скрылась в темноте. Аюна. Она была единственной, кому он позволил услышать имя любимой сестры. И дело было не в излишнем доверии, с Хаято и Мичи его связывало крепкое боевое товарищество, но те жили в своём закрытом мире. Они были Инудзука, единая стая со своими законами, куда чужакам путь был заказан по праву крови. А Такаши... Такаши всегда оставался прежде всего командиром, и этой дистанции было более чем достаточно, чтобы хранить молчание. Аюна оказалась единственной, кто решился спросить. Не из вежливости, не чтобы заполнить тишину. Она спросила, потому что собственный «багаж» был не легче его собственного. И он ответил. Слова, которые он не доверял даже самому себе, сорвались с губ и растворились в воздухе, не встретив осуждения. «Те, к кому я хочу вернуться», — сказала она тогда. Эта фраза до сих пор звенела в его голове. Детали того вечера ворвались в сознание резкой, ослепляющей вспышкой. Это было всего за два дня до выхода. Маленькая, тесная комната в их старом доме, оставшемся от родителей. Мизуки сидела на полу, поджав ноги, и смотрела на него с такой пустотой в глазах, будто видела брата впервые. В тот день её мир рухнул: она узнала обо всём. О диверсионной группе, о том, что его заявление уже подписано, отрезая любые пути назад. — Ты же не мог... ты не мог так... — слова срывались с губ девочки, путаясь и захлёбываясь в собственных судорожных вздохах. — Почему ты мне не сказал? Почему я узнаю об этом от чужих людей, Кин?! Её голос, обычно звонкий, сейчас дрожал и ломался, заполняя маленькую комнату их дома эхом предательства. Кин застыл у окна, вглядываясь в пустой двор, лишь бы не оборачиваться. Каждое слово сестры жгло спину сильнее раскалённого клейма. Ему было невыносимо стыдно смотреть ей в глаза. Стыдно за своё трусливое молчание, за то, что он единолично распорядился их общим будущим, не дав ей даже права голоса. — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — выдохнул он. — Это не так важно. Ты и без того... — Не важно?! — Мизуки вскочила на ноги, и её голос сорвался на пронзительный, надрывный крик. — Ты уходишь в диверсию, и это, по-твоему, не важно?! — Я ухожу, чтобы ты могла жить нормально, — юноша наконец заставил себя повернуться. — Ты сможешь уехать, поступить в столицу. Ты получишь образование, о котором мечтала. У тебя будет настоящее будущее, Мизуки. Без этой вечной крови на руках, без страха… — Я не просила! Она выкрикнула это с такой силой, что Кин буквально осёкся на полуслове. В комнате мгновенно повисла плотная, по-настоящему страшная тишина. В этом крике было всё: и её растоптанная гордость, и понимание того, что цена «счастливого будущего» — жизнь любимого брата. — Я не просила тебя спасать меня, — повторила она не отводя взгляда, заставив брата смотреть на плоды своего «милосердия». — Ты всё решил за нас обоих, а меня просто поставил перед фактом! Ты уходишь… Но как мне быть, если ты не вернёшься?! Кин хотел что-то ответить, но слова комом застряли в горле. Он понимал, что она права. Он действительно лишил её права голоса, потому что знал: дай он выбор, и она без колебаний сожжёт всё, лишь бы он остался рядом. Юноша не мог этого допустить. Если бы она выбрала его, то все старания, вся его тщательно выстроенная репутация "лучшего" мгновенно теряла всякий смысл. — Я не хочу, чтобы ты стала такой, — произнёс он, показывая на себя руками. — Я хочу, чтобы у тебя было то, чего у меня никогда не будет. Мизуки долго всматривалась в лицо брата, словно пытаясь найти там хоть тень сомнения, но в конце концов её плечи бессильно опустились. Гнев выгорел, оставив после себя лишь горькое отчаяние. — Ты идиот, Кин, — прошептала девочка. — Ты самый большой идиот во всём мире, — она даже не стала прощаться. Не дала ему и тени надежды словом «возвращайся». Просто вышла, резко хлопнув дверью. Кин покинул дом на рассвете следующего дня, когда город ещё спал, укрытый густым туманом. Он ушёл, так и не найдя слов для примирения, оставив на кухонном столе лишь скупое письмо. Несколько сухих строчек, в которые не поместилась и сотая доля того, что он хотел сказать. И теперь, стоя здесь, на вражеской территории, в тысяче миль от дома, он понимал, что, возможно, этот клочок бумаги мог стать последними словами, что она от него получила. Прости, Мизуки. Я правда хотел как лучше. Мысль пульсировала в висках, но в тишине северного леса она казалась лишь оправданием, которое уже некому было слушать. Ветер принёс едва уловимый, едкий запах меди, тянущийся с противоположной стороны. Юноша инстинктивно перевёл взгляд на южную вышку, ожидая увидеть там скучающего командира, но реальность ударила его наотмашь. Кин был синоби из АНБУ, он привык к смерти, к её запаху, к её разным обличьям и скоростям. Он видел, как жизнь вытекает из врагов по капле и как она обрывается у товарищей в одно мгновение. Но то, что его глаза выхватили из предрассветной мглы сейчас, не укладывалось в привычную картину. Хьюго замер, чувствуя, как холодный воздух обжигает открытый в немом крике рот. Такаши не просто убивал — он казнил. О прошлом Ётору в штабе старались не вспоминать. Глухие слухи связывали его с «Корнем», откуда третий вытащил парня совсем недавно. Кин вспомнил странные взгляды коллег и их категорические отказы работать с Такаши, но никто из них никогда не решался произнести вслух истинную причину. Сейчас эти слухи внезапно обрели плоть. Это была не просто расправа, а самая настоящая жестокость человека, чей разум был навсегда деформирован годами службы в самой мрачной организации Конохи. Зрелище на южной вышке напоминало кровавый алтарь. Командир работал не как синоби, а как палач, для которого смерть была лишь побочным эффектом боли. Часовой был ещё жив, но в этом теле уже не осталось места для сопротивления. Его лицо превратилось в сплошную багровую маску, а правая рука, вывернутая в локте под неестественным углом, безжизненно волочилась следом, пока левая судорожно скребла по промёрзшим доскам настила. Он пытался отползти, ведомый лишь слепым инстинктом, но Ётору нависал над ним тенью, полностью заслоняя скудный свет фонаря. Командир не спешил. Он просто наблюдал за этой агонией, словно удовлетворяя личное любопытство. Хьюго наблюдал, как Такаши плавно наклонился. Бьякуган, обычно такой точный, сейчас выдавал лишь смазанные контуры движения, но последовавшее за ними, стремительно растущее пятно крови на досках было слишком чётким. Дозорный широко распахнул рот, но воздух из его лёгких выходил беззвучно, будто у него забрали голос. Ветер упрямо уносил все звуки в сторону леса, оставляя Кина в вакууме. И эта тишина была страшнее любого вопля: воображение детально дорисовывало то, чего не слышали уши. Зачем? — эта мысль пульсировала в висках, не давая покоя. — Зачем так? Он уже не может сражаться, почему не закончить всё быстро? К чему эта жестокость? Юноша пытался найти логику, оправдать действия капитана. Но ответ был на поверхности, принять который означало признать, что он в одной лодке с чудовищем. Хьюго резко отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливая тошнота. Там, за периметром, густая полоса деревьев безнадёжно сливалась с небом в одно серое пятно. Но было поздно: изувеченная фигура на южной вышке уже впечаталась в память. Кин зажмурился, медленно досчитал до десяти, пытаясь вытравить образ из сознания, но, когда открыл глаза, ничего не изменилось. Внутри осела свинцовая тяжесть. Она не имела отношения ни к бессонной ночи, ни к пробирающему до костей холоду, это была тяжесть соучастия, от которой в этом лагере не было укрытия.

***

Ётору почти не помнил своего детства, оно рассыпалось на несвязные, выцветшие образы. Место, где он родился, едва ли можно было назвать деревней в привычном смысле этого слова. Скорее, это был безымянный тупик на задворках Страны Огня, наглухо зажатый между бесконечными стенами сахарных складов. Огромные амбары закрывали горизонт, съедали солнечный свет и превращали узкие улочки в вечные сырые коридоры. У мальчика не было ни отца, ни матери. Вернее, они, скорее всего, существовали, но он не помнил, чтобы кто-то когда-либо называл его сыном. Забытый миром и лишённый всякой опоры, Такаши существовал в границах одного бесконечного цикла: проснуться, раздобыть еду, укрыться от холода и снова провалиться в сон. Память была слепа, но она обладала обонянием. Запахи прорезали туман его прошлого, сохранив пугающую остроту. Они были ярче любых красок, которые он когда-либо видел. Вязкая, до тошноты приторная патока, тянущаяся со складов. Он помнил едкую, колючую ржавчину колодезной воды и прелое, тепло соломы, в которую зарывался по ночам в амбаре. Горький дым далёкого костра обещал уют, который никогда не принадлежал ему. Но порой темнота выплёвывала и другие образы: бесконечную голодную ночь и желудок, сжимающийся в тугой, болезненный узел. Последним, что осталось от его прежней жизни, была дорога. Он шёл вперёд, не выбирая пути, подчиняясь лишь инстинкту движения. Лишь бы не думать о голоде, лишь бы не слышать бесконечный, изматывающий гул в пустом животе. Ноги сами привели его к окраине заброшенного хутора. Из последних сил мальчик поднял тяжёлые веки, надеясь увидеть звёзды, но вместо них на него обрушился мрак. Плотный, колючий, пахнущий пылью мешковины. А дальше… пустота. Темнота тянулась бесконечно. Она была слишком плотной и слишком долгой, чтобы в ней можно было удержать время, направление или хотя бы ощущение собственного тела. Мешок сорвали резко, без предупреждения, и свет болью ударил по глазам. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым, он пропитался сыростью и въедливым запахом старой плесени. Такаши зажмурился от тусклого света ламп и тут же получил грубый толчок в спину. В помещении он был не один. Десятки детей. Мальчики, девочки, все разного возраста, но одинаково грязные и напуганные, со следами побоев на лицах. Кто-то плакал, кто-то молчал, вжав голову в плечи, а один ребёнок был до того истощён, что не мог идти сам и его волокли под руки. От толчка Такаши рухнул на холодный камень, и прежде чем успел повернуться, над ним выросли две фигуры. Темная форма без единого знака отличия делала людей в ней похожими на тени. — Ну и мусор, — голос звучал громогласно, с оттенком брезгливости. — Кого ты притащил?! Одна кожа да кости! — Да плевать! Какая разница? — второй пожал плечами, даже не взглянув на Такаши. — Всё равно бы подох. А так, может, хоть какая-то польза будет. Первый хмыкнул, присел на корточки, двумя пальцами приподнял подбородок мальчика и, оценивающе заглянул в глаза. — Ладно. Номер сорок семь. Ведите. Громадный подземный лабиринт, вырубленный в скальной породе где-то глубоко под землёй, в месте, которое не найти ни на одной карте. Здесь не существовало окон, не было естественного света, а само понятие времени, смены дня и ночи, стирались за ненадобностью. Только бесконечные коридоры, разбегающиеся в разные стороны, как корни гигантского дерева — отсюда и название: Корень. Такаши повели по одному из таких коридоров. Он шёл босиком по каменному полу, и ступни уже через несколько шагов онемели от холода. По бокам тянулись двери, они были тяжёлыми, металлическими, без ручек с внутренней стороны. Из некоторых доносились звуки: глухие удары, монотонный голос, повторяющий одно и то же, чей-то плач. Из других тишина. Мальчишку втолкнули в тесную коробку, больше напоминающую камеру: привинченная к полу койка, ведро в углу и тусклая лампа под потолком, спрятанная за стальной сеткой. Всё было продумано так, чтобы лишить человека даже мысли о бунте или смерти. Такаши замер посреди этого каменного безмолвия, прижимая к груди обожжённую руку. На внутренней стороне которой теперь багровел свежий номер — сорок семь. — У тебя нет тебя имени, — голос из дверного проёма прозвучал, как шелест. — И нет прошлого. Лязг тяжёлого засова прозвучал, как точка отсчёта. С этого мгновения реальность сжалась до размеров каменного лабиринта, а дни превратились в бесконечный конвейер боли. Здесь никого ничему не учили, скорее это было похоже на перековывание. Медленно и абсолютно безжалостно. Процесс напоминал работу кузнеца с неподатливым куском металла. Удар за ударом. Снова и снова, снова и снова, пока всё человеческое в тебе не выгорало дотла, а сам ты не терял прежнее обличье, становясь чем-то совершенно иным. Первым отнимали имя. Его стёрли в первый же день, как ненужный мусор. Теперь он был «сорок седьмым», очередной единицей в бесконечном списке. Долгие недели Такаши не мог отвести взгляда от багровых, воспалённых цифр на коже. Он смотрел на них, пока ожог не затянулся, оставив после себя лишь бледный, безобразный шрам, клеймо, которое навсегда вытеснило из него человека. Вторым отнимали стыд. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: их заставляли раздеваться догола перед общим построением, несмотря на пронизывающий холод подземелья. Десятки детей от пяти до двенадцати лет стояли в бесконечный безмолвный ряд. Надзиратели медленно проходили вдоль строя, осматривая их с той же деловитой холодностью, с какой осматривают скот перед забоем: нет ли свежих ран, нет ли признаков болезни, которая может испортить «материал». За любое неподчинение платили немедленно и сполна. Удар дубинкой по спине, выбивающий дух. Бесконечные часы на коленях на остром гравии, пока камни не окрашивались в багровый. Но самым страшным был карцер: узкая каменная ниша в стене, где пространство сжималось до размеров твоего тела. Там нельзя было ни сесть, ни лечь, только стоять, прижавшись лицом к ледяному камню, и слушать, как в абсолютной тишине капает вода. Ётору продержался в этой пустоте трое суток, когда впервые отказался поднять руку на другого ребёнка. На четвёртый день он вышел наружу… и ударил. Третьем отнимали сострадание. Командование считало, что жалость — это дефект, который делает оружие ненадёжным. Первыми были крысы. Ребёнок должен был душить крошечное, отчаянно бьющееся тельце голыми руками, глядя прямо в бусинки глаз. Такаши хорошо помнил, как ладони ощущали бешеный ритм чужого сердца, который затихал под его нажимом. Первое время многих тошнило, кто-то рыдал навзрыд. Но в Корне не было выбора: либо ты ломаешь шею зверьку, либо тебя ломают в карцере. И со временем глаза жертв переставали казаться живыми. Первое, настоящее убийство случилось спустя три месяца. К тому моменту Ётору уже перестал считать дни, различая лишь циклы изнурительных тренировок и рваные вспышки сна. Детей выстроили в ряд, десять худых, истощённых тел, чей возраст уже не имел значения. Наставник медленно прошёл вдоль строя, его шаги гулко отдавались от каменных сводов. Он остановился точно напротив Такаши и молча протянул кунай рукоятью вперёд. Сталь была холодной, но пальцы наставника, коснувшиеся ладони мальчика, казались ещё холоднее. — Сорок семь. Убей его. Наставник кивнул в конец строя. Мальчик, стоявший там, дрожал всем телом, словно новорождённый оленёнок на льду, и не отрывал от Ётору огромных, остекленевших от ужаса глаз. Такаши знал его. Они спали за одной стеной, и по ночам, когда эхо шагов надзирателей затихало, перестукивались, обмениваясь коротким, запретным шёпотом. У него было имя. Обычное имя, которое дала ему мать, но… Как же его звали? Ётору замешкался. Пальцы, намертво вцепившиеся в кунай, словно одеревенели: рука наотрез отказывалась подниматься. В этом дрожащем ребёнке он видел собственное отражение, ту же беспомощность, тот же ледяной страх, сковавший сердце. Наставник не стал ждать. Удар прилетел мгновенно, и горячая кровь хлынула из носа, забивая рот, стекая по подбородку на форму. Мальчишка качнулся, мир перед глазами на миг поплыл, но он устоял. Ни звука, ни слезинки. Плакать в этих стенах было запрещено, за слабость наказывали с особой изощрённостью. — Жалость — это смерть, — проговорил голос, лишённый эмоций. Такаши стоял, не смея пошевелиться, пока кровь из разбитого носа засыхала на губах. Им приказали смотреть. Ребёнка, нарушившего тишину слезами, выволокли из строя. Хлопок двери был неполным: тонкая полоска света из коридора била в лицо, а вместе с ней в комнату просачивался ужас. Крики терзали тишину, меняя тональность от яростного протеста до бессильного хрипения. Наставник стоял рядом и внимательно следил, чтобы никто из оставшихся не отвёл глаз и не дрогнул. Следующего сверстника Такаши убил. Это произошло быстро, рука сама нашла кратчайший путь, и кунай вошёл точно в сердце. Тело обмякло в ту же секунду, превратившись в тяжёлый бесполезный груз. Ётору почувствовал, как чужая тёплая и липкая кровь толчками течёт по его пальцам. Желудок скрутило судорогой, тошнота подступила к самому горлу, и он был не в силах её сдержать. Четвёртым отнимали страх. Детей бросали в абсолютную тьму, где исчезали стены, пол и даже собственные руки. В этой пустоте единственным ориентиром становилась боль, что прилетала тебе из ниоткуда. Их вырывали из короткого забытья «ночи» и гнали в тренировочные залы, пока лёгкие не начинали кровоточить, а мышцы не превращались в тряпки. Последним экзаменом по «уничтожению» страха была тесная камера и голодный пёс. Там не было места раздумьям, только выбор: либо ты перегрызёшь горло, либо его перегрызут тебе. Пятым отнимали жалость к себе. Детей учили не просто терпеть боль, а исключать её. Наставник брал руку ученика, прижимал её к столу и медленно вгонял стальную иглу под ноготь. Единственным требованием было наблюдение. Нужно было смотреть прямо на то, как металл рвёт твою плоть. Не моргать. Не вскрикивать. Не позволять ни единой мышце дрогнуть. Крик означал ещё одну иглу. Мимолётный взгляд в сторону и пытка начиналась сначала. Шестым отнимали выбор. Способность выбирать — это то, что отличает живое от не живого. Любое «я хочу» или «я думаю» выжигалось из сознания, замещаясь короткими командами. Инструмент не обладает правом голоса. Инструмент не спрашивает, зачем его вонзают в плоть, он просто исполняет своё предназначение. И в этом промежутке между пятым и шестым этапами, в тишине бесконечных тренировок, Ётору незаметно для самого себя переступил черту. Человеческое в нём умирало не в муках, оно просто медленно сгорало, оставляя после себя лишь пустыню. Годы превратили убийства в безликую рутину, но одно задание навсегда что-то поменяло в Ётору. Целью был мужчина средних лет, он плевался и выкрикивал яростные проклятия, пока его привязывали к столу. Такаши должен был заставить его говорить, по сути, обычная грязная работа, но для подающего надежды подростка это считалось идеальной проверкой на прочность. Юноша не церемонился,сразу начал с пальцев, ломая их один за другим, он внимательно наблюдал за тем, как гримаса боли искажает лицо мужчины. И именно в этот миг, среди хруста костей и захлёбывающихся криков о пощаде, Такаши осознал нечто по-настоящему ужасное: он улыбается. Это был не триумф. Не радость от хорошо выполненной работы. Это было что-то глубинное, тёмное, чему он никак не мог дать объяснения. Но ему нравилось. Нравилось смотреть, как гаснет свет в чужих глазах. Нравилось чувствовать, как чужое тело бьётся под его руками, пытаясь вырваться. Нравилось быть не просто инструментом, а вершителем. Тем, кто решает: быстро или медленно. Боль или агония. Жить или умереть. Такаши осознал, что в мире, где у тебя ничего нет, нет ни имени, ни прошлого, ни будущего: власть над чужой болью становится единственной валютой. Единственным, что принадлежит тебе по-настоящему. Знал ли Третий? Разумеется. Знал с самого начала. То, что происходило в Корне, не было тайной для того, кто сидел в кресле главы деревни. Хирузен видел отчёты, сводки, списки, цифры, за которыми скрывались детские судьбы. Знал, что Данзо забирает сирот. Знал, что не все из них возвращаются. Знал, что тех, кто возвращается, уже нельзя назвать детьми. И ничего не делал. Не потому что был равнодушен. И не потому что одобрял. Просто его руки были связаны: бесконечной войной, грязной политикой и вечными внешними угрозами, которые жадно требовали от Конохи всё новых и новых солдат. Он задыхался в этой системе, понимая, что не способен одним махом взять и разогнать подземную организацию, которая формально подчинялась ему, но давно жила своей жизнью. Данзо был нужен. Его методы чудовищны, но их эффективность неоспорима. Корень давал Конохе бойцов, которые не задавали вопросов, не колебались и не отступали. Бойцов, которые были готовы умереть по первому приказу и не оставить после себя ни имени, ни следа. На языке политики это называлось «необходимой жертвой». Но Хирузен знал истинное название: это была плата, за которую он забронировал себе место в самом центре ада. Пару раз Третий всё же прикладывал усилия ограничить влияние Корня, но всё это напоминало попытки поймать туман голыми руками. Он вводил новые правила, ужесточал проверки, требовал прозрачности отчётов, но Данзо обходил эти барьеры с пугающей лёгкостью. Он выстроил систему так, что любой проверяющий видел лишь то, что ему позволяли увидеть. Корень был его детищем, и он не собирался пускать туда посторонних. Иногда Хирузену удавалось настоять на своём, но это никогда не было актом власти, только форматом сделки. Данзо навещал старого друга лишь когда ему что-то было нужно: дополнительное финансирование, доступ к закрытым архивам, разрешение на операцию, которая не вписывалась в рамки закона. Он не просил, а скорее торговался, выкладывая на стол козыри. И Сарутоби, скрепя сердце, шёл на этот обмен. Он принимал условия Данзо ради того, чтобы разменять у тьмы хотя бы пару жизней. Это был единственный способ вырвать из цепких корней хоть кого-то, вернув человеку имя вместо номера. — Люди, Данзо. — негромко произнёс Хокаге, всматриваясь в изрытое морщинами лицо, ставшее зеркальным отражением его собственной старости. — Мне нужны люди для открытых миссий. Дай мне список, я сам решу, кто перейдёт в регулярные войска. Данзо лишь безразлично пожимал плечами. Для него это была не более чем инвестиция расходного материала, который не сгорел сегодня, но неизбежно обратится в пепел завтра. Он небрежно протягивал бумаги с ничего не значащими номерами и краткими пометками: возраст, специализация, уровень подготовки. Хирузен медленно вёл пальцем по строчкам, замирая на мгновение. Как можно выбирать, когда перед тобой не живые люди, а дробь цифр? Он пометил несколько наугад, просто чтобы прервать этот мучительный торг. — Эти, — негромко произнёс Сарутоби. Данзо скользнул равнодушным взглядом по выбранным позициям. Сорок седьмой оказался в их числе. Так Такаши Ётору покинул Корень. И в этом не было ни капли спасения в привычном смысле, ни грамма жалости. Чистая случайность: Хокаге просто ткнул пальцем в нужную строчку, и в облаке табачного дыма состоялась сделка, решившая жизнь подростка. Хирузен сделал для парня всё, что было в его силах: новое имя, документы и комнату в общежитии. Она была небольшой, но после бетонных стен Корня казалась бескрайней. Здесь была мягкая кровать, отдельный душ и… окно. Самое обычное окно, выходящее на тихий внутренний двор. Такаши стоял посреди этой комнаты и не знал, что делать. Сидел на подоконнике до рассвета, не в силах поверить, что мир за стеклом может быть настолько ярким, настолько большим и... свободным. Хирузен искренне надеялся, что парня можно вернуть к обычной жизни. Он даже определил Ётору в АНБУ, стараясь найти применение его талантам. Но в глубине души старик понимал, что шанс ничтожно мал. Восемь лет в Корне — это не царапина, которую можно залечить временем. Было слишком поздно. Юноша покинул Корень лишь физически, его тело переместилось в солнечную Коноху, но сознание навсегда замерло под тусклыми лампами. И когда Хирузен протянул ему руку, Такаши просто не понял этого жеста. В его мире не существовало такого понятия, как “помощь”, только использование. Ты нужен, пока выполняешь приказы. Первые недели на поверхности стали для Ётору настоящим испытанием. Обычная жизнь казалась ему странным спектаклем, в котором он забыл свою роль. Наблюдая за тем, как живут другие синоби, Такаши с пугающей ясностью осознал: он не один из них. Он видел их горести, радости и гнев, но не чувствовал в себе ни малейшего отклика, не понимал, как можно злиться на начальство или спорить о приказах. Глядя внутрь себя, Такаши не находил ничего, кроме ровной, безжизненной пустоты. Чтобы не пугать окружающих этим отсутствием жизни, он и надел маску. В Корне его учили маскировке для того, чтобы подбираться к цели незамеченным. Маска должна была делать тебя безликим для врага. Но Такаши приспособил её для другого: ровный голос, пустой взгляд, никаких лишних эмоций. Такаши мастерски превратил себя в «серую зону». У командиров он не вызывал ни симпатии, ни страха, только ощущение надёжной стабильности. Был полезным, но не амбициозным, был исполнительным, но не инициативным. Под этим слоем контролируемого послушания он и прятал свою тьму. И это почти сработало. Коллеги чувствовали неладное, но не могли сформулировать, что именно не так с этим парнем. Ётору не давал ни единого повода для беспокойства. Работал чисто, быстро, без ошибок. Однако в те редкие моменты, когда его взгляд падал на пленного, в глубине его зрачков проскальзывало нечто, от чего даже опытным бойцам хотелось немедленно отвести взгляд. Когда же он буднично вызывался добивать раненых, никто не пытался спорить. Но каждый из отряда внезапно находил предлог, чтобы покинуть комнату и не видеть того, с каким лицом Такаши приступает к делу. Никто не мог внятно объяснить причину. Но каждый, кому доводилось работать с Такаши в паре, позже находил любой повод, чтобы этого не повторялось. Один ссылался на несовместимость стилей боя, второй на расхождение в тактике, а третий и вовсе рубил сплеча: «Просто не хочу с ним». И когда командиры в недоумении требовали подробностей, в ответ летело лишь молчание. — Что значит «не хочу»?! — взрывался Мишигори Тан, швыряя рапорты на стол. — Я вам тут не нянька! Есть приказ, есть боевая единица! Какого чёрта вам ещё надо? Но синоби лишь отводили глаза. Как описать чувство, когда твой напарник добивает врага с такой пугающей улыбкой, что тебе хочется вымыть руки в ледяной воде? Время не властно над тем, что пустило корни в самой душе. Такаши жил так годы, безупречно играя роль обычного синоби. Он послушно выполнял миссии, получал заслуженные повышения и оставался тихой тенью в коридорах штаба. И лишь изредка, когда он был уверен, что лишних глаз нет, Ётору позволял себе смотреть на пленного чуть дольше положенного, чуть пристальнее. И в эти редкие мгновения его зрачки расширялись, затапливая радужку тьмой. Но даже сейчас она никуда не исчезла, просто сменила форму, став мглой предрассветного неба. Где-то в ледяных лесах севера, замерла южная вышка, поглощённая безмолвием раннего часа. Дозорный на ней не кричал, вернее, он даже не успел. Бедняга лишился этой возможности в ту самую секунду, когда Такаши впечатал его лицом в грубые доски настила, и коротким движением отсёк язык. Теперь северянин лишь содрогался в конвульсиях, выпуская изо рта вязкие алые пузыри. Перевернутый на спину, он глядел в небо, и небо смотрело на него в ответ пустыми звёздами. Воздух вокруг стал тяжелым от запаха железа, когда из глубины горла умирающего донеслось влажное бульканье угасающей жизни. Такаши узнал это ощущение раньше, чем сложилась первая мысль. Где-то в пустотах его прошлого этот восторг уже расцветал внутри. Словно старый друг, вернувшийся из долгого изгнания, внутри шевельнулось жгучее наслаждение. Он смотрел на судороги дозорного и уголки губ сами собой поползли вверх, обнажая оскал. Хрип часового стал надрывным, умирающий отчаянно пытался протолкнуть слова сквозь запекшуюся кровь. Этот звук, низкий и вибрирующий, прошел сквозь настил и отозвался в теле Такаши тягучей, ноющей истомой. Он замер. Веки тяжело опустились, отсекая лишний свет, и юноша позволил этому резонансу захлестнуть себя. В темноте перед глазами пульсировала лишь чужая агония, превращаясь в обжигающую волну эйфории. Вдох. Выдох. Мир рывком вернулся в фокус, но теперь он был иным. С Такаши будто сорвали пыльную пелену, обнажая мир в его первозданной, жестокой красоте. Каждое мгновение теперь длилось вечность: он видел, как дрожит каждая капля пота на лбу северянина, видел сеть тончайших трещин на губах, забитых багровой коркой. Воздух стал настолько плотным, что его можно было пить, а внутри, в самой груди, уже закипал безудержный, судорожный смех. Ётору опустился на жертву сверху, окончательно обрывая надежду на спасение, придавив грудную клетку весом собственного тела. Грудь часового просела под тяжестью Такаши, когда тот нащупал хрупкую кость под ключицей. Сначала короткий пробный нажим, а затем резкий, всем весом. Сухой, чистый хруст вспорол тишину, точно промерзшая ветка в зимнем лесу. Часовой выгнулся дугой, его спина неестественно выпрямилась, а закатившиеся глаза превратились в белые пятна под беззвучно распахнутой маской крика. В этом молчаливом вопле билась истина, которую Такаши тщетно искал в других. Ни мертвая дисциплина Корня, ни фальшивое братство Конохи, ни объятия женщин, чьи прикосновения не вызывали в нем ничего, кроме скуки, не давали этого чувства. Здесь же реальность наконец-то обретала резкость. Чужое тело, ставшее послушным пластилином в его руках, признавало его власть каждой новой судорогой. Только в этом изломанном движении плоти мир обретал подлинную, кристальную ясность. Горячий поток ударил изнутри, зарождаясь где-то внизу живота и стремительно поднимаясь к груди. Он растекался по венам густой, обжигающей лавой, вытесняя кислород и заполняя лёгкие тяжёлым жаром. Такаши слышал оглушительный рокот собственной крови в висках. Мышцы бёдер натянулись, как струны, ладони стали влажными от пота и чужой крови. Это было запредельное удовольствие, балансирование на тонком лезвии: словно застыть над бездной, ощущая её притяжение, но медля с последним шагом. Волна прошила его насквозь, выстрелив от паха к затылку ослепительной вспышкой. На самом гребне этого невыносимого чувства реальность рассыпалась: лёгкие сковал спазм, а пальцы, превратившись в когти, сами собой вонзившись в плоть часового. Такаши перестал дышать, застыв в этой точке наивысшего напряжения, где боль жертвы и его собственное наслаждение слились в единый, неразрывный узел. Дрожь отхлынула нехотя, оставляя после себя вязкую, сытую пустоту. Мышцы обмякли, и по телу разлилась та самая благодатная тяжесть, что накрывает после изматывающей погони или кровавой драки. Или после долгой ночи в чайном домике, когда единственное, на что хватает сил — это смотреть в потолок. Ётору глубоко, до боли в ребрах вдохнул ночной воздух, смакуя это редкое чувство абсолютного завершения. Жизнь уходила из часового по капле, оставляя лишь остекленевший, устремлённый в вечность взгляд. Дыхание стало невесомым, грудь едва вздымалась короткими, призрачными толчками. Ётору поднялся, стряхивая наваждение. Одним плавным, почти ленивым жестом он извлёк кунай и холодная сталь легла точно на пульсирующую под кожей жилку, единственную нить, державшую жизнь северянина в этом теле. Короткий звук рвущейся плоти и агония оборвалась, оставив после себя лишь тишину. Он перевёл взор на здание склада, затерянное в зыбком полусвете утра. Там, в сером мареве, одна из теней ожила, отделилась от шершавой стены и бесшумным шагом скользнула к заколоченному окну. Аюна. Такаши проследил за тем, как она нырнула в тень, и позволил себе короткий, почти незаметный кивок. Всё шло по плану.

***

Склад не желал впускать Аюну внутрь. На двери висел тяжелый замок: ржавый, изъеденный временем, но всё ещё надежный. Его дужка намертво впилась в неподвижные петли. Девушка уперлась плечом в створку, вкладывая в нажим весь свой вес, но дерево даже не скрипнуло. Дверь стояла скалой: ни малейшего зазора, ни единой щели. Парадный вход превратился в глухую стену. Аюна отшатнулась от двери и протиснулась к стене. Пальцы в тонкой коже перчаток быстро ощупывали фасад. Она трогала каждый стык, каждую щербинку в старом дереве, надеясь на самую маленькую трещинку. Окна были забиты изнутри наглухо, доски даже не дрогнули, когда она попыталась их вдавить, словно подпираемые изнутри грудой тяжелого хлама. Шляпки гвоздей сидели глубоко и криво. Не поддеть… — пронеслась раздражённая мысль. Юна втиснулась в угол, прижимаясь щекой к холодному дереву. У самого края окна обнаружился изъян: криво вбитый гвоздь расколол доску, оставив узкую, в палец шириной, лазейку — случайная ошибка чьих-то неловких рук. Девушка замерла, задержав дыхание, и впилась взглядом в эту щель. Но склад не спешил раскрывать тайны. Внутри царил мрак. Вязкая, густая чернота, в которой не за что было зацепиться глазу. Словно она смотрела не в помещение, а в бездонный колодец, забитый сажей. — Здесь нет света... — шёпот сорвался с губ, оседая на языке тревогой. Аюна резко отпрянула, вжимаясь лопатками в шершавую стену. Внутри склада не было ни отблеска, ни малейшего намёка на тень. В голове зашумело, мысли сорвались с места, закружив сумасшедшим роем. Аюна перевела взгляд на свои руки. Пальцы в перчатках, холодные, но всё ещё чувствительные, рассеянно коснулись кармана куртки, нашаривая тонкий картон спичечного коробка. Маленький, плоский, почти пустой. Девушка вытащила одну спичку и замерла. Свет... — Безумие, — губы тронула усмешка. Время падения спички не больше секунды. Успею ли я войти и выйти? В голове лихорадочно крутились цифры. Секунда полёта, краткий миг света и тень, которая исчезнет быстрее, чем она успеет осознать себя. Юна никогда не работала на таких скоростях. Подобная авантюра выжжет резервы чакры досуха. Это значило шагнуть за грань, превращая прыжок в слепую ставку. Ведь нет никакой гарантии, что путь назад откроется прежде, чем тьма склада поглотит её. Похоже на шаг в пропасть с надеждой, что дно появится раньше, чем она разобьется. А если не успею? Где-то за периметром, на пустом холоде, Хаято и Мичи уже заканчивали с часовыми. Кин, наверное, уже был на вышке. Такаши ждал сигнала. Вся операция, весь отряд, всё зависел от того, попадёт ли она внутрь. Аюна не имела права на сомнение. Успеть. Надо успеть. Одно резкое движение и сера с сухим треском вгрызлась в картон. На кончике спички расцвёл яростный оранжевый бутон, дрожащий и беззащитный перед порывами ветра. Вспышка выхватила из тени лицо девушки: острый подбородок, напряженные скулы и холодный блеск голубых глаз, отражающих пламя. Огонь пожирал дерево с пугающей скоростью, обдавая ладонь почти забытым теплом. Аюна не отрываясь смотрела в щель между досками, где на внутренней стене склада родилась и бешено закружилась бледная, призрачная тень. Если внутри нет света, я принесу его с собой. — Только бы хватило... — сорвалось с губ вместе с облачком пара. Юна с усилием отжала край рассохшейся доски, ровно настолько, чтобы просунуть кисть. Дерево отозвалось коротким, жалобным стоном, будто плакало от боли. Спичка, охваченная агонией оранжевого пламени, нырнула в зев склада. Огонёк бешено затрепетал, почти захлебнувшись в потоке воздуха, и начал свое медленное, бесконечное падение в бездну. В этом умирающем свете на секунду проступили очертания пустых полок и голых стен. Сейчас! Юна рухнула в тень у стены, и вязкий вакуум сомкнулся над головой. Время внутри обратилось в густой сироп: каждый удар сердца в горле ощущался как гулкий колокол. Она чувствовала ту умирающую искру на другом конце, виделa, как её призрачная тень корчится и тает в пустоте склада. На миг ужас сковал лёгкие, казалось, лазейка захлопнется раньше, чем она достигнет цели. Собрав остатки чакры, Аюна сделала финальный, отчаянный рывок и буквально вывалилась из угасающего огонька, как из узкого глубокого лаза. Спичка коснулась досок, коротко зашипела, прощаясь с жизнью, и окончательно погасла. В навалившейся тишине запах жжёной серы казался удушающе резким. Под подошвами ощущалось твёрдое, холодное дерево пола, но тело всё ещё не верило в спасение. Руки дрожали. Мелкая, неуправляемая дрожь выдавала запредельный расход чакры и тот ужас, что едва не поглотил её в теневом коридоре. Дрожь в пальцах наконец подчинилась воле, уходя вглубь мышц. Аюна выждала секунду, успокаивая пульс, и чиркнула второй спичкой. Повторная вспышка была ярче первой: оранжевый круг света стремительно раздвинул стены, отвоевывая пространство у мрака. Девушка огляделась, готовая к чему угодно, но огонёк высветил лишь голые доски, пыль и гулкое, ничем не заполненное пространство. Склад был пуст. Скелеты стеллажей уходили вглубь помещения, выставляя напоказ голые полки. Кроме седой пыли и пары рассохшихся, забытых коробок здесь ничего не осталось. В углу сиротливо горбились мешки строительного мусора. Девушка подняла спичку выше: на балках под потолком темнели маслянистые пятна, вероятно, там раньше стояли бочки. Воздух был мёртвым, он пах старой древесиной и запустением, больше ничем из того, что должно быть на складе, снабжающем целый батальон. Они всё вывезли. Спичка догорала, кусая кожу пальцев горячим дыханием. Юна зажгла третью и резкая вспышка вновь отодвинула мрак. Девушка двинулась вглубь, надеясь, что ошиблась. Шаги гулко отдавались от голых стен. Свет выхватил перевёрнутый ящик и россыпь гвоздей, блеснувших на полу. В самом центре зала, словно издевка, громоздились ящики, выставленные ровным рядом, но она могла поспорить — они были пустыми. Они знали... Они знали, что мы придём, и выпотрошили это место заранее. А тех, кого оставили... Мысль оборвалась. Аюна замерла посреди пустого склада, превратившись в камень. Холодная судорога пробежала вдоль позвоночника, на этот раз не от страха, а от ледяного, кристально ясного осознания. ...оставили для вида. Как приманку. Она не стала тратить время на печати. Уничтожать здесь было нечего, только труха и мешки. Вместо этого развернулась, бросая себя обратно в вязкие объятия теней. Переход от склада до улицы показался бесконечным. Когда она вынырнула из тени у стены, колени подогнулись, реальность вернулась с оглушительным звоном в ушах. Тело прошила тупая боль, каждая клетка кричала от истощения, отзываясь гулом в костях. Чакра, вычерпанная до самого дна, больше не смягчала переходы. Мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в багровые тона закипающей паники. Юна выскользнула из укрытия в серый предрассветный сумрак и вскинула голову, ища взглядом южную вышку. Такаши стоял там тёмным силуэтом на фоне светлеющего неба. Несмотря на дрожь в мышцах, её руки взлетели, складываясь в быстрые знаки на языке АНБУ: Засада. Такаши считал сигнал взглядом, не выдав себя ни единым жестом. Его лицо осталось застывшей маской, и лишь костяшки пальцев, стиснувших рукоять куная, побелели от предельного напряжения. Тошнотворный зуд, шепчущий об опасности с самого начала, наконец оформился в четкое осознание: охотник сам стал добычей. Ётору медленно развернулся к северной вышке. Там, в сизом мареве, Кин ловил каждое его движение, и рука капитана поднялась вверх, рассекая холодный воздух. Быстрый жест Ётору полоснул по бьякугану и окатил тело ледяной водой. Кин считал сигнал на взлёте, и в то же мгновение его мир застыл, захлебнувшись в ужасе. Через призму всевидящих глаз он видел каждую пылинку в воздухе, каждый кристалл инея на перилах, но не разглядел такую очевидную опасность. Кровь застыла и в абсолютной тишине замершего времени остался лишь тонкий, сводящий с ума звон, бьющийся внутри черепной коробки. Я знал. Я чувствовал. Паника плеснулась в животе, угрожая затопить сознание, но Хьюго раздавил её волевым усилием, не давая и шанса. Тело сработало само, подчиняясь годам муштры. Резкий, почти невозможный разворот к воротам и рука уже рассекает воздух в молниеносном жесте. Сигнал в сторону Хаято и Мичи ушёл прежде, чем он успел сделать следующий вдох. Хаято увидел сигнал первым. Его зрачки, расширенные и дрожащие, метнулись к сестре. Они замерли по разные стороны проёма, но их головы повернулись в унисон. Всё утро клановая кровь Инудзука кипела, предвещая беду. Звериный нюх, который невозможно обмануть, бил тревогу. Кума издал тихий, жалобный скул, а Акари стояла рядом с хозяйкой, дрожа от едва сдерживаемой ярости. — Уходим! — голос Хаято, обычно такой беспечный, прозвучал стальным приказом. Все члены отряда одновременно сорвались со своих точек, превращаясь в стремительные росчерки. Фигуры синоби неслись прочь от проклятого склада, к спасительному гребню холма. Воздух свистел в ушах, а земля под ногами отдавалась гулким, рваным ритмом бегства, которое каждую секунду могло превратиться в бой. Отряд взлетел на холм почти синхронно, пять фигур, прорезавших утренний туман. На вершине воцарился хаос из рваного дыхания и стука сердец. Пока Такаши изучал подножье холма, Кин припал коленом к земле, пытаясь унять дрожь в теле. Хаято и Мичи рухнули рядом. Последней из сумрака вынырнула Аюна. Никто не решался нарушить безмолвие, только хрипы и свистящие вдохи наполняли пространство между ними. — Докладывай, — коротко бросил Такаши, глядя на Аюну. Его спокойствие в этот миг казалось почти неестественным. Девушка расправила плечи, пытаясь вернуть себе профессионализм. Сухие, потрескавшиеся губы не слушались, Юна быстро облизнула их и посмотрела в глаза товарищам. — Склад пуст, — слова вырывались вместе с облачками пара, она всё ещё хватала ртом воздух. — Голые полки, и несколько пустых ящиков для вида. Никакого провианта. Ни свитков, ни оружия. — Аюна сделала судорожный вдох, и её взгляд стал жёстче. — А те, кого мы убили... Это не синоби, капитан. Обычное ополчение или рабочие, которым всунули в руки железо. — Мы убили тех, кто не умел сражаться, — слова Кина упали в утреннюю тишину тяжёлыми камнями. Он оставался внизу, припав к мёрзлой земле, словно пытаясь слиться с холмом. Вены вокруг его глаз разгладились, и бледный взор Хьюго устремился в пустоту между деревьями. — Это просто пушечное мясо, — добавил он. — Нас ждали здесь с самого начала. Хаято резко сплюнул в снег. — Скоты, — процедил он сквозь зубы. — «Склад снабжения»! «Десять человек охраны»! — Инудзука с силой вбил кулак в промёрзшую землю. — А на деле: пустая коробка и горстка бедолаг, которых бросили под наши ножи! Кума тихо заскулил, ткнувшись холодным носом в его ладонь, парень замер, и лишь тяжесть его дыхания облачками пара взлетала в серое небо. Такаши долго смотрел вдаль, туда, где рассвет медленно обнажал контуры уже ничего не значащего склада. — Ошибка разведки или подстава, сейчас это не важно, — произнёс Ётору. — Важно то, что они знают где мы. — Взгляд капитана скользнул по лицам, не задерживаясь ни на одном. — Уходим сейчас же. Курс на Юго-восток. Двигаемся в максимальном темпе. Возражений не было. Обсуждение приказов в АНБУ вообще было редкостью. Аюна с усилием оттолкнулась от ствола, подавляя вспышку боли в одеревеневших мышцах. Чакры не было, но тело ещё подчинялось воле. Отряд собрался отходить, взяв за цель густой лес, стоявший стеной всего в сотне метров от холма. Его чёрные, переплетённые ветви казались единственным спасением от безжалостного рассвета, который делал их идеальными мишенями под прицелом невидимых глаз. Но воздух внезапно утратил свою чистоту, словно предупреждая о беде. Из золотистого марева восходящего солнца, без единого шороха, проявились фигуры: их ослепительно белые плащи идеально сливались с инеем, а ледяные маски казались осколками неба. Они рождались из самого сердца рассвета, затягивая на шее отряда диверсии петлю. Пятеро синоби Конохи замерли, чувствуя, как круг сужается. Их руки синхронно легли на оружие, готовые в любой момент обнажить металл. — Поздно, — выдохнул Кин. Первый удар обрушился на Такаши. Тройка в белых плащах рванула к нему синхронно, видя в капитане главную угрозу. Ледяной клинок со свистом разрезал воздух, но Ётору уже не было на месте. Коротким шагом он ушёл с линии атаки и тут же ответил встречным выпадом. Кунай с хрустом вошёл под мышку первого врага, вспарывая плоть под плотной тканью, кунай в другой руке в то же мгновение пробил сердце. Второй противник уже заносил массивный ледяной топор, способный раздробить камень. Такаши не стал уклоняться. Он нырнул прямо под замах, в слепую зону, и ударил в открытую гортань. Пока враг захлёбывался кровью, третий попытался разорвать дистанцию, но оружие Ётору уже вошел ему точно в межбровье, обрывая жизнь на взлёте. Три тела упали почти одновременно. Капитан выпрямился, стряхивая кровь с лезвия, но его лицо оставалось неподвижным. Однако затишье длилось лишь миг. Враги не просто нападали, они накатывали неостановимыми волнами. Белые плащи множились, ледяные звериные маски скалились, а клинки в лучах солнца вспыхивали холодным огнём. Их было не меньше двадцати, и все двигались с похвальной слаженностью, прощупывая построение отряда в поисках слабины. Каждая атака была нацелена в брешь, словно они ждали замедления в движениях измотанных синоби. Хаято и Кума столкнулись со второй волной на левом фланге. Кума, превратившись в бурый вихрь, сбил нападавшего с ног, тот едва коснулся земли, как челюсти пса сомкнулись на его горле. Хаято в это время принял на себя удар второго: ледяной клинок со скрежетом скользнул по скрещённым кунаям. Инудзука плавно увёл чужое оружие в сторону и, используя инерцию врага, с глухим звуком впечатал подошву в его колено. Сустав вывернулся в обратную сторону, и юноша уже заносил руку для финального удара, когда боковое зрение уловило движение: справа к нему уже приближался третий, целясь остриём прямо в незащищённую спину. — Сзади! — крик Хаято еще вибрировал в воздухе, а Мичи уже возникла за спиной врага. Её кунай прочертил алую полосу на горле противника быстрее, чем тот осознал угрозу. Густая кровь поползла по белой ткани плаща, и тело мешком рухнуло в снег. Не теряя ни секунды, Мичи использовала силу разворота как пружину, описав ногой дугу для следующего выпада. Рядом Акари уже вжала в снег очередного бойца, зубы собаки замкнулись на запястье, дробя кость и лишая врага оружия. Девушка оборвала его жизнь одним движением: её нога впечаталась в голову упавшего, и сухой хруст сломанных шейных позвонков поставил точку в этой короткой схватке. — Должок, — бросила она брату, не оборачиваясь. — За мной не заржавеет! — отозвался Хаято, и в его голосе на секунду мелькнула прежняя, знакомая усмешка. Кин удерживал правый фланг. Его Бьякуган был активен: мир вокруг виделся прозрачной схемой из мышц, костей и пульсирующих каналов чакры. Он видел всё: каждый зарождающийся замах, каждую подлую попытку зайти в слепую зону. Хьюго двигался сдержанно, уклоняясь ровно на столько миллиметров, сколько требовалось. Короткий шаг и первый враг осел с пробитым сердцем. Секундное смещение, и второй рухнул, баюкая порванное сухожилие. Когда третий пошёл в атаку, занося ледяное копьё, Кин просто отошёл в сторону и нанёс удар ладонью в солнечное сплетение, точно в центр сияющего узла чакры. Противник сложился пополам, выплёвывая сгусток крови, и больше не шевельнулся. Среди безумного вихря белых плащей бьякуган выхватил яркое пятно рыжей макушки. Аюна... Она стояла, едва удерживая вертикаль, и северный хищник почуял добычу мгновенно. Высокий, широкоплечий боец с массивным ледяным мечом пошел на неё, намеренно замедляя шаг, демонстрируя своё превосходство. Юна видела, как клинок заносится над головой, понимала, что мышцы не сработают, а блок просто разлетится в щепки. Она уже чувствовала, как смерть дышит ей в лицо. Кин возник из ниоткуда, словно соткавшись из самого воздуха. Его белые глаза полыхнули яростью, а рука с кунаем превратилась в размытую полосу. Один короткий укол в незащищенное горло, и широкоплечий гигант рухнул в снег, захлёбываясь кровью. Хьюго на мгновение обернулся, но ничего не сказал. Лишь один короткий кивок «держись», и он снова исчез в буре белых плащей. Отряд держался. Пятеро против двух десятков, и чаша весов медленно склонялась в их сторону. Белые плащи на склоне множились, превращаясь в неподвижные пятна на окровавленном снегу. Пять. Шесть. Семь. Ещё немного и численный перевес перестанет иметь значение. Но именно тогда, когда победа стала осязаемой, воздух над холмом дрогнул. Время будто споткнулось. Что-то пошло не так. Высокий синоби, до этого стоявший в стороне, медленно поднял руку. Этот жест оборвал хаос. Трое оставшихся в белых плащах мгновенно сменили тактику: их движения стали пугающе четкими. Они больше не разменивались на мелкие выпады, а превратились в единый клин, направленный в одну-единственную цель. Мичи. Всё пространство вокруг неё внезапно сузилось до трёх ледяных клинков, летящих к ней с разных сторон. Сталь куная с противным чавканьем застряла между рёбрами уже бездыханного врага, и ей пришлось приложить усилие, чтобы вырвать его назад. Эта секунда промедления стоила ей всего. Ледяной длинный меч, поймавший первый луч восходящего солнца, превратился в ослепительную полосу света. Он летел точно в центр её груди, и девушка видела в мерцающем лезвии широко распахнутые глаза и понимание того, что уйти она не успеет. Хаято видел всё. Мир вокруг него превратился в серию рваных кадров. Он только что вырвал кунай из последнего противника и резко развернулся, ища новую цель, но взгляд намертво прилип к холодному лезвия. Меч летел к Мичи, разрезая рассветный туман, а Хаято, стоявший слишком далеко, мог лишь смотреть. Расстояние между ним и сестрой в этот миг было непреодолимым. Но времени не было. Ни на раздумья, ни на сомнения, ни на страх. Он даже не понял, как пространство под его ногами сократилось до нуля, но в следующее мгновение юноша оказался между клинком и сестрой. Казалось, секунда растянулась на столетия. В это мгновение он не думал о жизни, не думал о смерти и даже карусель воспоминаний перед глазами не пронеслась. Всё замерло, кроме одного нелепого случая, всплывшего откуда то из глубин детства. Хах... Это просто нелепо, почему я вспомнил об этом именно сейчас? Мичи всегда была на его стороне. Всегда. Это казалось незыблемой константой, естественной, как само дыхание, и неизменной, как череда рассветов и закатов. Обычно в моменты, когда жизнь покидает тело, память подкидывает триумф выпуска из академии или тепло первой любви. Но Хаято вспомнил иное. Из глубин сознания выплыл тот самый первый раз, когда за привычно-спокойным лицом сестры он увидел нечто чужое. Тот первый раз, когда он по-настоящему испугался Мичи. Им было по шесть или семь, но она уже тогда выбивалась из общего ритма. В ней не было детской суетливости, она всегда была серьёзной не по годам. В тот день пыльное солнце заливало площадку у дома. Хаято, захлебываясь восторгом, что-то объяснял, отчаянно жестикулируя, а сестра сидела на утоптанной земле. Она слушала его, не мигая, и позволяла Акари, тогда ещё неуклюжему щенку, в азарте грызть свои тонкие пальцы. Старшие мальчишки появились внезапно, перекрывая свет и ломая активный рассказ. Тот, что возглавлял компанию, был выше Хаято на целую голову. Он смотрел сверху вниз с той кривой, сытой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Проходя мимо, он даже не замедлил шаг, просто вскользь ударил плечом маленького Инудзуку. Без повода. Просто потому что мог. Просто потому, что мелкий посмел оказаться на его пути. Толчок был небрежным, почти случайным, но для щуплого Хаято его хватило. Мир качнулся, и вот он уже сидит в дорожной пыли, растерянно глядя снизу вверх. Удар не принёс настоящей боли, только колючий дискомфорт от впившихся в ладони мелких камней. Но по-настоящему его задело другое. Смех. Громкий, глумливый гогот старших ребят ударил по ушам, оставляя за собой чувство липкого унижения. Маленький Хаято даже не успел подняться. Мичи встала первой. И в следующую секунду произошло то, чего Хаято не мог осознать ещё очень долго. Его спокойная сестра превратилась в зверя. Без предупреждения, без единого слова, она просто бросилась на обидчика и сбила его с ног, как будто он ничего не весил. Задира упал, а девчонка уже сидела сверху, и её маленькие, детские кулаки мелькали в воздухе, раз за разом опускаясь на его лицо. Задира пытался закрыться, отбиться, но Мичи была везде. Трое его друзей застыли, точно вкопанные, пока первобытный ужас не вытравил из них остатки наглости, заставив сорваться с места и сбежать. Хаято не знал, сколько это тянулось, в памяти отпечатался только звук: глухой стук ритмичных ударов по плоти. Смех, который только что разрывал двор, сменился жалким воплем о помощи. Мичи отстранилась от всхлипывающего пацана, опустив испачканные в багровых пятнах руки. Девочка жадно хватала ртом пыльный воздух, и Хаято случайно поймал ей взор. В нем полыхала такая дикая, звериная ярость, что мальчик потом годами видел эти глаза в ночных кошмарах. — Ещё раз тронешь его, — её голос был тихим, — и я убью тебя. Маленький Инудзука смотрел на неё снизу вверх, не в силах шевельнуться. Минуту назад это была его тихая сестра, понятная и близкая, а теперь над избитым телом высился чужак с окровавленными руками. В груди, вытесняя всё остальное, разрастался ледяной страх. Это был не испуг перед дракой, а первобытный ужас перед той бездной, что открывалась в Мичи каждый раз, когда над Хаято нависала угроза. Лишь годы спустя, пройдя через десятки битв, он осознал: именно в тот вечер его любовь к ней стала абсолютной. Это была уже не просто привязанность к сестре, а признание своей стаи. Той самой силы, которая никогда, ни при каких обстоятельствах не предаст, даже если ради верности придётся сжечь весь мир. Ты всегда была впереди. Всегда защищала и заслоняла меня собой... И я так долго ждал… Так долго ждал момента, когда смогу сделать то же самое для тебя. Когда я стану первым и прикрою тебя собой. Мне жаль, что это произошло так скоро… Ледяной клинок вошёл в грудь юноши. Боль? Нет, больно не было. Холод. Странный, неестественный холод, который растекался изнутри, сковывая рёбра корсетом. Хаято опустил взгляд и замер: его собственная кровь прямо на глазах превращалась на лезвии в острые багровые кристаллы. Красиво... — мысль лениво и отстранённо проплыла где-то в сознании, будто он смотрел бесцветный фильм. Ноги подогнулись, и Хаято тяжело рухнул на колени. Кунай с коротким стуком выскользнул из пальцев. И в ту же секунду рассветную тишину вспорол протяжный, полный надрывной муки вой. Кума забился где-то совсем рядом, его скуление, вибрирующее и жалобное, стало единственным живым звуком в этом замёрзшем мире. Взгляд Хаято застеклился, фиксируя последний образ: лицо сестры, искаженное ужасом. Он видел, как её губы кривятся, беззвучно выталкивая его имя. — Я... защитил... — шепнул он, но звук утонул в ледяном крошеве внутри груди. — А...аа... ААААААААА! — Дикий стон, переходящий в безумный, срывающий связки вопль вспорол небо. Это уже не голос человека — это вой раненого ангела, теряющего крылья. — ОТХОД! — голос Такаши перекрыл шум боя. — ВСЕМ ОТХОДИТЬ! ЖИВО! Капитан уже прорубал путь к южной кромке холма. Двое врагов попытались преградить ему дорогу, один рухнул прижимая ладони к вспоротому животу, второй получил удар в печень и сложился пополам. Капитан даже не обернулся. В логике Ётору всё было просто: способные двигаться догонят, остальные уже часть пейзажа. Смерть не была трагедией, по статистике, больше всего синоби гибнет именно в засаде. Так было всегда... Но в этот раз что-то внутри, глубоко под терновыми зарослями сломанной души, наткнулось на сопротивление. Какого чёрта я делаю? — мысль заставила Такаши сбить ритм бега. Он замедлил шаг, почти остановился, и этот жест был сродни самоубийству посреди поля боя. Капитан замер, вглядываясь в кровавое марево позади, словно ожидая, что его отряд вот-вот вынырнет из хаоса и займет позиции за его спиной. Мичи слышала его. Каждое слово Ётору вбивалось в сознание, словно гвозди. Она была синоби АНБУ. Она знала устав наизусть, знала, что слово капитана — это закон, а заминка в бою была приговором. Ноги должны были сорваться с места, унося её прочь от бойни, но сейчас всё было иначе. Как она могла бежать, когда её сердце больше не дышит? Реальность дала трещину. Время превратилось в застывший янтарь, в котором Хаято вечно падал, не достигая земли. Его густая, багровая кровь застыла в воздухе неподвижными искрами, не решаясь осквернить чистоту снега. В голове Мичи набатом била мантра: уходи. Она требовала оставить раненых в прошлом и выжить любой ценой ради следующего задания. Голос бездушной логики, не дающий права на скорбь. Но здесь, на этой проклятой, промёрзшей земле, устав терял власть. — Я... не смогу... — её губы едва заметно дрогнули, но шёпот утонул в тишине снежного леса. Мичи любила его. Она осознала это не мыслью, а всем своим существом, каждой клеткой. Это чувство было в ней всегда, с того самого первого вздоха, когда она поняла, что в этом мире их только двое. И никакие правила не могли перевесить эту древнюю, как сама жизнь, истину. Когда враг, чей клинок всё ещё дымился кровью Хаято, замахнулся для нового удара, Мичи не дрогнула. Она не видела лезвия, только лицо брата. Одним рваным движением девушка бросилась вперёд и рухнула в на ледяную землю, обхватила голову Хаято ладонями. Акари живым щитом влетела в их пространство, перекрывая Мичи собой. Её яростный, клокочущий рык слился в одно жуткое звучание с предсмертным воем Кумы. Искалеченный пёс, слабея, всё ещё пытался накрыть хозяина своим телом, превращая этот клочок земли в неприступную крепость из шерсти. — Дурак… — едва слышно выдохнула она, и первые за долгие годы слёзы прочертили влажные дорожки на её лице. — Зачем ты… Договорить она не успела. Ледяное лезвие вспороло спину, прошивая плоть насквозь. Мир вокруг вспыхнул и погас, оставив лишь тот самый неестественный и жадный холод. Мичи содрогнулась от удара, но не позволила смерти свалить себя в снег. Из последних сил она прижалась лбом к холодному лбу брата, замыкая круг. Её ресницы дрогнули и опустились, позволяя этой ледяной тишине забрать их обоих в один и тот же бесконечный рассвет. Аюна застыла, не в силах отвести взгляд. Она видела гибель отряда как в замедленной съёмке: Хаято, рухнувший в снег, Мичи, выбравшая смерть вместо бегств, клинок, ставящий точку в их жизнях. Каждая деталь впечатывалась в сознание, причиняя физическую боль. — НЕТ! — Крик разорвал тишину. Она сорвалась с места раньше, чем успела осознать предательство собственного тела. Гравитация перестала существовать, осталась лишь слепая, сжигающая всё на своём пути ярость. Юна не думала. Мысли выгорели, оставив после себя лишь одну команду: добраться. Мир превратился в смазанную линию из снега и крови. Но её рывок оборвался так же внезапно, как и начался. Чья-то рука впилась в плечо, грубо и резко осаживая назад. Аюна забилась точно раненая птица, пытаясь вывернуть сустав, но пальцы на её плече казались гораздо сильнее. — ПУСТИ! — её крик сорвался на хрип. Она даже не оборачивалась, не видела, кто стоит за спиной. — ПУСТИ МЕНЯ! Кин не разжал пальцев. Грубым, ломающим движением он развернул её к себе, и Аюна наткнулась на его мертвенно-бледное лицо. Его бьякуган погас, вены у висков больше не пульсировали, а в расширенных зрачках застыл тот же кошмар. — Пусто, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Твоя чакра... Юна, ты пуста. — Он тряхнул её, пытаясь привести в чувство. — Ты даже кунай не удержишь. — МНЕ ПЛЕВАТЬ! — Аюна дёрнулась всем телом, с такой силой, что Кина качнуло, но он вцепился в неё мёртвой хваткой. — ОТПУСТИ! Я ИХ НЕ ОСТАВЛЮ! — Уже поздно, Юна! — Его крик полоснул по ушам, но в нём не было ярости. — Посмотри на них! Они мертвы! Это слово, брошенное ей в лицо, прозвучало как пощёчина. Кин смотрел на девушку расширенными, полными боли глазами, и его пальцы на её плечах мелко дрожали. Аюна не поняла, в какой момент хватка Кина сменилась ударом в рёбра. Мир кувыркнулся, небо и земля поменялись местами, девушка осознала себя уже на его плече. Кин бежал, тяжело вбивая ноги в снег. А за его спиной, в наползающих клочьях бледного тумана, таяли очертания остывающих тел. Хаято, Мичи, Акари и Кума, всё поглощала серая дымка. С каждым толчком сердца они становились лишь нечеткими пятнами, пока окончательно не растворились в мёрзлой пустоте севера. Аюна кричала. Она била Кина кулаками по спине, но удары выходили жалкими, почти детскими, в них не было силы. Пальцы беспомощно скребли по плотной ткани его плаща. Голос срывался, хрип в горле становился всё суше, пока не захлебнулся, превращаясь в сдавленный, прерывистый плач. Кин хранил молчание. Он лишь прибавлял ходу, стремясь прочь от этого кошмара. Следом за ним скользил Такаши. Его лицо, как и всегда было неподвижной маской, но пальцы выдавали правду: он сжимал рукоять куная с такой силой, что металл, казалось, вот-вот застонет от этого нечеловеческого напряжения. Втроём они растворились в ледяной пелене. За их спинами, над пустой мёрзлой равниной, плыл тягучий, надрывный вой собак, постепенно тонущий в тишине. С каждым шагом этот звук становился всё глуше, пока окончательно не истаял, оставляя позади лишь холодные тела и призрачную, почти безумную надежду на то, что кто-то из них ещё сможет открыть глаза.