love is..

«Любовь — это… Волноваться о нём*, а не о машине.»

*ориг. — о ней.

Дождь в Спа всегда был особенным. Это не была мягкая, романтичная морось — это был ледяной, пронизывающий до костей ливень, который превращал легендарную трассу в адский аквапарк. Видимость была почти нулевой, а покрытие напоминало полированный лёд. Макс вёл свой болид, стиснув зубы до боли. Каждый поворот, каждая прямая были игрой в русскую рулетку. Он был в своей стихии — там, где нужна была не просто скорость, а ярость, смешанная с филигранной точностью. Его мозг, как и всегда на трассе, сейчас был сужен до тоннеля: сцепление, траектория, телеметрия. Выжить. Проехать. Забить ещё несколько очков в борьбе с вездесущими пилотами «Макларен». И, конечно, с ним. Не с Расселом, с которым они сражались за третье место в личном зачёте. А с Шарлем. Красный болид мерцал в его зеркалах заднего вида, призрак в завесе дождя. Леклер. Он шёл за ним, как тень, как навязчивая идея. Давление было физически ощутимым — ещё одна грубая вибрация в кокпите, сжимающая его рёбра. Голландец чувствовал каждый его вздох, каждую микроскопическую ошибку, которую Шарль пытался использовать, чтобы приблизиться. Но, увы, SF-25 была везде хороша, но нигде не была лучшей. И они оба знали — Эо Руж впереди. Печально известный подъём с левым поворотом на выходе, который и в сухую погоду требовал стальных нервов. В такую погоду это было чистым безумием и портило пилотам фиолетовое время круга. Макс молился про себя. Не о победе. Нет. Он молился о сцеплении. О том, чтобы его переднее антикрыло не подвело. О том, чтобы его инженеры не ошиблись с настройками. Его мир сузился до нескольких квадратных метров мокрого асфальта и красной угрозы позади. Они оба на быстрой попытке, но нельзя забывать, что квалификация — это не гонка. И вот они понеслись вверх. Ферстаппен почувствовал, как задняя часть его машины дрогнула, теряя сцепление на подъёме. Его сердце упало в пятки. Он инстинктивно, на одном своём природном таланте, поймал её, сбросив газ на микросекунду, чувствуя, как перегрузки вдавливают его в кресло. И в этот миг он увидел это. В боковом зеркале. Красный болид с 16 на носу, шедший сзади, совершил ту же ошибку, но в миллион раз хуже. Его машина резко вильнула, потеряла заднюю ось и, словно в замедленной съёмке, понеслась боком. Она ударилась о мокрое ограждение с оглушительным, даже сквозь шум мотора и дождя, грохотом, отскочила от него и закрутилась волчком посередине трассы, рассыпая облако карбоновой пыли и брызг. Красные флаги. Немедленно. Мозг пилота Red Bull, заточенный на гонку, тут же просигнализировал: Красный флаг. Остановка. Машина повреждена. Проверь телеметрию. Сохрани позицию. Но что-то внутри него, что-то, что он отказывался называть, закричало громче любого гоночного инстинкта. Шарль. Он пронесся мимо клубка дыма и обломков, и на долю секунды ему показалось, что он видит неподвижную капсулу в центре этого хаоса. Его пальцы сами собой сжали руль так, что кости хрустнули, выпуская из суставов воздух. Он затормозил, следуя указаниям маршалов, его машина встала в очередь других болидов, двигавшихся на медленной скорости к пит-лейн. Но Макс не видел их. Он не слышал голос инженера в наушниках, который что-то говорил про безопасность, про то, чтобы он сохранял спокойствие. Внутри него бушевал ураган. Всё его существо было сфокусировано на одном единственном образе — на неподвижном красном болиде. Его дыхание стало частым и поверхностным, в горле встал ком. Он не думал о том, что это — машина соперника. Что это — его шанс подняться в чемпионате. Что эта авария выбивает из борьбы одного из действительно конкурентоспособных пилотов. Он думал о том, что там, внутри этой развороченной машины, находится Леклер. Тот самый, с которым они всего неделю назад тайком целовались в подсобке паддока, пока все искали их для пресс-конференции, выплескивая так свою ярость друг на друга после двойного схода. Тот самый, который смеялся его шуткам и смотрел на него таким взглядом, от которого у Макса перехватывало дыхание. Должен быть жив. Должен быть жив. Должен быть жив. Эта мантра стучала в его висках громче, чем двигатель позади. Наконец, его загнали в бокс. Механики бросились к машине, но Ферстаппен отмахнулся от них, почти выпрыгнув из кокпита. Он сорвал с головы балаклаву, и его глаза лихорадочно забегали по экранам на стене гаража. Все смотрели на телеметрию его машины. А он искал новости. Голубые глаза автоматически выхватывали из потока данных номер 16 — Ferrari Шарля. — Глупец, — проворчал себе под нос Джанпьеро, обращаясь скорее к фантомному образу Леклера, чем к своему пилоту рядом, пересматривая повтор, — Слишком рискует, он машину угробил, и Фред его за это по головке не погладит. — Закрой рот, Джанпьеро, — донёсся яростный рык чемпиона мира. В гараже Red Bull повисла на секунду гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением радио. Момент спустя механики уже любопытно переглядывались между собой, а инженеры с вопросом и немым укором в глазах уставились на Ферстаппена. Но Макс ничего этого не видел. Всё его аналитическое мышление, все его расчёты, вся его холодная прагматика испарились в один миг. Он не видел разбитой машины, не видел вылетевших карбоновых обломков, не видел дымящийся радиатор или разнесённые к чертям ограждения. Не думал о том, как это повлияет на стартовую решётку завтра. Он видел только то, как камера медленно приближается к неподвижному красному болиду. Видел, как маршалы с красными флагами бегут к нему, не скрывая опасений на лицах. И его мозг, обычно вычислявший вероятности и риски, выдал только одну, ужасающую картинку: Шарля в этой смятой машине, в тесном кокпите. Его собственные руки, скрещённые на груди, сжались так, что костяшки побелели. Дыхание перехватило. В горле встал комок — холодный, тяжёлый, незнакомый. Это была не адреналиновая встряска гонщика после аварии соперника, на которую он реагировал как «окей, проблема, будем надеяться, что он в порядке, ждём рестарт». Это было что-то другое. Что-то острое и колючее, от чего свело живот и будто перекрыли доступ к кислороду. — Макс? Всё в порядке? — кто-то из инженеров похлопал его по плечу, вероятно, впервые в жизни видя подобные эмоции на лице своего пилота. Ферстаппен даже не повернул голову. Его взгляд был прикован к экрану, к тому месту, где медики уже подбегали к машине, пытаясь открыть кокпит, потому что этот зеленоглазый придурок не мог выйти на связь из-за повреждённого провода радио. Встань. Мысленно приказал он, и это было похоже на молитву. Встань и высунь руку, идиот. Дай знак. Прошли вечность, та самая секундная вечность, что на треке превращалась в столетие. Две. Его собственное сердце стучало где-то в висках, заглушая всё вокруг. И тогда Макс увидел: кокпит открылся. И из него, медленно, неуверенно, выбрался тот самый «идиот». Шарль стоял, опираясь на медиков, его поза была сгорбленной, он одной рукой прижимал к себе шлем, а другой рукой сжимал бок, либо пытаясь остановить кровь, либо отвлекая себя от шока физической болью. Ферстаппен хотел верить во второй вариант. Волна облегчения, нахлынувшая на Макса, была такой мощной, что он физически отшатнулся и вынужден был опереться о стойку с мониторами, вызывая переглядки между работниками своего гаража. Голландец сделал глубокий, прерывистый вдох, которого, казалось, не делал все эти долгие минуты, сосредоточившись на экране и жуткой картине на нём. И только тогда, только убедившись, что Шарль жив, на ногах, он наконец увидел машину. Искалеченную, дымящуюся, бесполезную Ferrari стоимостью в несколько миллионов долларов, превращённую в хлам. Где-то неподалёку слышалась эмоциональная реакция Вассëра. И первая мысль пилота Red Bull была не «Какая потеря для команды» или «У них будут проблемы с заменой шасси». Его первой мыслью, ясной и оглушительной, было: Чёрт. Шарль, наверное, так расстроен. Он же молиться на эти красные болиды готов, никогда о себе не думает, идиот. Это осознание ударило его с новой силой. Он, Макс Ферстаппен, чья жизнь вращалась вокруг скорости, данных и победы любой ценой, будь она честной или нет, только что доказал себе одну простую и пугающую истину. Ему было плевать на машину. Абсолютно. На дорогой, совершенный механизм, созданный для победы. Вся его тревога, весь этот ледяной ужас, сковывавший живот, — это всё было о нём. О нахальном, талантливом, невыносимом монегаске с его глупой улыбкой, оленьими глазами и умопомрачительной скоростью. Он волновался за него. За Шарля. Макс оттолкнулся от стойки, его лицо было каменной маской, скрывающей бурю внутри. Он прошёл мимо озадаченных взглядов команды, вышел из гаража под холодный дождь и направился к медицинскому центру. Он не отдавал себе в этом отчёта. Его ноги просто понесли его туда. Он стоял в сторонке, пока врачи осматривали Шарля. Тот сидел на кушетке, бледный, с синяком, уже проступающим на скуле, но живой. Такой невероятно живой, что Ферстаппен не знал, видел ли что-то более живое, чем эти грустные зелёные глаза сейчас. Их взгляды встретились через комнату. Шарль выглядел уставшим и немного потерянным. Увидев Макса, он удивился, а затем его глаза сузились в знакомом вызывающем выражении, будто он ждал насмешки. Ну конечно, это же действующий чемпион мира, едва ли он мог пропустить возможность сказать Леклеру колкость. — Макс? — хрипло произнёс он. — Что случилось? У тебя что-то с машиной? Ферстаппен не ответил. Он просто подошёл к нему, не обращая внимания на врача, и остановился в двух шагах. Он смотрел на него, словно видел впервые. Видел не соперника. Не пилота SF-25. А человека. Того, кто только что избежал смерти. — Ты… — голос Макса неожиданно даже для него сорвался. Он сглотнул. — Ты в порядке? Леклер смотрел на него с молчаливым изумлением. Он видел это — настоящую, неподдельную панику в голубых глазах. Ту панику, которая не имеет ничего общего с гонкой. И видеть её в глазах первого номера казалось абсурдом. — Да, — наконец выдохнул он, и его собственный голос стал тише. — Просто ушиб. Ничего страшного. Макс кивнул, слишком резко. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает его. — А твоя машина? — спросил Шарль, ломая неловкое молчание. — Всё хорошо? Будешь бороться за победу? Как бы доминация Макларен меня не обманывала, но я верю, что ты здесь лучший. На этой трассе. Ферстаппен посмотрел на него как на ненормального. Как будто он говорил на неизвестном языке. — Да пошла она, машина, — прошептал он с такой искренней яростью, что Леклер поднял от неожиданности бровь, сжимая пальцы на кушетке. — Главное, что ты цел. Врач закончил, кивнул им и вышел, оставив их одних в тихой, стерильной комнате. Ему было всё равно на гоночные разговоры и межличностные отношения пилотов, главное сохранить их хрупкое от рисков здоровье. Они молча смотрели друг на друга. И в этом молчании висело что-то новое. Что-то хрупкое и очень важное. Понимание. Понимание того, что линии соперничества стёрлись. Что, кажется, они зашли чуть глубже. Будто мелководье в момент стало Марианской впадиной. Шарль первым нарушил тишину. Уголки его губ дрогнули в слабой, но самой настоящей улыбке. — Ты опоздаешь на рестарт. Ферстаппен фыркнул, и это звучало почти как рыдание. Он провёл рукой по лицу, смазывая грязь. — Пусть. Мне сейчас вообще не до гонки. — Тифози за разбитую машину повесят меня прямо возле подиума, а тебя Джанпьеро заставит откатывать три круга фиолетовых секторов подряд, если ты сейчас же не появишься в их гараже. Ну или же твои механики от обиды проберутся ночью в мой бокс и повредят подвеску. Макс подошёл ещё ближе, возвышаясь над сидящим пилотом Ferrari. Он ладонью отодвинул от себя лицо с пронзительными зелёными глазами, вызывая у их владельца смех. — Ты слишком в себе уверен, Леклер. Но я никуда не уйду.