Собственность семьи де Сантис

      Это не могло длиться вечно. И Мартина, и дедушка знали, что это не могло долго продолжаться. Но с каждым днем, что она просыпалась на твердом диване в гостинной у дедушки, в Принстоне, вера в то, что Мартина сможет остаться здесь, росла. Но теперь, сидя на заднем сиденьи черной машины с сумкой на коленях, Мартина могла только трагически смотреть в окно.       Забрать ее приехали капо Джозеф с дочерью от первого брака, она была на десять лет старше Мартины, и носила уже пятого ребенка. Джозеф вел машину медленно и аккуратно, потому что вез самое ценное. Мартина делала вид, что спала, а на самом деле прощалась с хорошей жизнью.       На дорогу Дейзи, жена дедушки, положила ей свой фирменный омлет и котлеты из курицы, которые Мартина так полюбила. Она передала это беременной Кларе, когда они остановились на заправке, и та с радостью умяла это, как хомяк надув щеки.       Дейзи была хорошей. В семье ее не принимали, а мама называла не иначе, как «эта американская секретарша». Дейзи была на двадцать лет младше дедушке: ему исполнялось семьдесят пять, а ей было пятьдесят пять, они поженились десять лет назад, когда оба внезапно лишились супругов. Бабушка умерла от рака, а муж Дейзи, такой же профессор, каким был дедушка, разбился на машине. Мать страшно возмущалась, что ее родитель выдержал всего год траура перед тем, как жениться на американской секретарше. Но Мартине Дейзи нравилась. Хоть в ней не было и капли итальянской крови.       Два года она жила с дедушкой и Дейзи. Ходить в университет, как студентка, она не могла, но дедушка уволил Дейзи с места своей секретарши, и нанял Мартину. Он сказал нескольким профессорам, что ему нужны конспекты с их занятий, а они не смогли отказать человеку его статуса. Она смогла два года ходить на высшую математику и физику, сидя в уголочке и записывая каждое слово профессоров.       Если отец узнает, что она одна сидела в аудитории, где было больше двадцати одиноких мужчин примерно ее возраста, то он убьет дедушку. Вряд ли сделает это буквально, но полностью прервет связь с отцом своей жены, и те, кому не нравится Дон де Сантис смогут отыграться на обычном университетском профессоре.       — Спит? — спросил капо Джозеф. Его дочь обернулась, а Мартина не успела прикрыть глаза.       — Нет, — она поджала губы. — Папа спрашивает, не хочешь ли ты поесть? Перед тем, как заедем в город, можем остановиться на заправке.              — Нет. Я хочу домой, — Мартина прижала к груди сумку. Дедушка успел положить свой учебник к ней в сумку. И хоть он и выглядел, и весил, как кирпич, это было единственным ценным.       Когда Дейзи из секретарши стала просто домохозяйкой, а Мартина посещала занятия, к ней пытались приставать. Но очень быстро разошелся слух, что ее отец — мексиканский наркобарон, бывший лучший друг Муссолини и главный поставщик лития в Советский Союз, и однокурсники многозначительно отсиживались от нее. А ее дедушка был слишком уважаемым человеком в Принстоне, чтобы более молодые профессора могли сказать ему слово поперек.       Мартина так будет по этому скучать. Она вытерла щеки, понимая, что вот-вот расплачется, но дочь капо Джозефа продолжала на него смотреть.       — Милая, ты в порядке? — спросила она.       — Да. Я просто устала. И соскучилась по дому, — она улыбнулась через силу и посмотрела в окно. Они подъезжали к родной Филадельфии, и голова немного кружилась от воспоминаний. А если бы она вышла за одного из дедушкиных коллег, отец вряд ли бы посмел ее забрать.       — Милая, — протянула дочь капо Джозефа. — Вот. У меня есть кусочек шоколадки. Возьми.       Мартина посмотрела на нее еще раз, и не смогла сдержать слез. Она была хорошенькой, но Мартина даже не могла запомнить ее имени.       — Останови, останови, — она пихнула отца в бок. Джозеф притормозил на обочине, и его дочурка перебралась на заднее сиденье к Мартине.       От нее пахло почти также, как от мамы. Молоком, тестом и сладкими цветами. Она прижала голову Мартины к своей груди, позволяя ей плакать. Она перебирала ее короткие волосы и бормотала, что скоро она будет дома, как будто не понимала настоящую причину слез. Джозеф же открыл окно и закурил, он, кажется, понял.       — Держи шоколадку, — та просунула ей в рот сладкий кусочек. Мартина старалась не всхлипывать, но уже понимала, что лицо опухло. Отец всё поймет, он всегда всё понимал.       Он отпустил Мартину к тестю и его новой жене, потому что любил свою маленькую принцессу и хотел, чтобы у нее было всё самое лучшее. Сальваторе проучился всего один семестр в Пенсильванском, и перевелся в маленький безымянный колледж, чтобы его не отправили на войну. Энзо даже не стал никуда поступать, он всегда был послушным сыном при семье. К сожалению, даже со всеми стараниями отца, от тюрьмы его это не уберегло.       Мартина должна была приехать раньше, около полугода назад, когда Ангелика почти вышла замуж за правую руку отца по имени Фабио Феррери. Они гуляли последние пять лет, но Ангелика не собиралась быть женой простого капо, а потом правая рука отца умер от рака, и он повысил Фабио. За несколько недель до свадьбы выяснилось, что Фабио нарушил омерту, священный обет молчания. Фабио Феррери, андербосс Дона не Сантис, был еще и агентом FBI. Его остатки разбросали по всему штату, изуродовав их до такой степени, чтобы даже по костям не опознали.       А Ангелика, которая уже считала его женой, не отказывала Фабио с близости, а для женщины ничего не могло быть хуже. Мартина знала, что сестру дома не увидит. А она была единственной, кто хоть как-то мог ее понять.       — Не переживай, — повторяла дочь капо Джозефа. — У Дона и крестной всё хорошо. И Энзо осталось только три года!       — Всего три? — Мартина подняла лицо, заинтересовано. — Мне казалось, ему дали восемь. Прошло два. Осталось пять.       — Нет, три. Я уверена. Крестная говорила, что уже начала готовиться. Да, папа? — она озадаченно поджала губы.       — Дали ему восемь, Мартина права. Но его дело ушло на пересмотр, им Фил занимается, и возможно, уже через три года его отпустят, — спокойно говорил Джозеф. Мартина думала, он родился уже старым, потому что за последние пятнадцать лет, что Мартина его помнила, он не изменился: морщины оставались на месте, как и сила великана, ровно столько же седых волос на висках и чистая седина на затылке. Она даже не знала, сколько ему лет, но двух старших сыновей Джозеф уже похоронил.       — Увидимся, наверное, — Мартина пожала плечами. Она открыла сумку и достала розовое зеркальце: подарок Дейзи, и начала вытирать потекшую подводку. Дочь Джозефа тут же протянула ей салфетку. Мартина подумала, что лучше все стереть. Отец не любил косметику, и постоянно ругал за это Ангелику.       — Если хочешь, папа может отвести тебя в тюрьму, да? — сидя рядом и придерживая живот, она осматривала затылок отца. — Или с Филом поедешь, когда он к нему поедет.       — Надо спросить у Дона. Тюрьма — это некрасивое место, — фыркнул Джозеф.       Мартина вытерла лицо, избавляясь от косметики. До переезда к дедушке она ей не пользовалась, но Дейзи подарила ей карандаш для глаз, пудру и две помады: красную и розовую. Дейзи не была такой же утонченной и женственной, как Дженна Маркони из воспоминаний Мартины, но она старалась следить за собой.       Дедушка представлял собой большую фигуру в Принстонском Университете. Он проработал так почти сорок лет, вел шесть разных курсов, связанных с алгеброй, арифметикой, теорией вероятности и философией математики. Им восхищались студенты и уважали профессора, особенно за то, что он сделал себя сам, приехав с Сицилии с ребенком на руках и женой, которая даже писать не умела. Бабушка до самой смерти с трудом выводила карандашом свое имя на бумаге, а по-английски не понимала ни слова.       В квартире дедушка и Дейзи часто собирали таких же светил науки, как он сам, и Мартина с Дейзи бегали между гостинной и кухней с подносами, ловя каждое слово умнейших мужчин в стране. Иногда это происходило до двух-трех часов ночи, а потом Мартине приходилось убираться в гостинной, потому что там же она и спала. Но она была счастлива. Эти люди никогда не держали в руках пистолет и не поднимали ничего тяжелее учебников.       А теперь ей придется вернуться туда, где она выросла. Думая об этом, хотелось снова разрыдаться, но она уже вытерла лицо и убрала зеркало.       — Ты такая красавица, — дочь Джозефа провела ладонью по ровному срезу волос. Мартина отрезала их почти сразу, как уехала из дома. В Принстоне ее считали красавицей, а тут она снова будет слишком худой, слишком плоской, с больным цветом лица, невидимыми бровями. — Ну, посмотри на меня?       — Ты тоже… ничего, — она слегка улыбнулась. Дочь Джозефа чмокнула ее в щеку и взяла ее руку.       — Вот, потрогай, как пинается. Мальчик будет, я уверена, — с гордостью сказала та. Мартина не ощутила, что там внутри надутого пуза, но сделала вежливое выражение лица. Еще до того, как они сели в машину, Джозеф показал с гордостью фотографию, где сидели все двенадцать его внуков, и дочь смутно указала, где были ее дочери. Четыре дочери — почти проклятие. — И у тебя будут.       — Эй! — Джозеф обернулся. — Курица, только об этом говорить и можешь? Отстань ты от девки, дай ей подумать. Скоро уже приедем. Мартина, ты не слушай эту курицу, это пятый ребенок за семь лет. Она уж не помнит, каково не быть с пузом.       — Все нормально, — она была благодарна Джозефу, но не хотела обижать его дочь. — Наверное, отец тоже хочет, чтобы у меня скоро появился муж и детишки.       — Чего не знаю, того не знаю, — выдохнул Джозеф. — Знаю только, что волнуется он за тебя. С тех пор, как Энзо оказался в тюрьме… Да нет, после того, как всё это с Фабио случилось, Дон очень волноваться за нас всех стал. Небезопасно тебе так далеко от семьи. При всем уважении к тестю Дона, конечно.       — Я знаю, — Мартину немного успокоило, что отец не собирался сразу тащить ее под венец с кем-то из капо.       В отличии от других отцов семейств, Дон де Сантис никогда не скрывал от домочадцев природу своего занятия. Саль стал капо в четырнадцать лет, забросил учебу и следовал за отцов хвостиком. А Энзо и того раньше, уже в тринадцать мог выходить с группой солдат на обход улиц, а в пятнадцать во всю наказывал тех, кто покушался на целостность бизнеса семьи. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Дон де Сантис присматривал, за кого выдать дочерей из близкого окружения. Мартина могла лишь молиться, чтобы отец понял ошибку с Фабио Ферерри.       Родной дом встретил ее ярким светом из окон и матерью на пороге. Она сурово стояла, сложив руки на груди. Джозеф помог дочери выбраться из автомобиля и пошел за вещами Мартины к багажнику.       — Ну всё, мне еще детей спать укладывать, — она расцеловала Мартину в обе щеки и удалилась, немного прихрамывая. Отец купил дома на этой улице для всех капо и консильери. Двухэтажные таунхаусы стояли ровным забором, отделяя семью де Сантис от остального мира.       — Спасибо, Джозеф. Что б мы без тебя делали? — поблагодарила мать, когда он поставил последний чемодан на порог. Мартина же оглядывлась, не решаясь подойти к матери.       Здесь ничего не менялось ни когда она была ребенком, ни когда она стала подростком, ни даже сейчас. По вечерам в окнах горел теплый свет, откуда-то доносилась итальянская ругань, но никто не хотел потревожить ночной покой Дона. Около асфальта стояли аккуратные мусорные баки, готовые к ночному вывозу мусора. У Дона был единственный отдельно стоящий дом с собственным участком и садом, поэтому и за клумбами перед домом отвечала мама.       — Ну, иди ко мне, — устало и немного требовательно сказала мама. — Тебе перед ужином еще надо успеть сходить в душ с дороги. И привести себя в порядок.       — Привет, — она помахала неловко и поднялась на ступеньку.       — А что с волосами? — мать придирчиво дернула ее за локон у лица. — Я такого не разрешала. Вот была же коса до пояса, красиво было. А теперь что?       — У Дейзи такая же прическа, — Мартина знала, что достаточно этого слова, чтобы мать перестала думать о чем-либо другом. Она подтолкнула ее к чемодану.       — Не произноси имя этой потаскухи в моем доме! — она развернулась и направилась в дом. — Саль, помоги сестре с чемоданом!       Раньше таскать тяжелое внутри дома было обязанностью Энзо. Мартина не ожидала увидеть, как с лестницы на нее несется брат, которому почти исполнилось тридцать пять, как подросток. Под ним дрожал пол. Саль вырос просто огромным, как скала, почти шесть футов ростом, и в плечах еще три, но на лицо так и остался копией отца.       — Сестренка! — он схватил ее в охапку и закружил над землей. Мартина легко хихикнула, понимая, что он перекрыл ей доступ к кислороду.       — Потом поцелуетесь. Отнеси ей вещи, — фыркнула мать, проходя на кухню. — Сегодня мне помогает с ужином Элисса и Вивиан, но учти, Мартина, с завтрашнего дня и ты тоже.       — О, Вивин захочет познакомиться со своей тетей, — Саль поставил ее за землю и взял чемоданы. — Зря ты волосы отрезала, конечно, Март, тебе так шли длинные.       — Отрастут, — она последовала за братом на второй этаж. В свою детскую спальню. — А ты часто на ужин к маме приходишь?       — Почти каждый день. Элисса ужасно готовит, — Саль поморщился. — Только ей не говори. Да и Люсиано и Вивиан у дедушки и бабушки нравится больше, чем у нас.       — А общих детей у вас пока нет? — поинтересовалась Мартина. — Знаешь, почта такая непостоянно в последнее время. Часто письма теряют. — именно так она оправдывалась тем, что почти не писала домой.       — Нет. Пока нет, — Саль открыл дверь ногой. Мартина ожидала столб пыли в лицо, но видимо, комнату прибрали. На небольшой кровати у окна красовалось розовое белье с цветочками, которое она выбрала, когда ей было семь. — Не буду тебя мучить расспросами, сестренка, да и выглядишь ты не очень. Хочешь, попрошу Элиссу дать тебе какую-нибудь шляпу, пока волосы отрастают?       — Я разберусь. Спасибо, Саль, — она натянуто улыбнулось, захлопывая перед его лицом дверь. Она облокотилась на дверь и медленно сползла по ней. Мартина так отвыкла от семейной прямолинейности. И от этого дома, от этой комнаты.       Эта была ближайшая спальня к родительской. Они переехали в этот дом, когда Мартине был год, и мать часто ходила к ней ночью. На стенах все еще остались корявые рисунки животных с того времени, а с ее шести-восьми лет и увлечения розовым, сохранилось постельное белье, ковер и шторы. Мартина сидела и просто смотрела на комнату, стараясь снова не заплакать.       Время здесь остановилось. В шкафу все еще висели детские платья, в ящике рабочего стола хранились ее детские рисунки, а на полке над ним расположилось несколько учебников и детские книги. Мартина надеялась навсегда остаться для семьи маленькой девочкой, от которой бесполезно что-либо требовать, но с уходом Ангелики, Дону де Сантис потребовалась дочь.

***

      Ожидая, что на ужине будут только члены семьи, Мартина надела ночнушку до середины бедра и накинула сверху свитер, который связала Дейзи, чтобы не замерзнуть. Он был синий с большой буквой «М» сзади. У ее дедушки был такой же с его инициалами.       Но когда она спустилась вниз и увидела Филиппа Маркони, то была готова провалиться под землю со стыда. Он стоял над отцом, расставшимся в кресле, и что-то не очень активно обсуждал, жестикулируя, как подобает настоящему итальянцу, но только одной рукой.       С Филом Мартина никогда близко не общалась, поэтому просто застыла в проходе, думая сбежать. Он всегда был где-то в доме. С тех пор, как его отца убили, а мать исчезла, Дон де Сантис принял крестника в семью наравне с сыновьями. Но Фил был нелюдим и даже не смотрел в ее сторону, поэтому и Мартина не считала нужным одарять его вниманием. Но теперь он вырос, ему должно быть двадцать шесть, и он до ужаса стал похожим на своего отца, каким Мартина его запомнила.       А это лицо забыть невозможно. Эту голову.       Мартина наклонилась, пробуя натянуть подол ночнушки ниже, но тут мимо нее пришел Люсиано, и ткнул в ее колени пальцем.       — А почему у тебя голые ноги? — для пятилетнего мальчика он был крайне туп. Как и его родители.       — Кто? — отец отвлекся от разговора с Филом и перевел на нее взгляд. Он тут же расплылся в улыбке и отодвинулся от стола, скрепя ножками массивного кресла по полу, и встал. — Мартина, fiore, я так рад тебя видеть! Иди ко мне!       — Я думала, тут будут только члены семьи, — она не сводила взгляд с Фила. Еще ни один мужчина не видел ее бедра, хотя у многих были попытки туда пролезть. Она ступила голыми ногами по полу, придвигаясь к отцу. Фил поправил прямоугольные очки и демонстративно поднял подбородок.       Но даже утонув в стыде, Мартина не могла не заметить, что за два года больше всего изменился отец. Он полностью облысел, и сильно похудел, что кожа на лице и руках просто висела, как бывает у английский собак. Цвет лица стал желтым, а один из передних зубов отсутствовал. Мартина попыталась улыбнуться и обнять родителя, и ощутила странный резкий запах, он не был противным, просто очень кислым, как просроченное молоко.       — Какая ж ты красивая а. На мою мать всё больше и больше похожа, — он расцеловал ее в обе щеки. Из семьи Мартина правда больше всего напоминала ее, не черные, но каштановые волосы, прямой маленький носик, низкие скулы и узкие плечи с огромной задницей. Она боялась, что однажды ее также разнесет, и она умрет, подавившись лазаньей, как скончалась бабушка шесть лет назад.       — Я могу переодеться, пока ужин еще не готов, — Мартина прижалась к отцу и не отводила взгляд от Фила. Он отошел от стола, и Мартина поняла, почему он использовал только одну руку. В левой он держал букет из восьми белых роз на длинных стеблях.       Фил немного отряхнул букет, несколько белых лепестков упало на пол, и протянул его Мартине. Она перевела взгляд на отца, который обнимал ее за талию, и потом еще более удивленно уставилась на Фила.       — Добро пожаловать домой, — он слегка улыбнулся и немного покраснел, отводя взгляд в сторону. — Я хотел прийти пораньше и оставить букет у тебя в комнате, но опоздал, и решил не заходить, пока ты не закончишь… А оставлять у двери как-то невежливо, да?       — Да, — подтвердила Мартина, принимая букет. Отец одобрительно хмыкнул.       — Не бери в голову. Просто на шестой улице открылся цветочный, и Фил несколько недель всем подряд цветы таскает. Ничего особенного. Он твоей матери такие розовые большие притащил, — отец направился в столу. Фил обошел Мартину, которая решила прикрыть колени букетом, и взял Дона де Сантис под руку. Только сейчас она увидела, что папе тяжело ходить.       — Гортензии, — добавил Фил. — Мне кажется, у каждой девочки должен быть букет. Я подарил сеньоре Элиссе желтые нарциссы, а для Вивиан заказал маленький букет маргариток.       — Ну… Спасибо, — она уставилась на Люсиано, который поднял с пола лепеток и положил на язык, не смущаясь, что на нем остался чей-то кудрявый волос.       — Садись, Мартина, садись, — когда Фил помог отцу дойти до кресла и придвинул его, папа похлопал по стулу рядом с собой, где во время детства сидела мама. — Сейчас все соберутся, и ты расскажешь, как у старика Альфредо дела. Нам всем очень интересно. И сама как?       — Устала с дороги, — она поправила подол и села. Фил продолжал стоять рядом с отцом.       — Если сеньорину смущает мое присутствие, я могу и дома поужинать, крестный, — Фил посмотрел на Дона де Сантис, а он строго покачал головой.       — Ну, что вы себе тут придумали? Ты мне, как сын, конечно, ты можешь остаться. Мартина просто отвыкла от настоящих сицилийцев, да? — он погладил дочь по плечу, она кивнул.       — Да, папа.       — Ну, вот. В этих твоих университетах не мужчины, а лягушки, которые в своем болоте сидят и сидят. Сидят и сидят, белого света не видят. Да? — продолжал отец. Мартине приходилось энергично кивать. — Ноги отекли после поездки? Прекрасно понимаю, fiore, прекрасно понимаю. У матери твоей такие же проблемы, но она старая уже, а у тебя ноги, как две свежие колбаски.       Пока отец продолжал разглагольствовать, а Фил внимательно его слушал, со второго этажа спустился Саль, взял сидящего на полу сына на колени и подошел к столу. Рядом с отцом сидел Фил, поэтому он, нахмурившись, сел около Мартины.       — А у нее ноги голые, — сообщил Люсино.       — Бабушке не говори, а то этим же веником тетю твою огреет, — Саль одним пальцем подцепил розу из букета, лежавшего на коленях Мартины, и вытащил над столом. Он посмотрел на Фила недобро. — И что это значит, зубрилка?       — Белые гортенции означают невинность, признание, красоту и доброту. Я подумал, что для молодой девушки — это подходит. И у Мартины розовая комната, а белый к этому подходит, — Фил держал руки на коленях, как послушный школьник. Саль толкнул Мартину плечом и хихикнул.       — В университетах все-таки, да? Когда я ходил, поголовно одни очкарики с трясущимися руками, которые женщин только на картинках видели, — он воткнул цветок с толстым стеблем с шипами ей за ухо. Мартина ойкнула, и приложила руку, Саль лишь слегка поцарапал ухо с другой стороны, но крови на пальцах не было.       — Красивая какая у меня дочь, — в какой раз с гордостью произнес отец.       — Мне понравилось гостить у дедушки. Спасибо, что дал мне такую возможность, папа, — она поправила цветок. Его тяжелый бутон постоянно норовил упасть на лицо и приходилось придерживать.       Когда с кухни пришли Элисса и Вивиан с красным следом на щеке, фокус внимания сместился с Мартины, чему она не могла не быть рада. Сальваторе женился на Элиссе Росси три года назад, потому что отец устал платить его шлюхам и не мог терпеть такой позор больше. На свадьбе она была крашенной блондинкой, но такой же приземистой, как настоящая итальянка, но сейчас от белизны в коричневых кудрях не осталось и следа, а тело болезненно изгибалось.       Все видели, что Элисса дала пощечину восмилетней Вивиан, которая едва ли не плакала, но никто ничего не сделал. Отец всегда считал, что у мальчиков свои методы воспитания, и часто снимал с себя ремень, чтобы наказать Саля, Энзо или того же Фила, а у женщин должны быть свои подходы к девочкам. И смешивать это нельзя ни в коем случае.       Элисса, словно и не заметила Мартину, не переставая говорила о том, как ее подруга по парикмахерской сходила с мужем на новый модный спектакль. Еще в первую их встречу Мартина поняла, что Элисса могла говорить о чем-угодно крайне увлекательно, и даже отец, никогда не любивший сплетен и женской болтовни, слушал с интересом, как выпуск новостей.       Мать заметила, что на прикрывает колени, и несильно уколола в бок. На столе появилась большая тарелка с пастой-болоньезе, хлеб, оливковое масло, вино. Саль галантно налил всем женщинам, не давая ни отцу, ни Филу даже прикоснуться к бутылке. Для своего сына он разбавил вино водой, а Вивиан и Элисса пили лимонад, как будто провинились.       — Кто прочитает молитву? — спросила мать, садясь на другом конце стола. Отец недолго подумал, посмотрел на Мартину, а та едва заметно покачала головой. Папа сжалился и попросил Люсиано. Мальчик оттарабанил молитву, дважды запнувшись, но всё равно получил похвальный кивок от деда и поглаживание по голове от отца.       — Мартина, а что ты молчишь? — вдруг Элисса сделала паузу. От обсуждения театральной постановки она плавно перешла на кино, оттуда на то, какое платье она видела на распутной актрисе, и внезапно нить оборвалась. — Нам всем очень интересно, как прошел твой отдых в Принстоне.       — Хорошо, — Мартина не стала акцентировать внимание на слове «отдых». Она только услышала, как Фил слегка ухмыльнулся. Но ее куда больше интересовало, почему отец, который всегда ел с аппетитом, когда готовила мама, теперь лениво ковырял в тарелке.       — Ну, Мона, а можно было без этого? — папа поднял на вилке небольшой кусок фарша.       — Я принесу горох, — мама вытерла уголки губ салфеткой и встала.       — Стал таким привередливым, когда состарился, — негромко сказал ей на ухо Саль. Он наматывал пасту на вилку, и двигал ей между своим ртом и ртом сына, давая то ему, то себе. Вивиан смотрела с завистью на младшего брата и с злобой на мачеху. — Ничего без гороха не ест, а потом жалуется, что…       — Сальваторе! — отец прикрикнул. — Не за столом. И не при женщинах.       — Хорошо, папа, — Саль театрально опустил уголки губ. Мартина хихикнула и продолжила есть. Запах еды смешивался с ароматом роз. Колени немного покалывало от шипов, а та роза, которая была за ухом, едва не шлепнулась в тарелку, поэтому пришлось положить к остальным. Теперь ухо чесалось.       — Ну так что? — не унималась Элисса. — Мартина, рассказывай!       — Да устала она, чего тебе не понятно? — оборвал Саль.       — Так, — отец не повышал голос, но заставил их обоих замолчать. Мама принесла ему горошек из консервированной банки, пересыпав его в небольшую мисочку. Она села обратно, а отец с улыбкой принялся есть его просто вилкой. — Мартина, лучше расскажи, как там старик Альфредо? Как его женушка молодая?       — У него молодая жена? — оживилась Элисса. Мама поморщилась.       — На двадцать лет его младше. Ей уже за пятьдесят, — ответила Мартина. Домашняя еда падала на дно желудка просто комом. Дейзи никогда ничего не готовила без свежих овощей или зелени, поэтому Мартина тоже бы не отказалась от горошка. И она так отвыкла пить вино за любым приемом пищи, что сама почти перестала считать себя итальянкой. — У дедушки все хорошо, на здоровье не жалуется. Полгода назад упал с лестницы, оступился, носил корсет на бедре и теперь даже не хромает. Дейзи, когда перестала быть его секретарем, стала домохозяйкой, ей все нравилось. Не знаю, как она вернется к работе без меня, но…       — Не женское это дело, — когда ее голос затих, заговорила мать. — Не женское абсолютно. Я с самого начала была против. Хорошо, что ты вернулась. А волосы, ничего, отрастут. Элисса даст тебе масло, которое ей помогло отрастить волосы.       — А по-моему, Мартине очень идет, — подал голос Фил. Он почти не пил, в отличии от Саля и отца, но тарелка уже наполовину опустела. — Не всем женщинам подходит, но Мартина красивая.       — Слишком по-американски, — возразила мама.       — Да! — папа внезапно рассмеялся. — Бог меня ненавидит. Он сделал моих сыновей слишком итальянцами, а дочерей — слишком американками. А я всё думал, что мне напоминает.       — Я отращу волосы, — Мартина посмотрела на тарелку. — Я пойду спать сегодня пораньше, хорошо? Так устала с дороги. Ты же знаешь, как Джозеф водит, и музыку еще так громко слушает.       — О, я принесу тебе вазу! — Элисса вытерла рот и вскочила. На ней было пышное зеленое платье по колено, возможно, слишком роскошное для семейного ужина. — Я нашла в антикварном магазине такую вазу. Хрусталь! Я всё думала, куда ее пристроить, я принесу, — она остановилась и посмотрела на Вивиан. — Нет, принесу сама. Ты еще разобьешь. А она дорогая и очень красивая. Идеальная к белым розам!       — Оставь себе, милая, — Дон де Сантис остановил ее движением руки. — Мой сын еще подарит тебе букет. Да?       — Если у мужчины не пустует желудок, то у женщины не пустует ваза, — Саль пожал плечами и посмотрел на Фила. — Где, говоришь, магазин?       — Мы можем зайти завтра, — он кивнул. — Мне подарили четыре билета на постановку, про которую Элисса рассказывала, на завтрашний вечер. Если крестный позволит, мы могли бы вместе сходить. По дороге купишь своей жене и дочери цветы. Или на обратном пути. Если скажешь, что зайдешь ночью, то они будут тебя ждать.       — Конечно, крестный позволит, — отец рассмеялся. — А откуда билеты?       — Так Джозеф и подарил, крестный. А ему, наверное, жена передала.       — А можно я тоже пойду? — Вивиан вытянулась над столом. — Если еще один билет есть? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — она уставилась на отца, поджав губы.       — Театр — это не для маленьких, — Дон де Сантис перевел взгляд на Мартину. — А, может, ты сходишь? Посмотришь, как изменился город за те пару лет, что тебя не было? Театр теперь в наших землях, абсолютно безопасно.       Мартина посмотрела на Фила, на застывшую в дверях Элиссу, а потом на брата. Он измазался в томатном соусе сам, а лицо сынишки было таким, как будто он искупался в этой тарелке. Мартина согласилась, поднимая букет к груди.

***

      Было приятно достать из чемодана платье и сразу его надеть. Мать забрала большую часть одежды, сказав, что она слишком распутная и отец будет злиться, если Мартина «снова» будет расхаживать, как американская шлюха. Красную помаду удалось спрятать в сумке, и сейчас Мартина сидела перед зеркалом, старательно нанося ее.       Она почти не пользовалась подарками Дейзи, но теперь хотела из принципа. В Принстоне она наслушалась, насколько она симпатичная «для итальянки», разумеется. Нечасто кто-то осмеливался произнести это в лицо, думая, что католики тут же потащат мужчину под венец, но через тонкие стены Мартина слышала, как мужчины обсуждают ее в гостинной дедушки. Дедушка исповедовал грубый атеизм, за что заработал репутацию коммуниста, но не было человека больше следующего за американской мечтой, чем он.       Если бы Мартина родилась мальчиком, то она смогла бы учиться наравне с остальными, не пряча лицо за тетрадью, и не бегая в туалет через весь студенческий город в квартиру к дедушке, потому что ближе женского не было. Но с другой стороны, она думала, что тогда бы отец никогда не отпустил ее, приняв за очередного наследника. Сальваторе был хорош, но его репутация знатно подпортилась за последние годы, а Энзо, хоть и верен, как пес, не мог совладать с гневом еще с подросткового возраста, и был лишь вопрос времени, когда он окажется в тюрьме.       В дверь постучали.       — Да, кто там? — спросила Мартина, не отрываясь от зеркала. Стук повторился и пришлось ответить громче. Она в третий раз обводила губы маслянной краской, чтобы контур получился ровным, а рядом уже лежала гора использованных салфеток. По другую сторону она положила букет белых роз.       — Это я, можно? — на пороге стояла маленькая Вивиан. Мартина узнала на ней детское платье Ангелики, темно-голубое с бантиками на подоле. Девочка удивительно походила на нее: даже тот же орлиный нос и волевая линия подбородка проглядывались даже у восьмилетки. Мартина скучала по сестре.       — Что такое? — она закончила с помадой и свела губы, проверяя, не смажется ли она об зубы.       — Ты такая красивая… — призналась Вивиан, закрывая за собой дверь. Мартина встала, поправив юбку. Мать почти одобрила это платье, но она не знала, насколько возмутительно оно сидит в груди. Белое платье в горошек ей подарила Дейзи на последний день рождения, у него была пышная юбка и плотный корсет сверху с открытыми плечами. Она сама его шила, потому что на маленькую грудь Мартины в магазинах ничего не было.       — Спасибо, — она улыбнулась. — Ты тоже красивая.       — Нет. Ты красивая, — повторила Вивиан, как молитву. Она подошла ближе и посмотрела на разложенную косметику около зеркала. — Я тоже хочу такую прическу, но Элисса и папа запрещают. У моей мамы такие же волосы.       — А где твоя мама? — произнесла Мартина раньше, чем успела подумать.       Сальваторе де Сантис с тринадцати лет был известен тем, что посещал места, которые его отец организовывал для пользования шлюхами. Неправильными женщинами, на которых никто не женится. А так они могут заработать деньги, готовил папа, и у нас их никто не обижает. Мартина, как правильная женщина, даже близко не подходила к таким местам, но знала, что брат никогда не отказывал себе в удовольствии, как из мальчика стал мужчиной. И у этого не могло не быть последствий. Мартина смутно помнила, что когда ей было одиннадцать, а ему двадцать пять, он заразился чем-то серьезным и чуть не умер, а через год на свет родилась Вивиан. Дон де Сантис не мог позволить, чтобы его внуки, даже если их матери «неправильные женщины» росли на улице, поэтому нашел для них уголок в доме. Но когда родился Люсиано, у отца кончилось терпение.       — Не знаю, — она пожала плечами и смутилась. — Я просто хотела посмотреть на тебя перед тем, как ты уйдешь.       — Для тебя я могу надеть это платье и завтра днем. И пороемся в вещах, от меня и Ангелики должно много остаться, что тебе может понравится, — Мартина посмотрела на часы. Она уже немного опаздывала, но еще не настолько, чтобы сюда ворвалась матушка с грязной тряпкой и упреком, что она заставляет мужчин ждать.       — Хорошо, — Вивиан знатно повеселела, но все еще смущенно пялилась на ее туфли. — Я кое-что слышала про тебя… Кажется, дедушка будет не рад, если я тебе скажу, но я не хочу, чтобы ты уходила.       — Что такое? — Мартина присела на корточки, смотря теперь на Вивиан снизу вверх. То, что она сначала приняла за смущение, было хитрой мордочкой юного вымогателя. Вивиан еще неумело кокетничала, собираясь обменять ценную информацию на что-то полезное. Мартина хмыкнула. — Что такого сказал дедушка про меня? Вивиан, если ты считаешь это важным, ты должна сказать.       — Я скажу, но… — она облизнулась и посмотрела на губы Мартины. — Накрась меня.       — Зачем тебе? — Мартина встала и посмотрела на часы. — Ты еще маленькая, чтобы краситься. Да и твоя бабушка считает, что и я слишком маленькая для этого.       — Я хочу быть красивой, как ты, — заявила Вивиан. — А еще постриги меня. Такую же прическу хочу.       — Не наглей, — Мартина взяла карандаш для глаз. Вивиан кивнула и прикрыла глаза. Пухлым пальчиком она провела по линии густых ресниц. Мартина провела самым кончиком карандаша, почти не оставляя след. — Ну что?       — Еще щеки и губы! — потребовала Вивиан. Мартина открыла розовую помаду и нанесла немного на палец. На коже Вивиан почти ничего не отпечаталось, но он выглядела довольной.       — Теперь? — она убрала косметику и отряхнула руки.       — Я слышала, как дедушка и дядя Филипп обсуждали, что тебе пора замуж. Они сказали, что Клаудио Бонелли тебе подойдет. Дядя Филипп сказал, что он старый и злой, но дедушка сказал, что ты тоже злая, и эта сделка ему нравится, — Вивиан хитро прищурилась и выбежала из комнаты, оставляя за собой только запах разочарования.       Если семья де Сантис занималась борделями, оружием и рэкетом нескольких больших районов Филадельфии, то семья Бонелли крышевала азартные игры и наркотики по всему штату и ближайшим. Семья Бонелли гордилась пятью сыновьями, и Мартина не помнила, кто из них Клаудио, но в любом случае её от них тошнило. Во время войны с кланом Джорджино, которая продлилась три года, семья Бонелли была с ними заодно, и благодаря ее солдатам удалось ликвидировать тех, кто покончил с Маркони-старшим. Дон де Сантис однажды должен был их отблагодарить.       Мартина застегнула мамины сережки с белыми бриллиантами, не переставая думать. Если отец обсуждал с Филом настолько важную часть семейной жизни, до, должно быть, он перерос должность капо Восточного Района. Он не мог стать его правой рукой, после событий с Фабио Ферерри, папа бы не стал доверять эту должность кому-то, кроме членов семьи. А значит, теперь Фил Маркони — консильери.       — Вот же… — Мартина была готова выругаться, спускаясь по лестнице. Через окно в прихожей она увидела, как Фил и Саль курят, стоя рядом.       Она знала, что однажды ей придется стать куском мяса, но не думала, что отец использует ее, как разменную монету для клана Бонелли. Как в средневековье!       Саль увидел ее через окно, когда повернулся, чтобы потушить сигарету в пепельницу, стоявшую на подоконнике. Он по-доброму улыбнулся и подошел к двери, чтобы открыть для нее. Мартина натянула вежливое выражение лица, но ощущала, как ее подташнивает. За день она только пообедала салатом с курицей, хотя мать пыталась впихнуть в нее пасту, и сейчас курица требовала наружу.       — Добрый вечер, красавица, — Саль в дорогом фраке был неотразим. От отца ему достались только проплешины на затылке и обворожительная улыбка, но Мартина видела в нем сходство с дедушкой, с которым прожила два года.       Дедушка никогда бы не отдал ее чужому мужчине, как корову на привязи.       — Добрый вечер, — Фил же был в обычном костюме с коричневым пиджаком и рубашкой в голубую полосочку. На ужине вчера он был одет точно также, только пиджак снял и рукава закатал. Очки съехали на кончик носа, пока он курил. Мартина не могла плюнуть в лицо отцу, но захотела сделать это с ним.       — Мартина, какое платье! — Элисса стояла у капота машины. Она строго уложила волосы и облачилась в небесно-голубую ткань, и хоть фасон и был похож, на ней блестели атласные перчатки до середины предплечья и шаль из белого меха. Именно ее она сняла с плеч и накила на Мартину, пока та не успела даже слова сказать. — Но ты же замерзнешь!       — А ты? — Мартина приласкала рукой нежный мех и вытянула шею, чтобы не перенести на него пудру с лица. Сама Элисса тоже накрасилась, но она уделила больше времени глазам, украсив веки голубыми тенями в тон платью.       — Если я замерзну, муж даст мне пиджак. Да, муж? — вовсе не кокетливо, а скорее со злобным намеком сказала Элисса, смотря на Сальваторе.       — Да. Муж даст пиджак, если замерзнешь, — фыркнул он. — Фил, заканчивай и поехали. Без нас не начнут, но так задерживаться, это свинство.       — После выступления мы решили поехать в ресторан на Седьмой улице. Ты не против, fiore? — спросил у Мартины Фил. Она рефлекторно занесла руку для пощечины, но ее остановил смех Сальваторе. Он прошел к машине и открыл дверь для жены, которая что-то негромко сказала ему по-итальянски. Фил беззлобно продолжил: — Мы с Салем не успели поужинать. Я слышал, для женщин там есть неплохие коктейли.       — И чем же вы были так заняты? — Мартина поправила накидку на плечах, и с помощью руки брата села на заднее сиденье. Фил мгновенно оказался за рулем, а Саль сел на переднее рядом с ним. Элисса закинула ногу на ногу и придвинулась к Мартине. Фил посмотрел на Саля, молча интересуясь, можно ли ей рассказать.       Интересоваться мнением хозяина — хорошее качество для консильери, подметила Мартина.       — Работали в порту. Пришла новая партия одежды, нужно было проверить на брак, — ответил Сальваторе.       — С Сицилии, из Неаполя или из Милана? — Элисса вскинула подбородок, пытаясь встретиться с мужчинами взглядом в зеркале заднего вида. Фил плавно двинулся, выезжая из района.       — Часть с Сицилии. Туфли из Флоренции, — пояснил Фил, пока Саль молча хлопал ртом, решая, что ответить.       У каждой семьи должен был быть легальный способ дохода, вроде импорта оливкового масла, казино в Лас-Вегасе или, как в случае семьи де Сантис, сеть небольших магазинов женской одежды. Там было легко находить юных симпатичных, но бедных американок, готовых раздвинуть ноги за французскую тряпку, и это упрощало вербовку для настоящего бизнеса. Мартина знала, что Ангелика недолго этим занималась, пока не была выписана из семьи.       Но ответ, очевидно, не устроил Элиссу, она покраснела и недовольно свела руки на груди.       — Так на какую пьесу мы едем? — решила спросить у нее Мартина. Голова и так раскалывалась от событий нескольких дней, не хотелось еще слушать ругань родственников.       — А, точно. Сейчас, — она потянулась к маленькой сумке и достала скомканную брошюру. — «Кукольный дом», какого-то немца или датчанина, я не разбираюсь. У меня две подругу сходили, очень хвалили постановку. Что-то современное, модное.       — А кто же посоветовал? — Мартина перелистывала смятые листы, увлекая Элиссу в новый разговор. Она поняла, почему даже отец терпел ее болтовню. Голос Элиссы был невероятно приятный, чарующий, и она расставляла акценты в предложениях, как диктор по радио. В отличии от итальянских женщин, которые заговаривались и бросали слова на половине, чтобы поскорее перейти к следующим, у Элиссы акцент не прорезался, и она никуда не торопилась.       — Бога ради, ты можешь помолчать хотя бы минуту? Мы почти приехали, — вдруг внезапно перебил Саль. Мартина слушала вполуха и подкидывала новые вопросы, чтобы Элисса не переставала говорить, а Фил, на спину которого Мартина иногда бросала злые взгляды, не проронил ни слова.       — Постановка длится почти три часа. В это время и помолчу, — заявила Элисса. — Водил бы меня в театр почаще, я б почаще молчала.       — Я посажу тебя в кинотеатре на несколько суток в следующий раз, — Саль уже растерял всякую галантность. Он ослабил галстук и периодически тянулся к фляжке, спрятанной во внутреннем кармане фрака.       — Проблемы на работе, брат? — Мартина вздохнула и откинулась на спинке. Они почти подъехали к театру, а в центре все горело и светилось жизнью.       Филадельфия была таким большим городом по сравнению с Принстоном, тут была своя элита и светские мероприятия. Дона де Сантис звали туда часто, как владельца сети магазинов с моделями из Европы, и он редко отказывался. Чаще всего он тащил туда мать, как будто чтобы унизить, что она не столь красива, как светские львицы. Но пару раз на подобных вечерах побывала Ангелика и с горящими глазами пересказывала всё сестре.       Отец говорил, что женщины, которые туда ходят, неправильные и распутные, раз им нравится торговать собой, красоваться перед мужчинами. Но Мартина иногда думала, что роль дорогой проститутки может быть приятнее, чем матери большого семейства, где надо за всем следить. Элисса была частью этого мира, и так погасла за несколько лет в ином.       — Нет, не бери в голову, сестренка, — Саль поджал губы. — Я вё думаю об Энзо, понимаешь? Он бы так хотел тебя увидеть, я уверен. Он даже писал мне, спрашивал про тебя. Я спрашивал у отца, но ты вряд ли сможешь посетить его в тюрьме. Это небезопастно.       — Виттория тоже хотела бы встретиться с Мартиной, но она тоже не может, — вдруг сказал Фил грубо.       — Виттория уже ни с кем не встретиться, — Саль цокнул языком и похлопал Фила, который осторожно парковался, по плечу, из-за чего его рука дернулась, и машина едва не врезалась в другую. — Но ты ж сделаешь так, что Мартина скоро увидит Энзо, да? Как и мы все?       — Сделаю всё возможное, — сурово пробурчал Фил.

      ***

      Постановка была не отвратительна. Мартина никогда не любила людные собрания, но когда все замолчали, она наконец-то смогла подумать. Она восседала на балконе между братом и его женой, а рядом с ним сидел Фил, который иногда что-то шептал Салю, от чего на его губах появлялась улыбка. Мартина пыталась подслушивать, но не получилось. Фил Маркони никогда не казался более омерзительным, чем сейчас.       У Вивиан не было причин лгать. Да и она слишком маленькая, чтобы придумать насколько здравую ложь. Малышка хорошо переняла повадки семьи де Сантис, и хоть не носила фамилию Сальваторе, точно была его дочерью.       И у Мартины не оставалось выбора. Можно было сказать отцу, что один из строгих ботаников в Принстоне украл ее сердце и дественную плеву, и может быть, отец сжалиться. А может быть, того, кого она назовет своим любовником, найдут по частям в лесах штата Нью-Йорк, а когда слух дойдет до семьи Бонелли, будет только хуже. В лучшем случае ее ждет то же, что произошло с Ангеликой, а в противном — она останется у семьи Бонелли на правах, хуже, чем у животного. Она никак не могла вспомнить, кто такой Клаудио. С семьей Бонелли они встречались изредка, когда она была ребенком, но уже тогда ей не разрешали играть с мальчишками. Да она особого никогда не горела желанием.       Она вдруг вспомнила, как на дне рождения Фила Маркони Энзо запустил в нее шариком с водой. Было больно и обидно, а они смеялись. И этот ублюдок тоже.       — Как тебе постановка? — спросила Мартина у Элиссы. Та неотрывно следила за сценой, комкая в руках снятые перчатки.       — Надеюсь, Нора уйдет от этого мужика. Он просто отвратителен, — поделилась Элисса.       Когда объявили антракт, Саль молча встал с места и направился из зала, пока неповоротливая толпа собиралась.       — Что это с ним? — спросила Мартина.       — Выпил слишком много перед спектаклем, — Фил тоже встал, поправив очки. — Как вам, дамы?       — Любопытно, — отстраненно сказала Мартина. Ей до одури хотелось курить, поэтому она тоже не собиралась задерживаться в зале.       Первую сигарету ей принесла Ангелика, когда Мартине было двенадцать. Они украли по одной у тогдашнего консильери Дона де Сантис, но не смогли сделать больше одной затяжки. А в Пристоне нельзя было не курить. Дедушка ничего против не имел, а Дейзи, хоть и называла это «феминистической замашкой», тоже не отказывалась от сигареты или даже дорогой сигары. Мартина знала, что проложить дома это будет сложнее, но к концу второго дня без сигареты, хотелось обсосать пальцы, надеясь, что под ногтями остался пепел.       — Я хочу подышать, — уверенно произнесла Мартина, когда они втроем выбрались из зала. — Там слишком душно. И я отвыкла от театра.       — Я тоже не отказалась бы, — Элисса взяла ее под руку. — Фил, не принесешь нам по бокалу шампанского? Или газировки. Чего-нибудь с пузырьками. Ты понял?       — Да. Я принесу, — он слегка наклонил голову, глядя в глаза Мартине. Она фыркнула и развернулась на каблуках.       На балконе люди сбивались в небольшие группки, обсуждали постановку и курили. В основном к сигаретам тянулись мужчины, но Мартина увидела двух длинноногих евреек с мундштуками. Она подошла к ним поближе, но Элисса демонстративно отошла в угол.       — Ненавижу этот дым, — она поморщилась. — Я не пускаю мужа в спальню, пока он не вымоет язык с мылом от этой дряни, — Элисса говорила демонстративно громко, чтобы окружающие слышали и избегали ее. Мартина затянула полные легкие ночного воздуха Филадельфии, смешанного с дымом и поправила белую накидку на плечах. От них с Элиссой отошли люди, от чего Мартина чуть не взвыла.       — Ты сказала, что хочешь, чтобы героиня ушла от мужа. Папа бы не одобрил такие мысли, — хмыкнула Мартина, опираясь локтями на мраморное ограждение балкона. Она ожидала, что Элисса разразиться очередной тирадой своим сладким голосом, но она только кивнула и молча смотрела на проход.       Очень скоро в нем появился Фил, держа в руках два тонких бокала с игристым. Элисса вытянулась, как струна, становясь почти одного роста с ним. Мартина выдохнула и вернулась к своей «слишком мужественной», как ее называла мама, позе и осматривала город. Ветер всё-таки доносил до нее дым и становилось легче.       — Твое любимое, — беззлобно сказал Фил. — Я не знал, какое пьет Мартина, поэтому взял такое же.       — Скажи мне правду, Филипп, — вдруг взвизгнула она. Она положила перчатки на перила рядом с Мартиной и сложила руки на груди. По ее оливковой коже прошлись мурашки. Мартина развернулась, смотря на них.       — Это твое любимое шампанское. Французское, — повторил Фил, кося по дурачка. Получалось плохо. Он посмотрел на Мартину и протянул ей второй бокал. Она приняла, но сразу пить не стала.       — Скажи мне правду! — она прикрикнула. — Где он?       — В туалете. Мужском. Наверное, — Фил забавно округлил глаза. Он прижал бокал к груди, чтобы не расплескать.       — Тогда я пойду и подожду его у двери, — Элисса собиралась пройти мимо, но Фил загородил проход. Элисса сделала еще шаг в сторону, он повторил.       — Эли, не придумывай. Он скоро придет, ничего не случится. Пей шампанское. Или у меня есть что покрепче, — он говорил мягко, но настойчиво. Другие смотрели на них. Мартина хмыкнула и попробовала шампанское, которое оказалось очень кислым. — В буфете уже очередь, но можем достать тебе что-нибудь сладкое.       — Филипп Маркони, ты скажешь мне правду, или я пойду и застану его на ней! — Элисса снова попыталась пройти, а ему пришлось физически ее остановить. Элисса обидчиво топнула каблуком, а Мартина ощутила, как по спине бегут мурашки. — Он там, он с ней, да?! Не лги мне, Филипп! Скажи мне правду! Он развлекается с этой шлюхой, пока я жду его здесь, да?! Снова!       — Элисса-а-а-а, — одной рукой Фил держал тонкий бокал, а другой легко собрал тонкие женские запястья и шагнул к краю, прижимая юбку к перилам. Мартина хотела ей помочь, но Фил отпустил ее и сделал шаг назад. Он заговорил злобным шепотом на итальянском. — Да, он с ней. И что ты сделаешь? Побежишь туда, будешь кричать, орать, портить всем вечер? Что ты сделаешь, Элисса?       Лицо Элиссы побагровело. Она с силой дала Филу пощечину на глазах у всех этих людей. Многие поспешили покинуть балкон, как только начался конфликт, но большинство хотели понаблюдать за информацией для новых сплетен. Ни один мускул на лице Фила не дрогнул, а вдруг выражал скорее жалость. Даже шампанское в бокале не пролилось.       — Успокоилась? — он перешел уже на английский.       — Да, — она отвела взгляд. — Пусти.       — Ты не пойдешь к ним. Сейчас ты будешь на него орать, расцарапаешь ей лицо, а потом мы всё равно поедем в ресторан, а вы вернетесь домой, — он расправил плечи. Мартина думала, что он ее ударит, но пальцы на свободной руке Фила даже не дрогнули, продолжали просто висеть.       — Я знаю, — она подняла лицо, чтобы не расплакаться и прошла. — Да в туалет я. В туалет. Женский. Наверное.       — Мне пойти с тобой? — подала голос Мартина. Она спросила довольно громко, но Элисса ничего не ответила, убежав. Каблуки цокали по мраморному полу, а Фил только тяжело вздохнул и выпил половину бокала шампанского.       Фил встал рядом с ней, оперевшись локтями о перила. Он осторожно поставил бокал и достал из внутреннего кармана портсигар. Как только он его открыл, доставая сигарету, Мартина едва сдержалась, чтобы не взять без спроса парочку для себя, но понимала, что не могла.       — С кем он? — она решила встать рядом. Фил зажал сигарету между губ, но не поджигал.       — Мэри Джейн Освальд. Главная актриса, — Фил убрал портсигар и хлопал по карманам в поисках зажигалки. — А еще она жена капо Джозефа Россини. Так что постарайся об этом не распространяться.       — Что? — Мартина икнула от удивления. — Какая из актрис?       — Главная, — отстраненно сказал Фил. — Играет Нору в этой постановке. Она блондинка, а на сцене сейчас в парике была. Она спит с Сальваторе уже где-то пару месяцев. Сальваторе заприметил ее на каком-то семейном ужине. А как она откажет?       — Капо Джозеф знает? — когда он закурил, а ветер принес дым в лицо Мартине, стало легче. Она еще выпила и поежилась.       — Да. А как он откажет? — Фил глубоко затянулся и стряхнул пепел с балкона на землю. — Ей двадцать четыре, ему скоро семьдесят. Она у него пятая жена. Разумеется, со стариком Джозефом она исключительно по любви, и его сердце разрывается, зная, что она раздвигает ноги перед наследником Дона де Сантис.       — Разумеется, — Мартина хмыкнула. — А Элисса…       — Не переживай. Ей нужен только повод, чтобы убежать в туалет, достать из кольца щепотку кокаина и втянуть носом, — он демонстративно провел костяшкой указательного пальца по ноздрям. — Хочет, чтобы он был злодеем. Саль не против, если Элисса заткнется. А нам будет проще, на ужине у него будут пустые яйца, а у нее — голова. Меня устраивает.       — Ты козел, — от души сказала Мартина. Фил равнодушно пожал плечами.       — А еще мы можем поговорить наедине, — он увидел, что она допила шампанское и подвинул свой бокал. — Вкусное?       — Не особо, — призналась она и строго взглянула на него, становясь боком. — О чем мне с тобой говорить?       — Крестный хочет выдать тебя замуж за Клаудио Бонелли.       За этим последовала тишина. Если в словах Вивиан Мартина еще сомневалась, потому что девочка могла не так услышать, не так понять, то Филипп Маркони, как консильери, не мог не разбиратся.       — А ты и рад, — хмыкнула Мартина. — Господин Консильери.       — Нет, вовсе нет, — вдруг легко произнес Фил. Он достал еще одну сигарету и протянул ей. — Я вижу, что тебе хочется. Возьми. Я не скажу крестному.       — Какой благородный у нас Филипп Маркони, — как бы ей не хотелось плюнуть ему в лицо, Мартина не могла отказаться от сигареты. Как только он ее поджег, она расслабленно выдохнула. Если мать учует запах, она скажет, что это Фил курил, а она рядом стояла. — Папа правильно выбрал тебя консильери. Ты галантный социопат.       — Спасибо. Полагаю, — он улыбнулся, но всего на секунду. Он допил шампанское и отставил оба бокала в сторону. — Но я хотел поговорить с тобой об этом. Я не хочу, чтобы ты выходила замуж за Клаудио Бонелли. Я не доверяю их семье. Они бросят твоего отца, как только он даст слабину. А это вполне возможно.       — Чем папа болеет? — перебила Мартина. — Не строй из себя идиота. Я знаю своего отца. С ним что-то не так. Он умирает?       Фил тяжело кивнул. Мартина ощутила, как резко заслезились глаза и сглотнула ком в горле, прикасаясь к успокаивающей сигарете.       — У него рак желудка. Метастазы уже в крови, — Фил тоже глубоко затянулся. — Мне очень жаль. Но ты же не думала, что крестный просто так нарушил твою жизни и призвал домой. Он хочет уйти плавно, чтобы его дети остались в безопасности и ни в чем не нуждались. Особенно его любимый…       — Ребенок? — Мартина усмехнулся. Что она папина принцесса, знали все.       — Бизнес, — Фил покачал головой. — Он не уверен, что Сальваторе не сможет удержать бизнес. Он… Зависим от одного из его компонентов. От красивых девчонок с длинными ногами. А это значит, что он не сможет быть рациональным.       — Ну да. Энзо в тюрьме, а Ангелика… вообще женщина, — Мартина выдохнула. Она курила быстро, мысли неслись так быстро, что только голос Фила оставлял ее в реальности.       — В тюрьме — это полбеды. Он агрессивен, злопамятен и не умеет держать себя в руках. Поэтому он, собственно, там и оказался. Это плохие качества для бизнесмена, — Фил придвинулся ближе. — Крестный хочет союза с семей Бонелли, но мне кажется, это ужасная идея.       — Ужасная идея, — отстраненно сказала Мартина.       — Поэтому я предлагаю другую, — Фил осторожно взял ее за руку. Мартина развернулась, сдерживая слезы в глазах. Он кинул свой окурок с балкона и накрыл ее ладонь обеими руками. — Ты выйдешь за меня?       Мартина не сдержала нервный смешок.       — Что?       — Если ты выйдешь за меня, я стану частью семьи. Полноценной. Какой хотел стать Фабио, но он не мог сидеть всего на одном стуле, — Фил не смотрел ей в глаза, но и смех его не смутил. — Я обещаю тебе, что я ничего от тебя требовать не буду, Мартина.       — Ты смеешься надо мной? — она начала нервно хихикать, как школьница. Сигарета сама выпала из пальцев, улетев следом за первой.       — Нет. Это предложение, которое выгодно нам обоим. Я получу полное расположение твоего отца и какой-никакой свадебный подарок. А ты… не будешь женщиной семьи Бонелли. Могу сказать, что Клаудио ростом выше, чем Сальваторе, и он один из десяти детей…       — Я слышала, он четверо сыновей, — перебила Мартина. Она мяла губы и то пыталась вырвать ладонь из хватки Фила, то наоборот, прижаться.       — И шестеро дочерей. Десять детей за пятнадцать лет, представляешь?       — Мою вагину разорвет, — скудно сказала Мартина. Это вызвало у Фила смешок. Он кивнул. Она отчаянно повторила. — Мою вагину разорвет. Как яйцо, когда птенец вылупляется.       — Да. А еще женщин семьи Бонелли обычно не выпускают из дома. Сомневаюсь, что тебе это понравится, — второй рукой он провел по краю ее волос, который почти касался плеч. — И мне, действительно, нравится твоя прическа.       — Да, — Мартина всё-таки отстранилась. — И чтобы этого не случилось, мне нужно выйти за тебя? За тебя, Филипп Маркони?       — Я обещаю, что мы будем спать в разных комнатах, и даже не видеться, если ты не захочешь, — уверенно сказал Фил. — Раз в неделю приходит уборщица, тебе не нужно будет даже пыль протирать. Ем я чаще всего на работе или дома у крестного, готовь лишь для себя. В уют и прочую ерунду я не верю. Ты сможешь заниматься, чем захочешь, и посвящать всё время себе. Только не изменяй мне публично, но я думаю, мы договоримся.       — Где подтверждение того, что ты сейчас не лжешь мне?       — Слово консильери. Слово сицилийца, — она впервые встретилась с ним взглядом.       Мартина ему поверила.       — Хорошо. Но это не всё, что мне надо, — она развернулась, опершись бедром о перила. — Раз в три недели я хочу ездить к дедушке в Принстон.       — Нет.       — Раз в четыре недели.       — Раз в четыре недели. И я буду сам тебя отвозить и забирать.       — Договорились, — Мартина выдохнула. — А отец разрешит тебе жениться на мне, учитывая, что мы почти не знакомы?       — Если ты попросишь, он не откажет. Ради твоего счастья, если он в него поверит, он нарушит свои планы.       — Снова слово консильери? — и когда Фил кивнул, вставая рядом, Мартина ухмыльнулась уголком губ. — Удобно.       — И на протяжении двух лет, что ты жила в Принстоне, раз в месяц я брал отгул. Ездил отдохнуть от вашей семейки. Я скажу, что на самом деле ездил к тебе, — он несильно толкнул ее бедром. Мартина ответила так же. — И это уже не интрижка, а долгий многолетний роман. Крестный романтик.       — Мне ли не знать, — она прикрыла глаза. — Я позвоню дедушке, чтобы он тебя прикрыл.       — Так ты согласна, fiore? — Фил встал перед ней.       — Да. Сделай меня своей женой, если сможешь, Филипп Маркони.