Ручной

Их первую встречу, пусть та и состоялась многие тысячи лет назад, Джон помнил до того отчётливо и ясно, что можно было подумать, будто бы она произошла вчера. Помнил — как сражался за стаю, от которой ныне не осталось даже намёка; как шёл в один бой за другим, воюя с жестокими соседями, пришедшими на их земли, чтобы их изгнать; как на него напали сразу двое, один отвлёк, а второй нанёс удар, грязный и подлый приём, стоивший ему левого глаза. Помнил — как скалился и рычал, отражая атаки и перегрызая глотки. Помнил — как его повалили на землю, как чужие клыки вспороли ему горло, как в брюхо вонзились когти. Как зажглись торжеством жёлтые глаза соперника. И смерть свою помнил тоже. Джон пробыл в сознании достаточно долго для того, чтобы ощутить её наступление. Его бросили там, посреди побоища, где кровь сделалась морем, а тела его братьев — островами стыда и тоски. Смерть была маревом боли, и отчаянием, и попытками подняться на подгибающиеся лапы, и клокочущим в горле хрипом. Одна Тьма знает, сколько длилась эта бессмысленная мука, которую всё никак не прерывало заветное забвение, долгожданная пустота, о которой каждый побеждённый волк молил бы безразличные небеса. А потом — вместо пустоты — появился он. Джон смотрел, как он обходит его павших братьев, одного за другим, с методичной избирательностью жнеца. Как склоняется над каждым, как проводит рукой по их мордам, закрывая широко распахнутые незрячие глаза. Как прощается с ними. Как, наконец, приближается к нему — избавитель, палач, проводник. Как из кровавого тумана предсмертия постепенно проступают подробности и нюансы. Сотканный из мрака капюшон; белый оскал обнажённого черепа вместо лица; ледяное прикосновение ладони, опустившейся на его, Джона, изувеченную морду в жутковатой пародии на ласку. Скользнувшей ниже. Смахнувшей с шерсти боль и горечь вместе с кровью. — Славная битва, — сказал пришелец, и в его голосе была мертвенная нежность могил. — Готов ли ты её завершить? Джон попытался укусить его — и не смог. Попытался встать — но лапы разъезжались. Попытался взвыть — однако получилось только заскулить, и в неразборчивой какофонии звуков прозвучало отчаянное нет, я не хочу, я не готов, я не стану сдаваться, я сделал слишком мало для того, чтобы уйти вот так. Череп усмехнулся. В провалах пустых глазниц сквозило равнодушие небытия, сама смерть, пришедшая, чтобы забрать его в свои чертоги. Но было в них и что-то ещё, что-то почти живое. Веселье. — Вот как, — прошелестел жнец. — Любопытно. И вдруг — убрал руку, выпрямился, отступил. Замер в нескольких шагах от него, высокий, неподвижный, объятый тьмой. Поманил к себе — за пальцами тянулся шлейф мрака: — Ну же. Не заставляй меня ждать, щенок. Когда Джон пошевелился вновь, то обнаружил, что ему вернули силы, и голос, и ярость. Дали второй шанс. Жнец позвал его вновь, и он пошёл, поначалу припадая на сломанную в пылу сражения лапу, со временем выпрямившуюся, выправившуюся, сросшуюся обратно. Приблизился, неловкий и неуклюжий, слишком огромный для того, чтобы поднырнуть под ладонь. Ткнулся лбом в обтянутое чернотой безвременья плечо, оказавшееся в аккурат на уровне его глаз, и смертоносный бог со смешком погладил его по загривку. Потрепал, как любимого пса. — Хороший мальчик, — похвалил скупо; голос этот — хруст крошащегося льда с редкими вкраплениями скудных солнечных лучей. — Пойдём. Нам пора. Джон оглянулся было на тех, кого звал своими братьями, но жнец покачал головой: — Ты уже ничем не сумеешь им помочь. Они выбрали другой путь. И — смягчившись, после паузы: — Я буду звать тебя Джоном. Идём, Джонни. У нас много дел. Так Джон получил имя. А позже — и новое предназначение. Как оказалось, в мире существовали те, к кому смерть приходила не избавлением, но наказанием за грехи, за которые их некому было покарать, и тогда неутомимому жнецу, провожающему души в последний путь, требовалось подспорье. Союзник в нескончаемой войне с теми, кто жаждал жить и кому жить не следовало. Оружие. Джон стал им. Джон стал для него всем, чего желал его чудовищный бог: преданным псом, льнущим к окутанным мраком коленям; верным стражником, охраняющим врата в обитель мертвецов; послушным зверем, которому достаточно было одного только крошечного жеста вечно ледяной руки, чтобы броситься в атаку, убить, умереть самому, никогда не всерьёз, но каждый раз больно, как впервые. После он узнал, что руки эти умели быть нежными и жестокими, врачующими и наносящими раны, милосердными, как отпущение грехов, и безжалостными, как приговор. Что за следование правилам можно было удостоиться награды, похвалы, заветного прикосновения к шерсти, а за их нарушение — потерять всё. Что за молчаливым весельем наблюдателя пряталась вековая усталость, а за тихим «Джонни» — древний, как сама Тьма, призыв. И что взгляд бездны, наблюдающей за ним из провалов в черепе, едва уловимо теплел, когда Джон ластился, тычась носом в белую ладонь, вылизывая пальцы, смыкая зубы на фалангах. Вероятно, оба они понимали, что он никогда не осмелится укусить по-настоящему — не по долгу жизни, которую ему даровали вместо забвения, но по требованию сердца. Восторженного волчьего сердца, прирученного, жаждущего служить. Рвущегося — к этому безликому черепу, к холодному телу под балахоном, к опутывающей запястья, грудь, бёдра, лодыжки, каждый дюйм нечеловечески тонкой кожи его бога, как живая броня, тьме. Джон хотел быть бронёй — тоже. Прикоснуться, добиться, завладеть. Покрыть, как самку, как суку, как распятую под его весом волчицу. Заполнить собой, пометить своим запахом, своим голодом, своим исступленным желанием, своей готовностью погибать и воскресать ради него снова и снова. Однако жнец волчицей не был, и бывали дни, когда давление чужой мрачной воли — невидимого ошейника, сжимающегося на шее Джона — было так велико, что он не осмеливался приблизиться к хозяину. Но случались и дни совершенно иного толка. В такие моменты его бог был чуточку живее, чем всегда, как если бы вечное посмертие отступало, позволяло ему перевести дух. Словно из забвения рождались воспоминания о давно канувших в Лету временах. И тогда всё вдруг менялось — сдержанная ласка вдоль загривка; мягкая задумчивость взгляда; шелесты и хрусты интонаций. Джон задерживал дыхание, надеясь. Иногда ему везло — и жнец поднимался на ноги, сбрасывал капюшон, скидывал балахон. Тьма сползала по его телу обилием живых змей, струйками проклятой чёрной воды, сбегающей по широким плечам, по узким бёдрам, по белокожим щиколоткам. Поверх голых костей нарастала плоть, проступали очертания лица — такого, каким оно было на заре мира. Резкого и хищного, исполосованного шрамами, выстуженного льдами тысячелетий. Шрамы обнажались и там, где схлынувший мрак обнажал безволосую грудь, подтянутый живот, длинные ноги. Хотел бы Джон знать, кто сделал с ним всё это. Хотел бы Джон отомстить — мстить снова и снова, век за веком, вселенную за вселенной. Но хозяин никогда не рассказывал о своём прошлом и, быть может, даже не помнил его. Вероятно, помнить он и не хотел. Но Джон запоминал старательно — каждую подробность, каждую маленькую деталь, всё, что составляло его бога в обеих его ипостасях. Вглядывался до рези в глазах, задерживал дыхание до жжения в груди, тревожно переминаясь с лапы на лапу в ожидании приказа. В надежде получить его. А получив — беглый взгляд, кивок, дрожь изумительно светлых ресниц в окружении расползающихся по измученному лицу подтёков мрака, — срывался с места, кидался, как в атаку, набрасывался, точно на соперника. Только чтобы повалить — на ледяные каменные плиты, притиснуть собой к полу, пройтись огромным языком по холодной скуле, вылизать тебя всего с ног до головы если бы я только мог но я же могу могу скажи позволь мне сердце бы тебе выжрал рёбра бы выломал только бы поместиться в них съёжиться сделаться крошечным остаться в тебе навсегда но не стану нет не стану всегда буду здесь под ладонью под рукой твоим и для тебя зови меня если понадоблюсь п о з о в и м е н я с е й ч а с. На холку опускалась смертоносная рука, пальцы вплетались в шерсть в уверенной и требовательной ласке. Тогда-то оно и звучало, это хриплое: — Джонни. Трактуемое — в зависимости от контекста — от «держи себя в руках» до «не сдерживайся». Джон хорошо знал, что оно означает в таких ситуациях. Для этого ему даже не нужно было разговаривать — не в общепринятом смысле. Он говорил иначе, другими средствами: ворчанием нетерпеливого зверя, жадным рычанием, умоляющим скулежом. Мазками языка по тонкой коже, исполосованной рубцами; тяжестью и жаром тела, накрывшего чужое; твёрдостью налившегося кровью члена, прижатого к светлому бедру в нелепой щенячьей попытке потереться. Будь у него руки, и он схватил бы ими своего бога, прижал бы к себе, перевернул бы на живот, чтобы повязать, подмяв под огромную волчью тушу. Но рук не было, и жнец переворачивался сам, весь — одни злые и жадные глаза на теряющем человечность лице. Воплощённое отчаяние; воплощённая похоть. Хозяин, ослабивший поводок. Прогибался в спине, льнул, подставлялся. Упоительно белокожий, обманчиво податливый. Всё ещё удерживающий руку на его холке — не физически, но на каком-то ином, приближенном к астральному уровне. Джон вылизывал его напряжённые плечи, линию его спины — от загривка к излому в пояснице, чтобы прогнулся ещё, чтобы приподнял бёдра, принимая ласку и слюну, пока не станет мокрым и распалённым, готовым принять его. Восхитительно отзывчивый, фантастически чувственный — кто бы мог подумать, что бог смерти способен на нечто подобное? Что он будет шипеть и метаться, вздрагивать, мучить, провоцировать — пока не разрешит, не позволит, не даст отмашку? Пока не выдохнет: — Давай, Джонни. Хороший мальчик. Из раза в раз этого оказывалось достаточно для того, чтобы Джон зарычал и набросился, как сорвавшийся с цепи пёс. Чтобы навалился — сверху, всем своим весом, всем жаром, всем нетерпением. Чтобы качнулся, чтобы толкнулся, чтобы вогнал, сразу на полную, до загнанного вопля, отражающегося от стен. Он так дрожал и сжимался под ним, на нём, вокруг него, этот его жнец. Всегда упоительно тесный и горячий там, внутри. Упругие стенки, стискивающие член так сильно, что из груди сам собой вырвется вой, сколько ни удерживай. Ломающийся голос, теряющий свои потусторонние нотки. Если слишком резко двинуться, до влажного звука шлепка, то он закричит, как от боли. Если втиснуться глубже, преодолевая сопротивление тугих мышц, то захрипит. Прежде чем вскинуть бёдра навстречу, требуя и умоляя продолжить. На свете не было ничего всесильнее этих подламывающихся, подгибающихся под двойным весом их тел рук. Его хозяину не требовалась настоящая цепь, чтобы держать выдрессированного пса на привязи; Джон чувствовал её — невидимую удавку, прочную, не порвётся, сколько ни пытайся перегрызть — на своём горле, ощущал её натяжение особенно отчётливо, пока драл его, такого, вздрагивающего и скулящего, пока рычал, хрипел и выл, захлёбываясь удовольствием и вседозволенностью, пока вбивался в него в бешеном исступленном ритме, кроша когтями каменные плиты. И пока вязал — с болью, с руганью, с узлом, — сжимая зубы на хрупком (больше не) человечьем загривке. Совершенно ополоумевший, ошалевший от удовольствия и восторга. Втискиваясь дюйм за дюймом в это измученное, уязвимое, покорное тело. Клыками — в светлой коже, в плоти, в самой его сути, до металлического привкуса крови во рту, полузабытого, пьянящего, сладкого. Он всегда принимал всё до последней капли, его изумительный бог. Член; узел; сперму. Её было так много, что, когда они наконец расцеплялись, и Джон выскальзывал из него, вязкие полупрозрачные подтёки сочились по бёдрам и ногам жнеца так же, как прежде сочилась тьма. Обычно этой картины оказывалось достаточно для того, чтобы лишиться рассудка и взять его вновь, по собственному семени, уже разнеженного и расслабленного, сорвавшего голос. Толкаться, натягивать, драть. Раскладывать на холодном полу посреди абсолютного Ничего, в котором даже время переставало иметь смысл. Рвать, кусать, метить. А после — вылизывать начисто, пока не накроет вновь. Ещё, и опять, и снова. Хозяин был достаточно вынослив для того, чтобы выдерживать его ритм, и достаточно безумен для того, чтобы этим ритмом наслаждаться. Иногда он оглядывался — бешеные и злые глаза на мокром от слёз лице, — и понукал, и требовал ускориться. Джон слетал с катушек; жнец — под ним, на его члене — слетал с них тоже, и эта их синхрония была так же безупречна, как и на поле боя. Ни в том, ни в этом мире не существовало чувства слаще, чем удовлетворение от выполненного приказа. Его приказа, этого белокожего божества, жадного, ненасытного, как сама смерть. И столь же желанного. Быть может, то, что Джон именовал днями — временные промежутки, охватывающие творящееся в стенах обители мёртвых сумасшествие, — на деле длилось столетиями. Он не смог бы сказать наверняка. Так или иначе, из раза в раз это заканчивалось так же неожиданно, как и начиналось. Его бог морщился, как от боли, отталкивал его от себя — хватало одного движения, чтобы Джон отпрянул, — прижимался вылизанной, искусанной, исполосованной его когтями спиной к одной из стен. Порой сразу же заковывался обратно в эту свою броню из мрака, прятался за балахоном, капюшоном, оскалом черепа; а иногда вместо этого сперва подзывал его к себе, теперь уже устало, практически на пределе сил. И, когда Джон приближался, позволял ему пристроить голову у себя на бедре, влажном, пряно пахнущем их удовольствием, смешавшимся в одно. Гладил по шерсти, то и дело задевая пальцами пересёкший левый глаз шрам. Молчал. Улыбался — этой своей призрачной полуулыбкой, — если Джон поднимал голову и принимался вылизывать его ладонь. Никогда не отдёргивал руку. В такие моменты Джону даже начинало казаться, что они уже были знакомы раньше, в какой-то другой, давным-давно оставшейся позади жизни, в которой они друг друга потеряли; что данное ему имя пришло из неё, а если он приложит ещё немного усилий, совсем чуточку, то вспомнит и имя своего бога. Но оно не всплывало в сознании, сколько он ни бился, оставаясь лишь дразнящей рецепторы тенью, отголоском былого. Хозяин оставался безымянным; Джон оставался на привязи. В ожидании новой команды. У него были все основания полагать, что он её себе выдумал, вообразил — эту цепь, которой никогда не существовало в действительности. Что он волен в любую секунду встать и уйти. Порой его бог смотрел на него так, будто знал, о чём он думает, и был готов отпустить. Порой — так, будто ни за что не позволил бы покинуть это мёртвое царство, замуровал бы, запер бы в самой тёмной клетке. А порой не смотрел вовсе. Он весь был из противоречий, бог, в которого Джон верил и которому служил. Это молчаливое совершенство, изувеченное давным-давно стёртым с лица земли миром; эта недружелюбная тьма, лишь изредка позволяющая ему увидеть всё то исступленное, жадное и уязвимое, что пряталось под ней. Джон всегда выбирал остаться. В конце концов, он был совсем уже ручным; его холка нуждалась в весе уверенной ладони. А хозяин, судя по всему, нуждался — в нём. И это крошечное обстоятельство определяло всё.