холодные руки.

В тот день он точно дал слово, что не позволит себе провалиться: это было в солнечный четверг, когда они оказались на задании в Бельгии, в крохотном городке на севере, где от них не требовалось ничего, кроме поверхностного исследования местной ауры: разведка указала определенную точку между двумя отелями, и в этот день пришлось вести себя «обычно». Из оружия у обоих были лишь прикрытые куртками пистолеты, прикреплённые с кобурой на широкие армейские ремни. Райли разрешили припрятать нож, но Джон до сих пор не был уверен, что лейтенант это сделал. Первые дни их совместной работы были тяжёлыми и напряжёнными. В какой-то момент Джон перестал даже отшучиваться, хотя с губ вот-вот слетела бы очередная юмореска про Брюгге и одноименный фильм Мартина Макдоны. Он прятал взгляд всякий раз, когда Райли даже случайно пробегал по нему напряжёнными, огромными карими глазами. Они выглядели устрашающе, пусть и не были в этот раз обведены камуфляжной пылью-краской. Джон успел заметить только мелкую светлую прядку, показывающуюся из-под чёрной шапки и капюшона, но и её Саймон быстро скрыл. — Чего замолчал? — монотонно прогудел Райли, протягивая сонному сержанту стакан с кофе, от которого тонкой струйкой поднимался пар. Тот сглотнул, мельком окинув Саймона волнительным взглядом. Сегодня у него была плохая ночь. Новая будет не лучше, пусть в этот раз на стрёме будет именно Райли, а Джону удастся поспать. Он принял кофе, приоткрыл рот, чтобы подуть, но не смог. Губы задрожали, пальцы — тоже. В этом номере было холодно и пахло улицей, ночным дождём, старой мебелью. Подумаешь, кому не снятся такие сны из-за стресса? В этот раз он предпочёл бы, чтобы ему снились его покойные родители. К ним он, увы, привык, а вот к тому, что Саймон Райли будит его ото сна, касаясь ледяными пальцами шеи, заставляя продрогнуть — такое впервые. Мактавиш так и смотрел в стакан, опасаясь, что картон под пальцами надломится, а шов, склеивающий его, отойдёт. Он сделал глоток, обжигая рот, но не скривился. Райли всё ещё напряжённо за ним следил. — Заболел, что ли? — Нет. — спокойно ответил Джон, — Просто дурацкие сны. Дело было плёвым, и в этом вся проблема: им обоим легче действовать, пусть обучались и тому и другому. Выслеживание и обезвреживание тоже входит в служебные обязанности, но когда в эти две линии вмешивается душевное терзание молодого сержанта, то ситуация искажается. Двадцатипятилетний Мактавиш опускает голову и улыбается, когда Саймон снимает с левой руки перчатку зубами, затем прикасается к собственной ладони губами, раскрывая рот и выдыхая. На улице и правда холодно. Джон смотрит на мягкие солнечные лучи, цедящиеся из окна, и прикрывает веки. Он представляет, как тёплые губы лейтенанта дотрагиваются до собственной обледеневшей кожи и согревают, а от горячего дыхания по ней идёт колкое приятное эхо. — Не студи. Второй раз я не пойду. — Райли кивает на стакан с кофе и усаживается на журнальный столик. Джон сидит напротив, их разделяет тонкий свет из окна, в которое лучше никому не высовываться. Квартира-номер на третьем этаже выглядит так, будто в ней никто не жил уже целую вечность, поэтому как жильё Мактавиш её не воспринимал. Стены тёмно-бордовые, мебель старая, из девяностых, люстра вот-вот грохнется на голову и оставит пару новых шрамов. Сам того не замечая, Мактавиш уже секунд десять смотрит на Саймона и следит за тем, как тот разминает пальцы, как снимает шапку и позволяет волосам растрепаться и упасть на лоб неаккуратной чёлкой. Этот сон всё изменил. Всё его отношение к лейтенанту вывернул наизнанку, напомнил о недосказанностях. Все взгляды, ловкие прикосновения, даже дружеские похлопывания по плечу резко стали воссоединяться в другую мысль, о которой Джон думал всю ночь, пока следил за перемещением группы, которую им приказали держать во внимании. Но ведь между ними ничего не было: ни дружбы, ни приятельских отношений. А уж тем более романтики… и почему она тогда приснилась? Когда он увидел его лицо? Тогда всё изменилось? С тех пор Райли всё реже носил маску в помещении рядом с Джоном. В этом доме столько пыли, что если она впитается в ткань, то можно схватить аллергию. Или просто Саймону самому больше нет дела до скрытности. А может, он и правда его разбудил? Чего здесь такого — притронуться пальцами к шее, чуть надавить, словно проверяя пульс… Когда Джон глотнул ещё кофе, тот уже остыл. Саймон посматривал на экран ноутбука и, судя по тишине, ничего не видел и не замечал подозрительных действий. Он уже миллион раз подключился ко всем ближайшим вай-фай точкам и всё перепроверил. Их нахождение рядом начинало напоминать скучный отпуск двух давно разругавшихся супругов, надеявшихся снова возродить искру в браке. Смешное сравнение, если не учитывать, что Джон до сих пор не может окончательно решить, как относится к Саймону. У них было что-то странное. Был момент, когда оба, уставшие от пережитого, свалились на одну койку в казарме и уснули в ту же секунду. Их никто не будил, никто не посмеивался со стороны: они проспали до середины ночи с самого утра и очнулись, только когда Райли вытянул руку и уложил её на грудь Мактавиша. Оба открыли глаза одновременно, пусть понятия об этом не имели. Одновременно задержали дыхание, а потом выдохнули. Сон не сходил, и Райли молча притянул сержанта ближе, делая вид, что всё ещё спит. Джон решил не возражать. И сейчас он сидит и смотрит в пол. Весь день они провели в молчаливой разведке, общаясь почти всегда жестами. Казалось, что если Джон постарается заговорить, то голоса просто не будет. Он не сможет произнести и слова. Был ли тот момент приятным? Разумеется. Саймон обнимает сильно, он горячий и обхватывает почти всего Джона. Он во сне тихий, иногда только что-то мычит и шипит, одновременно вжимаясь ртом в плечо Мактавиша. Он так хотел бы это повторить. Вот он, ответ. Поэтому ему снилось, что Саймон его будит. — Ещё один такой жалостливый взгляд, и больше я не соглашусь с тобой ни на один вылет. — Прости. — Что с тобой? — Говорю же — сны. — И что снилось? Руки. Его руки сейчас немного покрасневшие, но Джон не может понять, ледяные они или тёплые. Он хотел бы и так, и иначе. Хотел бы к ним притронуться. Если тёплые, то они согреют его, а ледяные можно согреть самому. Можно прикасаться к ним своим ртом — уж он точно горячее, чем кофе, который мерно цедил Саймон. Ему снились объятия, снилось, что между ними нет ни миллиметра свободного пространства. Что они уже под его одеждой, мажут чёрной краской камуфляжа по дрожащему телу, превращают Джона в экспериментальную картину. Что удивительно чуткий и громкий от слюны поцелуй перерастает в голод. И так и не ответил. Саймон сделал вид, что ничего и не спрашивал, отвёл взгляд к окну. Блестящая пыль заставляла его забавно морщить лицо, и Джон вздыхал, рассматривая его, словно в последний раз. И эти руки… Смотреть совсем прямо — вызовет много вопросов. И взгляд у него, Мактавиш был уверен, был жалким и просящим. Потом пошла стыдливая волна дрожи, унёсшая с собой попытку вобрать в лёгкие побольше воздуха. Звук, слетевший с его рта, показался чересчур похабным. — Господи, Мактавиш… — недовольный тон Саймона лишь немного вернул сержанта в реальность. И хоть из дел у них рутинная разведка, нужно было бы занять себя чем-то полезным, и этого как раз не хватало. Работы. Хоть чего-то, чтобы занять разум и себя самого. Он ходил по комнате туда-обратно, пытался читать методичку, вычитывал что-то в каталоге, брошенном владельцем гостиной — ничего не унимало мыслей. — Ладно, давай это обсудим. Ты всё трясёшься из-за того раза? — Нет, — моментально и чётко выдал Джон, — Это просто помутнение. — Не время для помутнений. Завтра вылет в Лондон, в самолёте и забьёшь себе башку какой-нибудь хернёй. И пусть Саймон на него не ругался, как пресловутый старший брат или настоящий лейтенант, но звучало это как самое настоящее отчитывание. — Мне снился странный сон, — Мактавиш в тот же момент, как разговорился, представил себя на исповеди, — В котором был и ты. — А, вот, в чём дело. Тогда успокойся и не… — Почему-то, когда ты ко мне притрагивался, то у меня на коже оставались чёрные следы, как от угольной крошки или пороха. Саймон повернул голову только сейчас, Джон уловил это движение, но постарался не смотреть на его ладони, свисающие безвольно с колен. Чуть покрасневшие костяшки, длинные пальцы, мелкие шрамы и кое-где остатки крови, хотя руки чистые. Кажется, что наклонись поближе, немного, и почувствуешь запах мыла. Без отдушек, а просто мыло — антибактериальное, которое они нашли в уборной. А вкус… — И где же я тебя… трогал? — Мактавиша почти возмутил тембр голоса лейтенанта. Он переменился на услужливый и мягкий, стал приятным, но отчасти смущённым. Как это? А вот Джону чудилось, что он вот-вот станет микроскопическим. Что исчезнет, аннигилируется, лишь бы не поднимать на Саймона взгляд. — Джон? — Какая разница… Внутри всё уже дрожало от страха и волнения. Чёрт, да как тут не бояться? И… он почти сходил с ума, говорить такое вслух было страшно, страшно по-человечески! — Везде. — И поэтому ты весь день бледный и залипаешь в одну точку? Из-за тупого эротического сна? — Мне показалось, что ты… — Да, я тебя разбудил. И из-за этого тебя так накрыло? — Да. Да, меня накрыло из-за этого. — Мактавиш, посмотри на меня. Джон боязливо поднял взгляд. Он стиснул зубы и поморщился, прикусив во рту кожу. Хотелось и под землю провалиться и напротив — уже что-то да сделать. Но Райли был спокоен. Тени под его глазами выглядели уже слишком естественно, на пару секунд он втянул щёки и выдохнул: — Не позволяй этой херне морочить тебе голову. Понял? — Понял. Но Джон почти застонал, и какая-то часть его и вовсе хотела разрыдаться. Он только что признался в эротическом сне, а его взяли и размазали, как муху по стеклу. Он ощущал себя стеклянным стаканом, который вот-вот лопнет от напора. Воображаемые руки Саймона Райли почти сдавили его затылок. — Эл-ти? — Джон позвал почти загнанным шёпотом, — Можно мне кое-что попробовать? Только теперь он заметил яркий, почти панический вопрос в чужих глазах. Тёмных. Бровь Райли дёрнулась. — Ладно. Мактавиш подскочил, но подошёл неспешно, как будто присматривался; незнакомцы так друг друга распознают в людных местах. Или если бы они не виделись так давно, что оставались бы целые горы сомнений. Пришлось прикрыть глаза и немного опустить голову. Джон поддел пальцами пальцы Саймона, а затем сглотнул. Такие холодные. От перепада температур дыхание сбилось, но нужно было оставаться в рассудке. Он провёл большим пальцем по костяшкам: одной, другой, по всем сразу… — Да ты шутишь… — теперь это был смущённый шёпот взрослого Райли, но больше он так ничего и не сказал. Джон приподнял его руку, потянул к себе. Обнял её своими двумя, горячо выдохнул на пальцы, которые тут же дёрнулись и норовили сжаться в кулак. — Не нужно, — тихо попросил Мактавиш, — Расслабь… Восторг уже давно смешался с первыми волнами возбуждения. Подумать только — трогать чужие руки, такие простые и одновременно уникальные — это так хорошо. Почти до головокружения. — Я убью тебя, Джон… От дрожи в голосе Саймона Джон улыбнулся, но тут же облизнулся. Тронул холодную руку губами, поцеловал медленно и слишком громко. Затем вытер пальцем остатки слюны, прижал ладонь Райли к своей груди и взялся за вторую. Саймон попятился назад, но врезался в стол. Он так и молчал, хотя дыхание ускорилось, а рассмотреть выражение его лица было невозможно. Увлёкшись настолько, что потерял счёт времени, Джон продолжал целовать пальцы, забвенно и самовлюблённо, почти дойдя до татуированного запястья, и не заметил, как та рука, прижатая к его собственной груди, задрожала. — Хватит. — раздалось совсем рядом, поникшим и усталым голосом Саймона. Мактавиша дёрнуло, и он застыл с раскрытым ртом у ладони. Тепло по всему телу уже давно не было столь приятным. Потеплевшая рука Райли медленно выскользнула из хватки. Чего он ожидал? Что эта хрень каким-то образом сможет ввинтить в Саймона Райли толику понимания ситуации? Что он с пониманием отнесётся к тому, что его руки только что зацеловали чуть ли не до самых локтей? Если бы вина имела облик то, вероятно, взяла бы за пример Мактавиша. Он остался посреди комнаты, глядя перед собой, пока Райли вернулся за ноутбук. Звук нажимаемых клавиш слился с тяжёлым сердцебиением и пульсацией в висках. Стало совсем без разницы. Джон отошёл как можно дальше и занял такую позу, чтобы лица было не разобрать. Времени ещё много, а самобичевание отлично коротает его. На языке остался привкус. Солоноватый и одновременно отдающий дешёвой химией. А если бы он поцеловал лейтенанта прямо в губы, то это был бы кофе и табак. Горько и сладко. Виновато опустив голову, эдакая служебная собака, наказанная за неподобающее поведение, Мактавиш допил ледяной кофе. Он смотрел в пустой стакан, вертел в руке, кривился, улечься на этом кресле спать было сложнее всего, но сон всё-таки пришёл. И, к счастью, на несколько часов прервал реальную жизнь. — Я не буду тащить тебя на диван, Соуп. — Я посплю здесь, — сонно выдавил Джон, — Всё в порядке, сэр. Раздался шорох, громкий выдох, затем отчётливое шевеление заставило Джона поёжиться. А когда он открыл глаза, то перед ним уже был Райли, и на его лице мало что поддавалось объяснению. Он выглядел сожалеющим. — Послушай меня, — он заговорил тише, — Мы на задании. Да, здесь нужно просто отслеживать точки на экране, как в видеоигре, но это не значит, что нужно таким образом меня дезориентировать. Ты понимаешь, о чём я говорю, Мактавиш? — Да. — Умница. Но Райли так и не отошёл, так что Джон поспешил разорвать зрительный контакт прежде, чем мозг и тело среагируют на Саймона неподобающим образом. И прежде, чем слово «умница» заставит подавить вздох. — Я не знаю, как у тебя это… работает, Джон, но прибереги эти фокусы для выходных. — Что? Саймон быстро опустился, взял Мактавиша за руку и, едва коснувшись языком его пальцев, поцеловал её: — Я сказал, чтобы ты ничего не планировал на выходные.