Только там и жить

В нашей культуре принято осуждать любителей приключения,

словно они — больные люди, который ещё и вас заразят своим

«тоскующим бешенством». Но такие люди были всегда. И будут.

И для таких людей Тамтоже — это идеал.

Из статьи «Чем Тамтоже отличается от привычного мира»

Уилтон, девятнадцатилетний парень из семьи Шенгиров, наслаждался выходными, предаваясь безделью и, к сожалению, мрачным мыслям о тщетности бытия. Он развалился на семейной реликвии, а точнее её части — ветке дуба — и разглядывал светившиеся по краям от солнца листья. Тогда-то его и настиг матушкин вопль, возвещавший, что ей что-то нужно. Госпожа Шенгир, раздувшаяся от беременности, целыми днями занималась обдумыванием жизни шестого ребёнка, и Уилтон заранее сочувствовал будущему младшему брату или сестре. Если у его родителей не хватало терпения на него, то что будет с последующим, сказать трудно. Матушка всучила парню список поручений, посетовав на его худощавую фигуру и нерасчёсанные, торчавшие во все стороны тёмные волосы. — С удовольствием передам от тебя привет госпоже Пряник, — получив поцелуй в обе щеки, сказал Уилтон. Слукавил, ведь он ненавидел передавать приветы. Не видел смысла в этом глупом занятии: если хочешь поздороваться, иди сам и дружелюбничай с человеком. Зачем эти передавалки, превращающие людей в посыльных? Фогбурд был маленьким, и каждый жил в своём доме, расстояние между которыми позволяло ещё по паре воткнуть. Вот вам и любовь к соседям. Однако винить людей нельзя, ведь все обитатели этого скромного селения являлись страшными индивидуалистами. «Цени чужие секреты и право людей на личное пространство!» — таким мог бы стать тайный девиз города. В Фогбурде об электричестве слышали, но приобщались с неохотой. Оттого уличные фонари здесь до сих пор были газовые. Они являли собой дань старым временам и хоть и были старинными палками с облезшей чёрной краской, но пробуждавшими ностальгию и по своему привлекательными. Многие жители не знали и не понимали плюсов электроэнергии, считая её причудой богачей. Те же, кто часто выезжали по работе в соседние города, лучше знали, какие удобства приносит электричество, поэтому освещали комнаты с помощью громоздких устройств, зарядные капсулы для которых покупали вне Фогбурда. Таким образом, более зажиточные обитатели чувствовали себя элитой и задирали по этому поводу нос. Но таких было по пальцам пересчитать, поскольку роскошь эта оставалась до сих пор крайне дорогим удовольствием, и даже среди богачей не все спешили раскошеливаться. Приезжие в город попадали, только если терялись или направлялись в гости к местной красавице. Поэтому необходимости красоваться вычурными улочками автоматически отпадала. Их облагораживали сами жители, а поскольку они больше тряслись из-за своих участков, то скорость преображения падала почти до нуля. Уилтон любил здешнюю чистоту, однако неизменность декораций порой доводила его до депрессии. Нет, конечно, парень ни в коем случае не ставил под сомнения заслуги дворника, господина Пешера, благодаря которому Фогбурд был приемлемым для обитания. Только Уилтон всё равно не мог забыть, как старик гнал его метлой после невинной шалости, результатом которой стали протянутые от забора к забору разноцветные бумажные птички. Парень всю ночь их развешивал, чтобы украсить город и доказать себе, что он способен на подобную выходку, а в итоге его идея не прижилась. Правда, тогда парню было четырнадцать, и сейчас он тоже видел глупость затеи, однако обида всё равно глодала его юное сердце. На тротуаре развернулся мини-магазин. — Лимонад за тройку, — прочитал Уилтон надпись на картонке. Красивый почерк, буквы большие, от них так и веет силой. На самодельном стульчике рядом с разлитым по бутылкам напитком нежился пухлый малыш Лонд, третий сын многоуважаемых Регердов. — За тройку чего? — Это же очевидно, — буркнул толстячок. — У нас всего одна валюта. — Ладно, — кивнул Уилтон, внезапно заинтересовавшись ленью соседского сына. А затем громко и раздельно произнёс. — Пожалуйста, будьте добры, извольте налить мне лимонада. — Это ещё что? — Три вежливые фразы. Валюта доброты. — Не придуривайся, — поморщился Лонд, утирая потный лоб. День обещал становиться всё жарче. — Плати деньги, и получишь свой лимонад. — Может, тебе нужна валюта пушистых? В том дворе, — Уилтон указал направление пальцем, — кошка Марта родила четверых котят. Все чёрные, но один с белым пушком на голове, а у другого изумрудного цвета глаза. — Ты придумываешь. Нет там никаких котят. — Да, я придумал это. Надо же было объяснить тебе, что валют на самом деле куда больше. Уилтон говорил серьёзно. Ему виделось очевидным, что люди могут впасть в заблуждение из-за недописанной фразы, но Лонд подумал, что над ним подшучивают. Он отмахнулся от паренька с листом поручений, как от докучливой мошки, и повернулся другим боком к припекавшему солнцу. Уилтон так и не купил лимонад — больше из вредности, хотя деньги у него имелись. Зато сам бес дёрнул его стянуть лежавший на краю леденец. Он спрятал его в кармане брюк, пока толстяк глядел в другую сторону. Подростковая привычка, что поделать. — В другой раз! — бросил он Лонду и пошёл дальше. В конце концов, ему следовало посетить целых три места, а если он станет обтирать каждый угол, то не обойдёт их и до ночи! Поначалу парня ждала госпожа Пряник, матушкина близкая знакомая, рыжеволосая торговка антиквариатом, хотя скорее рухлядью, чьи выдрессированные манеры Уилтон никогда не понимал. И часто подшучивал над ними, из-за чего госпожа Пряник с трудом переносила его. Одноэтажный дом госпожи Пряник с красной крышей стоял на смежной дороге. Он на пятнадцать процентов представлял собой скромное жилище рыжеволосой женщины и на оставшиеся проценты — антикварную лавку. Близко же ей было идти на работу! — Ты неправильно зашёл за калитку, — одёрнула она, наминая свои бугристые бока. Она была на две головы ниже Уилтона, однако могла состроить такую грозную гримасу, что и дракон в ужасе бы улетел. — Выйди и зайди ещё раз. Делай шаг с правой ноги, а не с левой. Вот так. Уилтон слышал, что это какое-то психическое расстройство, хотя откуда ему знать? Госпожа Пряник не делала ничего, что вредило бы обществу, ведь повтор «правильных» действий не считался полноценным сумасшествием. — Матушка пожелала… — Уилтон уставился на каракули. — Давай сюда, глупый. — Женщина нетерпеливо выхватила бумажку и прочитала сама. — О, те самые часы. Мы обсуждали с твоей мамой их изысканную гравировку. — Да, точно. Разве это могло быть что-то другое? Либо ваза, либо часы, либо монеты ацтеков или кого-то там… Всегда одно и то же, даже поспорить не с кем. Всё равно Уилтон угадает максимум за три попытки. Госпожа Пряник два раза переложила лист из одной руки в другую, прежде чем вернуть его. А ещё она считала предметы на удачу и каждый день начинался с подобного ритуала. Уилтон сам был свидетелем проявления болезненной формы следования приметам и мог только сочувствовать женщине: в каких крепких тисках она, должно быть, жила. Ведь если она забудет провести какой-то ритуал, весь день пойдёт под откос! Если соседи неправильно переступят порог, как это сделал сам парень, — всё под откос! Если она сразу повесит платье в гардероб, а не с третьего раза — прощайте, удача и счастливая жизнь! Это было ужасно. Уилтон невольно содрогнулся, и женщина почти с теплотой сказала ему: — Замёрз, что ли? На улице духота стоит. Обсосав ноготь указательного пальца, женщина направилась в дом. Уилтон остался наедине с её скромным садом, в который его иногда приглашали подработать. Так то госпожа Пряник сама ухаживала за цветами, но иногда боль в пояснице не отпускала сутками. Парень наклонился к кусту синих гортензий, приметив пожухлый вид листьев. Следовало из добрых намерений предложить свою помощь. Большим спецом в садовых делах Уилтон себя не считал, однако опыт рос с каждой прочитанной книгой. Уж посоветовать что-нибудь он мог. — У вас красивые цветы, особенно этот куст, — издалека начал парень, когда хозяйка вернулась. — А мне кажется, это синий цвет. — Эм… я имел в виду, что они прелестны. — Ах, это да. Я стараюсь, чтобы они были лучше, чем у Мартины. — Госпожа Пряник протянула Уилтону часы, и тот понял, что она вообще не настроена слышать об изъянах своих кустов. Ну, может, когда их пожрут жуки, она сама обратится к нему? — Они же даже не ходят, — осмотрев позолоченный ободок и циферблат в центре, подметил Уилтон. Какой прок от сломанных часов? — Они служат в качестве украшения, как кольцо или подвеска. Разве тебе это понять? — отмахнулась женщина. — То есть выполняют самую бесполезную функцию? Уилтон полагал, что кольцо только тогда становится замечательной вещью, когда, помимо эстетического удовольствия, приносит владельцу ещё какую-то пользу, например, является вложением крупной суммы или тайником. А в остальном… ну, мишура тоже красивая, но какой прок нацеплять её на шею, если она не согревает зимой? Госпожа Пряник, естественно, не разделяла философию парня, хотя в ней вновь взыграли предубеждения насчёт его характера и безрадостного будущего. Она бы не попыталась его понять, даже если бы стремилась к этому. — О, и вам привет от матушки, — вспомнил порядочный сын. И понадеялся, что типичного ответа не последует. — О, и ей привет, конечно же. Ну вот, опять его сделали посыльным. Это пинание приветов, словно мячиков, порой выводит из себя. Парень некоторое время решал, спрятать часы в карман с украденным леденцом и письмом или со Смешной Штучкой, в которой был веселящий газ. В итоге сунул в левый и порадовался, что одно поручение он выполнил. — О, нет, ты ступил в зону отдыха Матильды! Уилтон уже разворачивался, чтобы уйти, и этот вопль не внушил ему оптимизма. Он оглянулся и увидел, что подошвой случайно залез на выложенный из камней ободок вокруг керамического фламинго. Фигурка должна была украшать сад, хотя по словам женщины получалось, что фламинго тут просто нежился. — Простите, — сказал Уилтон. — Да что «простите»? Теперь лучше два раза повернись на этой ноге вокруг своей оси, не отходя далеко от фигурки, иначе… Впрочем, договаривать госпожа Пряник не стала. Наверное, не придумала карму за страшный проступок. Уилтон пожал плечами и выполнил ритуальное кручение, попутно ненароком пнув фламинго мыском в клюв. Хозяйка ахнула и всплеснула руками, браня недотёпу. — Но вы же сами сказали не отходить далеко. Я бы так или иначе задел его. — Так второй ногой надо было меньше размахивать! И не объяснишься. Уилтон ссутулил плечи и поторопился улизнуть от греха подальше, пока ему ещё каких просчётов не приписали, но грозный возглас госпожи Пряник пригвоздил к земле. — И ты хочешь вот так сбежать? — изумилась женщина, сводя брови к переносице. — Тебе надо поставить фламинго на ноги. Если это сделаю я, выйдет… плохо. Уилтон послушно наклонился к розовой птице и установил её в центр каменного круга. Фигурка предательски завалилась на бок, из-за чего пришлось подкапывать землю, чтобы в следующий раз она удержалась. Вроде теперь всё правильно. Хозяйка больше не кричит и не угрожает высшими силами, значит, худшее позади. — Я лучше сама открою! — Обогнав его, госпожа Пряник прильнула к калитке и два раза поднимала и опускала гвоздик в петельку. — С левой ноги! Она словно специально издевалась над ним, но на самом деле, как понял Уилтон, причина крылась в другом. Женщине самой не хотелось выполнять все эти длительные и надуманные действия, но она верила, что если их не свершить, то случится беда. Какого-нибудь именитого гостя она бы ни за что не заставила крутиться вокруг оси, а лучше сама бы отплясала на дорожке перед домом, потому как того требовали её чудные ритуалы. Однако кто был для неё Уилтон? Пятый ребёнок её знакомой, мальчишка с соседней улицы! На него можно и покричать, и упрекнуть в безалаберности, и заставить выполнять нелепые последовательности, от которой хорошо становится только душевному спокойствию самой госпожи Пряник. Уилтон слышал, что в зной симптомы усугублялись. Связи между погодой и маниакальной зацикленностью не было, если только женщине не напекало голову настолько, что она совсем дурела со своими ритуалами. Говорили, что однажды в период рекордной для их местности жары госпожа Пряник не могла выйти из магазина, впав в состояние сломанного механизма, повторявшего одно и то же. — Стой! Сколько времени? — Женщина вцепилась в предплечье Уилтона. — Не знаю. Ваши часы ведь просто украшение, а других у меня нет. Лицо госпожи Пряник исказила страдальческая гримаса, но она тут же отвернулась, жестом велев парню убираться. Невольная насмешка над рухлядью, которую зачем-то просила принести его матушка, показалась Уилтону неуместной, и он пожурил самого себя. Он иногда любил подшучивать над женщиной, но никогда не стремился обидеть её. Совесть боролась с безразличием, и в итоге Уилтон, без труда расцепив замочек калитки, вернулся на лужайку чудаковатой хозяйки. Она уселась перед кустом гортензий и копалась в земельке. Может, откапывала что-то, однако парень вскоре различил, что это было механическое действие. — Хотите, я сбегаю к вам в дом за часами и скажу время? Госпожа Пряник поднялась на ноги и мотнула головой, и Уилтон увидел, что в глазах у неё замерли слезинки. Он ободряюще кивнул хозяйке сада, не зная, как лучше вернуть ей прежнее сердитое выражение лица, чтобы не сделать только хуже. Он не мог похлопать женщину по плечу, как сделал бы с приятелем или братом, и подарить букет сорванных с её же куста цветов. — Я иногда чувствую себя такой беспомощной. — Госпожа Пряник сама пришла ему на помощь. — Всё планирую, подстраиваю заранее, чтобы в итоге всё складывалось идеально. Но задуманное редко получается, и меня… этот мир разбивает мои надежды. — Нет ничего зазорного в том, чтобы иногда плыть по течению. Не нужно всё время сражаться с обстоятельствами, — произнёс Уилтон, переминаясь с ноги на ногу. — Вы пробовали провести один день, выкинув из списка дел всё то, что вы обычно совершаете? — О, Боже, нет! — ужаснулась женщина. — А мне думается, что вас бы это порадовало. Поначалу испугало бы, но потом… Она продолжила отклонять подобную мысль, зато к ней вернулось привычное душевное состояние. Морщинки на лбу и вокруг глаз немного разгладились, и госпожа Пряник тряхнула рыжими кудряшками. — Благодарю за понимание. Иногда на меня накатывает, так что не бери на ум. Она расценила минутный срыв как нечто неправильное, болезненное и постыдное, хотя Уилтон сказал бы, что в тот момент она делала крохотный шажок к освобождению от ошейника. Выработанная система давала сбой, и что-то в мозгу женщины со скрипом поворачивалось, отодвигая в сторону воспалённые зоны. Она отчаивалась, но в этом отчаянии искала перемены и обозначала движение к новой, лучшей жизни. Только потом всё защёлкивалось обратно, и привычное возобладало над секундным мятежным порывом. Если проблема скрывалась внутри черепной коробки, то одной воли будет мало для избавления от ритуалов, и на месте госпожи Пряник Уилтон принял бы лекарства. Однако если привычки в какой-то момент просто были запущены и не являются следствием болезни, то убедить человека отказаться от них почти невозможно, и медицина бессильна. Удаляясь вверх по улице, Уилтон обернулся и увидел, что женщина пытается запереть калитку, но какие-то внутренние барьеры мешают ей, и она то открывает, то закрывает дверь, отсчитывая про себя удачное число. Следующим пунктом в списке была обувная мастерская. Точно, растяпа Заврио какой день забывал забрать свои калоши. Неужели матушка стала бы посылать младшего сына за ботинками чуть более старшего? Что-то тут нечисто. Вчитавшись в закорючки, парень догадался, что речь шла о калошах отца. Он знал, что это плохая идея — называть ребёнка в честь родителя, это всегда приводит к путанице. Но когда Шенгиры совершали эту ошибку, его умной головы ещё не было в этом мире. Один поворот налево мимо булочной, и вот в конце виднеется мастерская. Здание казалось таким маленьким и хиленьким, что не ровен час со стен или крыши отвалится кусок и огреет прохожего по голове. Уилтон всегда с опасением поглядывал вверх, когда заходил в мастерскую. Из-за этого в часы аншлага он мог столкнуться с кем-нибудь возле двери, полагая, что другой человек всё же смотрит перед собой и вовремя отскочит, беспокоясь за свою драгоценную тушку. Но нет, почему-то другие люди верили, будто это Уилтон должен обходить их, и слепо шли на таран. Спят на ходу, не иначе. А потом ещё и парень виноват в том, что это они глядят перед собой и всё равно не видят, хотя у него вообще-то есть оправдание: он задирает голову, беспокоясь за своё здоровье. Вот и в этот раз ему не повезло: дядечка, заходивший перед ним, не удосужился придержать за собой дверь, и Уилтона едва не ударило по носу, когда он вернул голову в нормальное положение. А потом этот же старикашка будет ворчать, что молодёжь совсем распоясалась. — Как из Тамтоже вышел, — пробурчал парень под едва не пострадавшую часть лица. Внутри было так же тесно и несуразно, как и представлялось снаружи. Уилтон однажды мерил помещение шагами, и когда его спросили, зачем он это делает, сказал, что проверяет, мог бы уместиться в полу гроб с человеком или нет. Кажется, тогда никто не посмеялся, но да и ладно. — Пятый сын Шенгиров, — поздоровался с ним, смешно ли говорить, попугай на жёрдочке. Кажется, только так Уилтона и называли в этом городе, словно никто не был способен заучить его имя. Вон, даже попугай нахватался вредных привычек людей — неспроста! — Вообще-то я четвёртый сын. У нас в семье ещё девочка. Уилтон недоумевал, почему люди не видели такую очевидную ошибку! Он был пятым ребёнком в семье, а не пятым сыном. Может, он чего-то не знал и у его родителей был тайный отпрыск? И о нём, как в дешёвых романах, было непринято говорить, но каждый житель в Фогбурде хотя бы раз слышал эту тайну и перешёптывался о ней. У Уилтона даже дух захватило от подобной идеи, и он стал смаковать варианты, как незаметно вытянуть из родителей правду. Его отвлёк буравящий взгляд хозяина мастерской, господина Штопса. Праздное шатание здесь запрещалось. В конце концов, это же не питейное заведение. — Калоши, — просто сказал Уилтон мужчине за деревянной перегородкой. Позади хозяина располагалась длинная полка. Десять рядов по десять ниш, в которые складывалась, а точнее, закидывалась обувь. Из-за общих проблем с размерами помещения человеку среднего телосложения едва удавалось втискиваться между перегородкой и полками. Господин Штопс касался их задней выпуклой частью тела, но Уилтона больше всего волновало не это. С неудобствами можно смириться, но вот полки… Каждый ряд содержал определённую букву алфавита, а ниша — номер, что вроде бы неплохо. У мастера была книжечка, в которой он помечал, чью обувь куда положил. Например, если к нему придёт госпожа О., мужчина сверится с записью и обнаружит, что её модные туфли с мехом лежат на полке В7. Удобно? Вполне. Вот только что делать, если вместо обуви госпожи О. на В7 окажутся какие-нибудь детские сапожки? Спешно искать пропажу на соседних полках? А если в мастерскую забредёт злой шутник и переставит местами все ботинки и туфли? Это сколько же работы бедному хозяину! Придётся звать клиентов, выслушивать их, отчитываться за недосмотр, менять местами… Уилтон думал, как решить данную проблему, но в голову ничего не приходило. Можно было бы подарить каждому клиенту его личную полку, прибив к ней таблички с именами. В их уютном Фогбурде проживало не более семидесяти человек — не семей, а человек! А полок у мастера имелось ровно сто. Однако это не облегчило бы работу господина Штопса, если бы воображаемый хулиган переставил обувь местами. Что с номерами, что с именами пришлось бы искать, где лежат чьи вещи. Возможно, единственным вариантом было бы заучивание наизусть, кому какая обувь принадлежит. Только в этом не возникало необходимости, ведь мастер мог попросту закинуть ботинки на любую из полок и написать номер с буквой в свою книжечку. Зачем напрягаться? Отсутствие экстренных ситуаций и спокойный нрав местных, которые не полезли бы устраивать непонятные шалости с перемешиванием обуви, упраздняли необходимость напрягать память и сочинять более удобные методы работы. Когда господин Штопс отвернулся к полкам в поисках калош, Уилтон, не удержавшись, неслышно перевалился через перегородку, ухватил чьи-то ботинки за шнурки и потянул. Обувь со стуком обрушилась на пол, а парень уже стоял на прежнем месте, вытянувшись по струнке. Мастер несколько секунд смотрел на упавшие вещи, туго соображая, а затем до него дошло, что они лежат сразу под четырьмя пустыми полками. — Не видел, с какой упало? Уилтон замотал головой. Он беспокоился, что попугай, чистивший перья в клетке, выдаст его. Однако тот проявил чудеса незаинтересованности к бренным делам людишек и ещё глубже зарыл клюв в пух. Ходили слухи, что семья Штопсов никогда не занималась обучением попугаев, но каждая новая птица, посидев пару лет в мастерской, сама начинала выдавать эпические сочинения. Мужчина вздохнул и уставился в свою книжицу, проверяя, какие номера на каких рядах должны быть заняты. На это у него ушло не менее трёх минут, довольно скучных для двух других посетителей в очереди (которые появились уже после выходки Уилтона, иначе он бы на неё не решился) и расслабляющих для четвёртого (не пятого!) сына. Он наконец мог разработать план умного расспроса родителей о возможном тайном ребёнке. — Вот твои калоши. — Мастер поставил их на щербатую поверхность перегородки. — Они не мои, а отцовы. — Да-да, не задерживай других. Хотя стой! А как же оплата? — Так отец уже заплатил вам перед работой! — А, ну да… Старый лис! Сам всегда требует деньги вперёд, а потом делает вид, что не помнит этого. Когда клиент и приносит обувь, и забирает её, господин Штопс отчего-то не страдает потерей памяти. Однако когда семьи посылают детей, некоторых он может и обдурить, взяв повторную плату. Да с Уилтоном это не пройдёт, дедуля, заруби на носу! — Деньги давай, деньги давай! — прокричал попугай. Уилтон считал, что птицы у зажиточных или падких на прибыль хозяев заражались синдромом сороки. В кармане под Смешной Штучкой парень нащупал старый фантик. Он блестел желтоватым и тем и понравился Уилтону, в котором тогда буйствовала тяга к собирательству хлама. Он просунул фантик между прутьев, и попугай не особо аккуратно выхватил его из пальцев. Поклевал, покрутил и сбросил на дно клетки к помёту и шелухе. — Не деньги, — крикнул он, потеряв к подарку интерес. — Хватит страдать ерундой, — осадил Уилтона господин Штопс. — Иди себе дальше. У тебя дел больше нет? — Я проверял, есть ли у птиц воображение, — оправдывался парень. А вместо этого попугай принял его за мошенника. Сразу видна черта хозяйской компетентности. Уилтона сей факт отчего-то сильно рассмешил, и с приподнятым настроением он направился к выходу. — Зачем ты кормил попугая бумажкой? — спросила его Анита, двенадцатилетняя соседская девочка, стоявшая последней в очереди. Льняные волосы спадали на плечи, спрятанные под вязаной накидкой. В таком тёплом наряде да в такой зной… Не мудрено, что по смуглому личику девочки стекали блестящие капельки. — Это не простая бумажка, — наигранно оскорбился Уилтон. — Это чистое золото, извлечённое из горной породы старых лилипутских приисков. Оно купалось в косых лучах заходящего солнца и отражало огонь зелёных и синих светлячков. — Но… ведь это просто бумажка. Уилтон едва удержался, чтобы не разозлиться. Простить глупой птице отсутствие фантазии он ещё мог, но вот здесь… Лучше и впрямь пойти своей дорогой. Складывалась картина, будто в Фогбурде жили одни старики да дети, но это не совсем так. Взрослые часто отсутствовали, выезжая за город на свои престижные работы банкиров и министров, и встретить их можно было лишь поздно вечером. А в местных заведениях околачивались пожилые люди, которым не место на карьерной лестнице. Такие люди либо жили на сбережённое состояние, либо открывали собственные некрупные лавочки, как госпожа Пряник с антикварным хламом или господин Штопс с мастерской. Кто-то содержал библиотеку, кто-то владел почтовым отделением и нанимал подростков, не пробившихся в люди, на места разносчиков писем и газет. Молодых и не преуспевших работников в городе было мало. Уилтон считал, что относился как раз к их числу, поскольку должность садовника не очень-то ценилась в обществе. Зато днём улочки пустовали. Редко можно было цепануть взглядом что-то необычное, выделявшееся среди домов, посаженных на тротуаре деревцев и чёрных столбов фонарей. Всё самое интересное должно случаться где-то ещё, но только не здесь. Даже компашки подростков осмеливались показываться только за полночь, чтобы их не увидели. Больницы и полицейского участка в Фогбурде отродясь не водилось, как не было необходимости в залах суда или крупных развлекательных заведений. Если жители заболевали, к ним приезжал доктор из соседнего поселения, или отправлялись к нему. То же и с чрезвычайными происшествиями, только ими занимались частные конторы сыщиков, а не государственные ищейки, в обязанности которых не входило приглядывать за тихим городком. Уилтон спугнул птицу на дороге и извлёк леденец из упаковки. Лучше подсластить жизнь сейчас, ведь ему предстояло наведаться в самое непонятное место во всём Фогбурде — дом Мартины Белетони. Богатая дамочка, жившая в трёхэтажном особняке с мужем и пятью слугами, прославилась тем, что не сама выезжала на приёмы, как большинство обитателей города, а созывала гостей к себе. Считала себя вправе выделиться на фоне других, хотя была далеко не самой зажиточной из здешних поселенцев. Источник её богатства — это наследство покойного отца, успешного предпринимателя. Его компанию худо-бедно поддерживал господин Белетони, но в нынешнее время она не приносила большого дохода. Матушка отправила Уилтона передать Мартине письмо. Конечно, ведь нанять мальчика-почтальона дороже, чем впрячь сына. Ну, ладно, чего только не сделаешь для беременной женщины. Уилтон слышал много разнообразных и противоречивых слухов о госпоже Белетони и сам не был уверен, во что он верит больше. О муже обычно никто не говорил, он являлся какой-то совсем уж серой и плоской фигурой. А вот о красавице Мартине столько историй ходило, что хоть в сборник сшивай. Одни утверждали, что она ангел во плоти, милейшее создание во Вселенной; что она ранима, оттого и становится постоянным объектом сплетен и клеветы. Другие сквозь стиснутые зубы шипели, что эта женщина пропитана высокомерием, наглостью и излучает чувство собственного превосходства, так что в какой-нибудь галактике карликов сошла бы за ядовитую звезду. Оттого пятый ребёнок Шенгиров не знал, чего ему ожидать, и решил насосаться сладостей заранее. В гостях (ну, как в гостях — на пороге) у Мартины парень бывал всего раз, и единственное, что он запомнил с того примечательного дня, — это роскошный сад возле дома. Может, именно он и пробудил в его душе рвение ухаживать за цветами? Кто знает. За таким садом Уилтон не отказался бы присматривать. Правда, в нём нужды не было, так как у хозяев имелся личный садовник с опытом на порядок выше, чем у любителя из рода Шенгиров. Парню пришлось долго трезвонить в колокольчик на голубой двери, прежде чем слуга выглянул проверить, кто там такой настырный. Просьба позвать уважаемую хозяйку привела лишь к невозмутимому мотанию головы. — У хозяев гости. Я могу отнести письмо, если ты мне заплатишь, или приходи в другой день, — безэмоциональным голосом предложил слуга. — Так не пойдёт. Но раз ты можешь отнести госпоже Белетони письмо, — Уилтон протиснулся в щёлку, — то и я могу. Где она сейчас? Слуга указал направление кивком головы и ткнул парню в грудь подносом с сервизом. — Раз уж идёшь туда, отнеси это. Калоши тут оставь, никто не возьмёт. Четвёртый сын послушно принял поднос и направился вдоль площадки за угол дома, откуда доносилась оживлённая беседа. Когда стена более не закрывала обзор, Уилтон увидел гостей. Они разбились на три разноцветные кучки, каждый найдя себе товарища по интересам. Светловолосая леди с блестящими заколками и в многослойном зелёном платье мелькала среди них. Ближе к парню за столом, пестревшим разнообразными блюдами и напитками, сидели два человека, лениво ковыряя вилками в тарелках. Для полноты картины не хватало музыкантов, создающих пьянящие мелодии. Вот только заметили бы их отдыхающие, сказать трудно. Они были настолько увлечены друг другом и сами собой, что даже на приближавшегося парня не обратили никакого внимания. Уилтон не знал, куда ставить поднос. На столе не было места, бросать же вещи на стулья неприлично, а других плоских поверхностей в видимом радиусе не наблюдалось. К неудаче, хозяйка, даровавшая обворожительные улыбки гостям, не замечала прибывшего. Она всё же была обворожительна! Мартина быстро приближалась к своему сорокалетию, однако выглядела, будто вчера ей исполнилось двадцать пять. Волосы даже со стороны казались мягкими и воздушными, а кожа в оголённых местах была идеальной, как у статуи: ни пятнышка, ни родимого пятна, ни прыща. Остальные люди выглядели прекрасно, кто в платьях, кто в смокингах, но становилось очевидно, что не они звёзды этого дня. Мартина делилась с гостями хорошим настроением, переходила от одного к другому, демонстрируя, что все они важны для неё. Среди собравшихся наверняка был её муж, но Уилтон то ли не видел, то ли не запомнил его неприметных черт. — Иди сюда, — позвал его мужчина за столом. Судя по бегавшим раскрасневшимся глазёнкам, он был либо сильно пьян, либо долго и безудержно ревел. Первое казалось более подходящим к ситуации. Парень послушно пробрался к мужчине через стулья, раскачивая в руках сервиз и звеня им. Чашки были миниатюрные, и на подносе даже оставалось место, чтобы они катались из стороны в сторону. — Какой-то ты неуклюжий, — пробасил мужчина. — И чего замер? Давай мне чашку. Уилтона приняли за слугу! Что ж, ничего удивительного, ведь раз назвался груздём, из короба не вылезешь. Парень изловчился, придерживая поднос локтём, и передал гостю посуду гномов. В этот момент Мартина наконец заметила его, что обрадовало парня. Она скажет, куда спихнуть сервиз, и тогда он передаст ей письмо матушки. Второй сидящий за столом тоже потребовал чашку, прежде чем хозяйка подозвала Уилтона к себе. Она всё так же стояла рядом с троицей гостей и вставляла реплики в их разговор. Чёрный пояс, обмотанный в несколько кругов вокруг талии, спускался до земли и волочился по ней кончиком. — Я думала, придётся ждать вечность, — обворожительно улыбнувшись парню, воскликнула Мартина. — Господа, кому чаю? Берите чашки, не стесняйтесь! Вопрос как-то сам собой застрял в горле Уилтона, тем более что вокруг него уже закрутились двое самых умиравших от жажды. Они взяли по чашке и направились к чайнику, приготовленному заранее. — Какой-то он нерасторопный, — проворчала дама в надушенном парике, с неохотой подходя за своей чашкой. — Мой Питти уже оббежал бы всех гостей с пятёрку раз. — В самом деле, хватит тормозить, — шепнула Мартина Уилтону и подтолкнула его в спину к следующей кучке людей, уже вперившихся в них жадными взглядами. — Но я… — пробубнил парень. Его удивило, что госпожа Белетони не признала в нём чужака. Неужели она не различает своих собственных слуг, людей, которые всё время крутятся возле неё, живут в её доме, исполняют поручения? Опасно, ведь к ней может пробраться недоброжелатель, выдав себя за одного из работников. Позже четвёртый сын узнал, что разгадка, конечно же, крылась не в забывчивости Мартины. А сейчас он повернулся к хозяйке, чтобы объяснить ситуацию, и это стало ошибкой. Его заминка вызвала волну возмущений ожидавших чашек гостей. Хозяйка нахмурилась и дёрнула рукой, веля Уилтону пошевеливаться. Парень приблизился ко второй группе людей, которые не сдвинулись со своих позиций ни на йоту, будто были приклеены к газону. — Где ты таких уродцев только берёшь? — бегло пройдясь по лицу ненастоящего слуги, спросила одна дама. — Всем надо работать. — Мартина была тут как тут. — Не всем везёт быть успешными и красивыми. Чайник там. Проходите. Осталась ещё третья группа, которая тоже не торопилась оправдать статус прямоходящих существ. Уилтон глянул на хозяйку в поисках поддержки. Она грозно сдвинула брови и прошептала: — Давай же, иди. Не позорь меня. Воспитанность не позволяла парню всучить поднос Мартине или бросить его прямо тут, но её тон и общий настрой происходящего удручали всё больше. Может, это часть этикета, и теперь Уилтон обязан доиграть свою роль до конца? Пусть так, однако вряд ли в этике прописано, что хозяйка должна позволять своим гостям оскорблять незнакомца, который являлся таким же проходимцем на этой лужайке, как и они. Под строгими взглядами, оценивающими его осанку, походку и внешний вид, Уилтон занервничал. У него невольно затряслись руки, словно он вышел на сцену, где на него пялился весь зал. Звон чашек выдавал его страх, и Уилтон едва не выронил поднос. — Мартина, что за криворукий у тебя слуга? — хохотнула ещё одна дамочка. — Вообще-то я… — Что это ещё такое? — Та же женщина щёлкнула парня по носу, заставив его замолчать. — Говорить со мной без разрешения? Тебя надо гнать из дома. Первую часть фразы она выдала с оскорблённым видом, а последнюю как-то безразлично, словно только для того и произнесла её, чтобы хоть чем-то закончить гневную тираду. — Подай даме чашку в качестве извинений, — приказала Мартина. Уилтон, поникнув, протянул женщине миниатюрную посудинку. — Оборванец какой-то, — пробурчала удалявшаяся дама. Двое мужчин, к счастью, взяли оставшиеся чашки сами. Последнюю сняла хозяйка и обратилась к гостям с какой-то увлекательной речью, благодаря их за приезд и душевную компанию. Про парня она позабыла в ту же секунду, и он замер в подобие транса с пустым подносом в руках. К счастью, все взгляды были вновь прикованы к Мартине, так что Уилтон смог тихо ускользнуть с лужайки. Он положил поднос на землю и, немного подумав, бросил на него письмо. Он свою часть выполнил? Несомненно. Матушке не к чему будет придраться, а парню хотелось уже пойти домой. Вот только на этом его приключения на участке Мартины Белетони не закончились. Не успел он сделать и десятка шагов, как его догнала хозяйка. Вопреки ожиданиям Уилтона, не для объяснений. — Ты ведь пришёл для какого-то дела? — Получалось, что она сразу узнала в нём чужака. — Я положил письмо… там, на подносе. — О, прекрасно! — Миловидное личико Мартины посветлело. — Постой, мне нужно тебя ещё кое о чём попросить. Сказать, что Уилтона её слова напугали, ничего не сказать. Женщина ласково коснулась его плеча и повела за собой, но не обратно к гостям. Пока невольный участник положения перебирал в голове все вежливые фразы отказа и спешного отступления и пытался заставить заплетавшиеся от упрямства ноги ступать нормально, госпожа Белетони подтащила его к постаменту недалеко от входа в особняк. — Скажи, что ты думаешь об этом? Перед Уилтоном стояла фигура, сплетённая из волокон разной толщины и цветов. Странное зрелище. С первого взгляда экспозиция казалась загадочной и цепляющей. Со второго, когда в мешанине узлов и переплетений проступали знакомые фигуры, — удивительной и качественно сделанной. С третьего, когда мозг окончательно сформировывал понимание, что перед человеком — не абстрактное нечто, а замысловатая фигура искривлённого дерева, конструкция которого, должно быть, состояла из сотни лабиринтов, она даже начинала нравиться и поражать воображение. С четвёртого — уродливой и отталкивающей, но всё ещё восхищающей своей сложностью. — Вы хотите… знать моё мнение? — удивился Уилтон. — Да. Сейчас, подожди. — Мартина подозвала какого-то человека, гулявшего неподалёку. — Сейчас этот чудный молодой человек скажет, каким он видит эту… вещь. Четвёртый сын почувствовал себя глупым простачком на встрече ценителей искусства. Как он мог бы описать свои впечатления от такой непростой фигуры? По хорошему, он предпочёл бы взять её с собой и рассматривать несколько раз на дню, коллекционируя идеи и ощущения. Или приходил бы сюда и пялился на Древо, но обязательно не менее недели. Нельзя выплёвывать мнение о такой вещи сходу, это неправильно. Однако у Мартины кончалось терпение, и она всё громче постукивала мыском по каменной дорожке. — М-м… Это… Соединение примитивного материала и высокой мысли. — Уилтон покраснел до кончиков ушей, критично оценив глупость, которую только что сморозил. — Нет, постойте! Наоборот, это безумно простая идея в сложной оболочке. Замысел создателя ясен сразу, но при этом так мало понятно, что хочется и дальше изучать изгибы и переплетения. Тут можно открыть что-то большее, я думаю. Чем больше пояснений парень давал, тем бледнее становился человек напротив. Уилтон испугался, что он сейчас грохнется в обморок, и замолчал, сбившись с мысли. Мартина вновь показала белоснежные зубы. — Ты считаешь её красивой? — Ну… в каком-то смысле. — Видишь, Себастиан, я же говорила. — Она победно вскинула подбородок. Мужчина холодно сверкнул глазами и кивнул с неохотой. — Существуют разные варианты, как распорядиться вещью. Может, всё же продать её? — предложил он осторожно. Уилтон мотнул лохматой шевелюрой, хотя вопрос был адресован не ему. Избавиться от такого необычного произведения искусства? Он осознавал, что Древо может кому-то не нравиться, даже вызывать омерзение, и не собирался спорить с мнением таких людей. Но ведь на такие противоречивые ощущения, парень мог бы поклясться, и ставил художник, и Мартина должна была понимать её ценность. — Нет. Эту вещь всё равно никто не купит. Ей место на помойке. — Госпожа Белетони развернулась на каблуках и поспешила обратно к гостям. Человек напротив вздохнул и снял Древо с постамента. Вердикт был вынесен. — Я что-то не догоняю… — признался Уилтон. — Зачем ей нужно было моё мнение, если она собиралась выкинуть её? — Чтобы поставить меня на место, — почти враждебно бросил мужчина, но, видя растерянность парня, сжалился: — Ей подарили это произведение искусства на прошлой неделе, и с тех пор она пилит меня, что эта гадость должна быть уничтожена. Я разбираюсь в таких вещах и уверял её, что ценность этого произведения неоценима. А госпожа Белетони стояла на том, что только деревенщинам и недалёким может нравиться подобный вид искусства. Ты подтвердил её мнение. — Но… она и впрямь необычна, — смутился Уилтон. — Может, это у вашей госпожи Белетони нет вкуса? — Твоё счастье, что она уже не может тебя услышать. Мужчина ушёл вместе с Древом, а четвёртый сын расстроено уставился в одну точку. Наверное, если непонятую вещь не разберут на куски, он потом подберёт её с помойки и принесёт домой. Ему сделалось тошно, что он стал невольным соучастником Мартины, хотя уже раскаялся о том, как грубо отозвался о её вкусах. Всё же назвать Древо красивым язык не повернулся бы, но и избавляться от подарка, который могли бы по достоинству оценить другие, было неверным решением. Хозяйка не стала прощаться с Уилтоном и вообще, наверное, позабыла о его существовании. С этой точки людей за углом не было слышно. Тухлая у них вечеринка, ничего не скажешь. Парня внезапно посетила безумная идея, которая обязана была поднять ему настроение. Да и невольным соучастникам хуже не будет, так что попробовать стоило. Уилтон нащупал в кармане Смешную Штучку, выпускавшую веселящий газ, и затрусил к углу дома. Учитывая, как долго его появление игнорировали в первый раз (и заметили разве что из-за сервиза), он пришёл к выводу, что и сейчас вряд ли кто-то посмотрит в его направлении. Главное, рассчитать силу замаха и правильный угол падения. Уилтон прицелился и, вытянув затычку, запустил округлую ёмкость в воздух. Она должна была упасть рядом с лавкой и закатиться под стол, но перелетела намеченную грань и угодила между блюдами. К счастью, за столом тогда сидел только нетрезвый дядечка, да и он витал в далёких мирах. Сначала дым списали на пожар, но заметили его слишком поздно, чтобы мигом определить источник. И многим, вдохнувшим клубившиеся завитки, было уже не до того. Паника сменилась хохотом и сдерживаемым хихиканьем. Теперь все эти напомаженные личности уже не выглядели такими серьёзными и грозными, больше походили на молодых себя, ещё когда они не утратили детскую непосредственность. Госпожа Белетони зажимала нос и рот ладонью, но по дёргавшимся плечам было видно, что и она с трудом сдерживает рвущееся наружу веселье. Прекрасная картина! Уилтон убрался оттуда до окончания действия газа, а то, чего доброго, ещё застанут на месте шалости. Схватил калоши, выскочил на дорогу и заторопился домой. Жара, слава Всевышнему, ослабевала. Волосы у корней взмокли, и Уилтон с неудовольствием проводил по ним пальцами, приглаживая торчавшие вихры. Список дел закончился, и хотя он оказался не особенно обременительным, парень был счастлив, что снова может предаться безделью. Он насвистывал под нос песню, исполняемую его матушкой всю текущую неделю, и вдруг интригующая странность бросилась ему под нос. Уилтон затормозил, чтобы получше разглядеть её.