Собственность семьи де Сантис

      Антонио де Сантис всегда говорил, что никогда не забудет день, когда началась война. Когда его родная Италия присоединилась к амбициям Третьего Рейха, когда Европа погрязла в огромной мясорубке. Он переживал это, как личную трагедию, и всегда повторял, что если бы остался в Италии и стал политиком, такого бы никогда не случилось. Мало кого интересовало, почему Дон де Сантис так переживает за войну на другом конце света, которая исключительно положительно отпечаталась на его бизнесе. Но Мартина знала, что когда отец говорил про тот день, он имеет ввиду совершенно другое событие.       Событие, которое и она не сможет забыть.       30 августа 1939 года выдалось очень жарким днем в Филадельфии. Дом семьи де Сантис в пригороде был радостно украшен цветами и гирляндами с поздравлениями, в прихожей складывалась гора подарков, а на кухне женщины трещали и готовили, пока мужчины с детьми веселились в саду. Совсем недавно отец заказал из Италии большое лимонное дерево, в кроне которого было великолепно лежать.       Но Мартине было уже шесть лет, поэтому она входила в понятие «женщины», а не «дети». Отец просил мать и бабушку, чтобы они отпустили дочек повеселиться с остальными детьми, но те заявили, что руки лишними не будут. Тем более, это был праздник мальчика, на который сбежались все такие же с района. Двенадцатый день рождения крестника самого Дона де Сантис, для которого он представил собственный дом, — такое событие.       Филипп Маркони, тот самый крестник, носился по саду вместе с мальчишками, несмотря на жаркий зной, они возились по земле, как свинки. Мартина сидела на окне и лениво облизывала ложку после замеса лимонного крема. Мама, бабушка и мать Фила по имени Дженна, никак не могли найти общий язык, как украсить торт. Ангелика, старшая сестра Марты, которая была ровесницей Фила, сбежала полчаса назад под предлогом «в туалет». Если бы женщины не были так заняты тортом, они бы ни за что не отпустили двенадцатилетнюю девочку гулять по дому, где сейчас было столько малознакомых мужчин.       Отец сидел под кроной лимонного дерева в плетенном кресле и курил. Рядом сидели его сыновья, братья Мартины: Сальваторе и Энзо. Саль готовился поступить в университет, ему было уже двадцать, мама постоянно это повторялась и так гордилась. Энзо же, всего на год старше Фила, с трудом сдерживал энергию, чтобы не погнаться за мальчишками. Кто-то кинул в него мячик с водой внутри, и он сидел с грустным лицом и мокрой майкой. Мартина тогда не знала, почему для Фила семья организовывает такой же праздник, как и для ее братьев, но уже знала, что его отец — большой человек. Мама и об этом говорила. Он был консильери Дона де Сантис, важный для семьи. Саль и Энзо были его крестниками. Сейчас он стоял рядом с отцом и что-то обсуждал лениво, а отец только отмахивался.       — Я сказала, никаких листьев! Всё, что лежит на тарелке, должно быть съедобно! — повторяла бабушка, уже угрожая половником.       — Это день рождение моего сына! — взвизгивала Дженна. В отличии от мамы и бабушки, двух невысоких приземленных женщин, похожих на бочки, Дженна была худой и высокой. Мартина считала ее очень красивой, но ее голос невозможно было долго слушать.       — А это дом моего мужа! И лимоны моего мужа! — отвечала таким же тоном мама. Но бабушка вдруг ударила ее же половником.       — Не смей так говорить! Мой сын никогда таким не кичится! Но на торте не должно быть того, что нельзя съесть. Это неправильно!       Когда ругаются три итальянские женщины, дом начинает трястись. Они уже переходили на итальянский и не замечали ничего вокруг.       Мартина перекинула маленькие ножки на сторону улицы и спрыгнула, держась за ложку, с которой уже слизала крем. Мама еле уговорила ее утром надеть это красно-розовое платье в клеточку и с трудом собрала жидкие волосы в две косички, поэтому Мартина знала, что с ней будет, если она испачкается. Держась двумя руками за ложку, она старалась очень аккуратно выйти из клубы. Белые туфельки уже испачкались в земле, но про них мама ничего не говорила.       — Дженна, любовь моя, — услышала Мартина голос отца Фила. — Какая разница, боже? Он на этом торте только свечку задует.       — А как же фотографии? — запротестовала та.       — Думаешь, он доживет до фотографии?       После Мартина будет очень жалеть, что не слушала их разговор. Мама и бабушка поддакивали словам мужчины, а Дженна еще немного сопротивлялась, и после сдалась под сладкими речами мужчины. А Мартина тем временем выбралась из клумбы, не испачкав подол юбки.       Мальчишки уже утомились бегать под солнцем и лежали под тенью других деревьев, не приближаясь ко взрослым, но и не исчезая из поля их зрения. Энзо и Саль присоединились к ним. Саль был самым старшим, и другие мальчишки всегда к нему прислушивались.       — Мартина, милая! Иди ко мне! — с другого конца участка отец крикнул ей и протянул руки. Она осторожно положила ложку на траву около дорожки и побежала.       Она не успела пробежать даже до середины пути, как ей в бок прилетел шарик с водой. Мартина упала на бок и крикнула, ощущая, что одежда и волосы все мокрые, а на коленях остались зеленые следы от травы. Предвещая, как мама будет на нее ругаться, Мартине не оставалось ничего больше, кроме как заплакать, лежа на боку. Громких звуков она научилась не издавать, просто слезы текли по лицу и смешивались с водой. И еще сильно болело плечо, куда угодил водяной шарик.       — Принеси ее, чего расселся?! — прикрикнул отец на одного из капо, отдыхающего вместе с ним. Его Джозеф был старым, даже старше бабушки, но Мартина ни раз и не два видела, как он в одиночку тащит огромный шкаф.       Ее, все так же плачущую, завернули в потную мужскую рубашку, Джозеф снял ее с себя, и отнесли отцу. Он немного посмеивался, когда Мартина оказалась у него на коленях, она прижалась к его животу и перестала плакать. От рубашки Джозефа воняло, но она впитала большую часть воды.       — Ну чего ты, а? Что плачешь, fiore? — он щелкнул ее по носу, и убрал мокрые маленькие волосики со лба, которые выбились из косичек. — Принцесса, ну чего ты? Такая красивая девочка, а плачешь. Не надо так. Реснички все выпадут, а они у тебя такие красивые, длинные.       — Больно, — соврала Мартина, садясь поровнее. Папа прикоснулся к плечу, куда попал шарик с водой, она дернулась. Больно не было, но чувствительно. Он поправил платье, расправляя мокрые складки. Мартина вытерла глаза ладонями.       — Ну, принцесса, всё хорошо. Главное, реснички береги, — напомнил папа и взял ее за руки, вставая. Мартина вцепилась руками в его шею, а папа придерживал ее под попу, чтобы она сидела. Мама говорила, что папе тяжело ее брать, у него больная спина, и папу нужно беречь. Поэтому она не могла не испытывать стыд, однако не отпускала папину шею.       — Не надо, — она вжалась лицом в плечо, думая, что папа несет ее в дом, где мама, и она будет ругаться. Но он подошел к мальчишкам, которые сжались, но сидели вместе, выпятив грудь вперед.       — Ну, и кто это сделал? — папа вздохнул и поставил Мартину на траву. Она тут же схватила папину руку за средний и безымянный палец, и ему всё равно приходилось наклоняться.       Саль, как самый старший, выглядел расслабленно всего. Он надвинул модную шляпу на глаза и оперся затылком о ствол дерева, как бы показывая, что спит и ничего не видел. Остальные, включая Энзо, смотрели со страхом, жались друг к другу. Мартина расплылась в улыбке, видя, как они боятся папу. А для него она fiore и принцесса.       — Ну и кто? — повторил отец требовательнее. Одежда Энзо почти высохла, и его взгляд бегал по траве. Но и другие не решались смотреть в глаза Дону де Сантис.       Фил, в белой рубашке, на которой остались следы от травы и земли, встал, вытягиваясь во весь рост. Он был ростом почти с Сальваторе, но как у любого подростка, его руки и ноги походили на коньи, длинные и несуразные. Мартина про себя дразнила его доской в заборе, высокой, но тонкой и плоской, но вслух никогда не произносила.       — Я, — сказал он. Не без страха, но выпятив грудь вперед.       Мартина тогда ему не поверила. А через два года она узнала, что мячик с водой в нее кинул Энзо. Ему было обидно, что он единственный был мокрым, потому что мальчишки кидались друг в друга, но только в Энзо попали. Именно Фил в него и попал. Наверное, он думал, что в честь дня рождения его не будут ругать.       Отец тоже ему не поверил, но виду не показал. Он протянул руку, и кто-то из мальчиков вложили в него еще один шар с водой. Фил вздрогнул, но папа передал его Мартине, и та со всей силы, что была у шестилетней девочки, кинула его. Силы удара не хватило, чтобы он разбился, и она попала ему куда-то в бедро.       Фил хмыкнул и сам наступил на шар. Вода выплеснулась на его уже не такие уж чистые ботинки и брюки.       — Отцу сам объяснишь, — папа уже добродушно улыбался. Мартина недовольно жевала губы. Она была мокрой от волос до ботинок, а у него вода не дошла даже до коленей. Папа обошел пальцем остальных мальчишек. Энзо толкнул Саля, чтобы тот открыл глаза. Шляпа упала на траву, и он удивленно уставился.       — Учитесь! — сказал отец, похлопав Фила по плечу. Мартина подняла руки вверх, и папа поднял ее. Так она смотрела хотя бы сверху вниз на них. — Во-первых, никогда. Слышите, никогда! Никогда не обижайте девочек. Девочки — это красота этого мира, это наши королевы и принцессы, пока маленькие. Мы должны им служить, их защищать и любить. А не кидать в них ничего! А если бы в голову попали? — папа приложил руку к ее щеке и поцеловал в висок. — Еще кто девочку обидит, мою или чужую, узнаю и лично накажу. Ясно?       — Так точно! — мальчишки синхронно кивнули. Саль показал большой палец вверх отцу. Энзо покраснел, но ничего не сказал.       — Идем, — второй рукой он толкнул Фила в спину. — Надо сказать твоему отцу, что он вырастил хорошего мужчину. Торт должен быть уже готов.       — Спасибо, крестный, — Фил слегка улыбнулся. Мартина кинула в него злобный взгляд.       — Не надо, — она шепнула отцу на ухо. — Мама будет ругаться.       — Не будет.       Мама, конечно же, ругалась. Они с бабушкой смогли убедить Дженну, путем нескольких разбитых тарелок, что на торте не будет никаких листьев. Мартина расстроилась, ей нравились листья лимонного дерева.       — Ну что ж ты за… — мама только открыла рот, чтобы набрать воздуха, как отец остудил ее:       — Вы так орали, что дом трясся. Ничего удивительного, что она ушла, — отец мог остановить ее крик одним ласковым прикосновением к щеке. Мать выдохнула, взяла полотенце с кухни и промокнула ее еще раз, возвращая гадкую рубашку Джозефу. Отец не заметил, что мать всё-таки огрела ее по шее полотенцем, но больно не было.       Ангелика уже стояла в столовой за фотоаппаратом. Рядом с ней стоял капо Марко, который был намного младше капо Джозефа. Для виновника торжества освободили место во главе стола, где обычно всегда сидел Дон де Сантис.       — Я сфотографирую! — настаивала Ангелика.       Отец сел по правую руку от Фила, оставив место рядом для отца Фила и Дженны. Он посадил Мартину к себе на колени, как делал очень часто. Мартина обожала сидеть так, а Ангелика начала гундеть, что она мокрая и испортит фотографию.       — А где папа? — спросил Фил у матери, осторожно садясь на важное место.       — Покурить отошел. Скоро придет, — она погладила единственного сына по плечу, поцеловала в лоб и выбежала, стуча маленькими каблучками, в коридор и крикнула куда-то имя супруга.       — А может, — капо Марко выпрямился, освобождая место у фотоаппарата, который уже настроил. — Пока Маркони не пришел, один подарок откроем?       — Один? — отец нахмурился и посмотрел на капо Марко. Мартина повторила движение за ним.       — Семья Джорджино хотела передать. Они просили, чтобы открыли при вас, Дон, — уверенно сказал капо Марко. Фил откинулся, сложив руки на груди, как часто делал Дон де Сантис, он расстроился, что отец не приходил, и смотрел на торт.       Мартина вспомнила, что оставила ложку на улице, и то, насколько лимонный крем там вкусный. Она облизнулась. На обед женщины приготовили любимую пасту Дона де Сантис, карбонара, но Мартина все еще хотела сладкое.       — Ну, раз семья Джорджино, — отец немного подумал и перевел взгляд на крестника. — Надо их уважить. Я слышал, там девочки-близняшки, твои ровесницы. Сейчас они выглядят, как кукурузины, понимаю, но они вырастут, и ты всё поймешь. А для этого нужно уважить их семью. Открой сейчас.       — А папа? — Фил посмотрел на мать, стоящую за его спиной. Дженна гладила резную спинку стола. У нее были такие же худые пальцы, как и тело, и Мартина не могла не восхищаться, насколько она красивая. На ней было голубое платье, как у моделей в журналах.       Мама говорила, что не одевалась так, не следила за укладкой и не была худой, потому что отец Фила балует свою жену, потому что бог не подарил им много детишек. Мартина посчитала, что бог сделал Дженне большой подарок.       — Ну, семья Джорджино, — Дженна пожала плечами.       Капо Марко принес из коридора большую квадратную коробку. На ней не было подарочной упаковки и ленточек, как на других, только крышка. Он осторожно держал ее двумя руками. Саль помог ему подвинуть торт чуть ближе к середине стола, чтобы поставить коробку.       — Передай семье Джорджино, что я благодарен, — он посмотрел на капо Марко. Тот кивнул. Ангелика переступала с ногу на ногу и гудела, можно ли сделать фотографию сейчас. Папа кивнул.       Фил наполнился энтузиазмом, всё-таки решил открыть подарок. Он посмотрел на крестного, поблагодарил его, перевел взгляд на мать, и с интересом потянулся к коробке. Он привстал на цыпочки, чтобы сразу заглянуть в нее. Но как только он открыл коробку, ее стенки упали, и все, кто был в столовой, могли увидеть содержимое. Фил замер, а Мартина почувствовала ладонь отца на своих глазах.       Дженна высоко закричала, кто-то упал в обморок. Кого-то вырвало. Из столовой мальчишки повалили на улицу. Отец недостаточно свел пальцы, и Мартина видела подарок через промежутки его пальцев.       Голова его отца лежала на белом блюде. Кровь стекала из шеи, изо рта, а глаза были открыты. На щеке остался синяк. Консильери боролся за свою жизнь.       Мартина услышала звук щелкающего фотоаппарата. Ангелика выглянула из-за аппарата и вскрикнула. Бабушка схватила ее и увела, а отец прижал Мартину к себе. Фил просто смотрел вниз, на лицо своего любимого человека.       Фил разделил свой день рождение с днем смерти своего отца. Мартина больше на него не обижалась.