Тьма и волки

Это не совсем тот способ, каким он думал умрёт. Забавно, да — оригинально. Наташе, наверное, это бы понравилось. Но Клинт предпочёл бы выжить, если уж на то пошло, и щурится на дерево, о которое облокотался, пытаясь решить, сможет ли забраться на него, не отпуская этой, прямо скажем, тревожной раны на животе. В густых тенях рядом мелькнул блеск звериных глаз, и он обращается к волку: «Единственное хорошее в этом — то, что эти ублюдки из Гидры, которые меня подстрелили, не получат удовлетворения от того, что это они стали причиной моей преждевременной смерти. И типа... по крайней мере я сделаю одно последнее хорошее дело для мира — накормлю каких-нибудь животных, которые, похоже, уже давно не получали нормальной еды — перед тем как умру. То есть. Надеюсь, после того как умру. Ох боже, только не ешьте меня живьём, ладно?» Огромный, массивный волк — наверное альфа стаи, которая преследовала его — подходит ближе, и Клинт героически пытается вскарабкаться на самую низкую ветку дерева. Он хватает её как раз в тот момент, когда волк бросается на него, и поднимается наполовину вверх, уже вне досягаемости, когда его рука — скользкая от его же крови — соскальзывает. И он падает. «Чёрт побери», бормочет он, и тут раздаётся свирепый рык, щелчок зубов — и всё темнеет. * Он просыпается. Честно — он этого не ожидал. «Какого чёрта», бормочет он, отшатнувшись от солнечного света, попавшего ему в лицо, и отмахиваясь от того, что его прижало. Его связали — его поймали — блин, Гидра, наверное, схватила его и связала, и сейчас начнётся пытка и — Он успевает открыть глаза как раз в тот момент, когда собирается всерьёз драться, и видит, что его вовсе не связали. Его завернули в одеяло — тяжёлое, сшитое вручную, потёртое покрывало, очевидно много лет любимое, если судить по аккуратным заплатам. Это гораздо уютнее, чем он ожидал. Если честно, он рассчитывал быть мёртвым и съеденным волками. Но это — мансардная спальня с покатым деревянным потолком, с мансардным окном, большая мягкая кровать, заваленная стёгаными одеялами, и запах чего-то готовящегося, доносящийся с основного этажа уютной бревенчатой хижины? Определённо лучше, чем смерть от волков. Он садится, откидывает одеяло ногой и хочет услышать что-нибудь — хоть бы что — но, кажется, его слуховые аппараты не пережили волчью разнюху. И тут Клинт замирает. Да, память у него немного расплывчатая, и он не совсем понимает, как оказался в этой избушке в духе «Златовласки и трёх медведей», да и слух у него фактически отсутствует, даже если бы что-то тут было слышно. Но он почти уверен, что не был здесь достаточно долго, чтобы залечить ту жуткую пулевую рану в животе. И всё же боли он не чувствует. Он дергает футболку — стандартная белая, явно не его, что за хрень — и уставляется на свой чистый, без единого шрама, по-прежнему невероятно мускулистый живот. «Может, я мёртв», — бормочет он и оглядывается внимательнее. Это что, его версия рая? Пиццы явно не хватает. Гораздо правдоподобнее, что это лихорадочный бред, а не ад от беготни от разгневанного батальона агентов Гидры через какой-то чёртов русский лес с пулей в животе и преследованием этими проклятыми волками — Ладно, возможно, и это было всего лишь лихорадочным сном. Если бы у него не было таких живых, ослепляющих воспоминаний о том, как это, блин, больно было, он бы подумал, что это просто кошмар. Клинт осторожно спускается по деревянным ступеням с антресоли в остальную часть крошечной избушки: там маленькая гостиная с уютным диваном и крохотным телевизором, несколько полок, набитых самой разной литературой и странными коллекциями шишек и речных камней, крошечная ниша с шатким на вид столиком и кухня, будто прямо из 1970-х, с дровяной печью. На столе стоит миска дымящегося супа и ложка — будто кто-то оставил это специально для него, и Клинт снова оглядывается, но никого нет. Просто прелестная идиллическая бревенчатая хижина. И он один — с чудесным образом зажившей пулевой раной. И волков поблизости не видно. «Да ну нахер», — говорит он, и громче, на случай, если кто-то слушает. То, что он не слышит, не значит, что тот, кто устроил эту фигню, не в курсе. Он ест суп. Да, он злой, но он не дурак. * Клинт делает всё возможное, но не может найти ни стационарного телефона, ни мобильного. Он также не обнаруживает запасной пары обуви и не видит себя носящимся в лес босиком. Осень, но всё ещё чертовски холодно для босых ног. Если он тут застрял — а похоже, что так и есть — Клинт решает, что лучший вариант действий сейчас это провести инвентаризацию и запастись всем, что может сойти за оружие. Он абсолютно уверен: сам он в эту хижину точно не добрался. В кладовке он находит запасы непортящихся продуктов, маленький холодильник, забитый пивом, пару снегоступов (подумывает сбежать в них минуты три), и симпатичный тяжёлый кирпич, который вполне может стать оружием. И тут, как раз с заходом солнца, в его ушах что-то щёлкает, равновесие резко теряется. Колени подкашиваются, он падает, и в тот же момент мозг будто разрывает изнутри от пронзительного, жутко громкого звона, который он вдруг начинает слышать — несмотря на то, что он практически глух уже много лет. Звук почти такой же, как у его старых аппаратов — до того, как Тони сделал ему навороченные, идеальные, которые никогда не барахлили… но, видимо, не выдержали ни Гидры, ни встречи с волками — когда в них случался сбой и вырывался резкий визг обратной связи. Но на нём же сейчас никаких аппаратов нет. Шум слишком громкий и слишком резкий, чтобы успеть подумать, разобраться, откуда он и почему вообще слышен. Клинт прижимает ладони к ушам, зажмуривается, задыхаясь и умоляя, чтобы это прекратилось. И потом, спустя какое-то неопределённое время, всё просто… останавливается. Он ещё долго сидит с закрытыми глазами, а потом вдруг понимает: в хижине где-то сверчок. И он его слышит. И он слышит, как ветер бьётся о свесы крыши. И как потрескивает огонь в печке. И как его собственное дыхание — сиплое, паническое и громкое. Он слышит. — Что за хрень… — шепчет он, и тут же вздрагивает, потому что собственный голос звучит странно и слишком громко без фильтрации аппаратов. А потом он слышит мягкие, осторожные шаги, приближающиеся к нему. Клинт судорожно хватается за кирпич и заскакивает на антресоль двумя прыжками. Дверь открывается и снова закрывается — и Клинт слышит это. Он вздрагивает, крепче сжимает кирпич и тяжело дышит. Кто-то внизу, и он не особо прячется, а ходит по дому так, будто он тут хозяин — скорее всего, так и есть. Клинт слышит, как человек снимает у двери ботинки, как шуршит ткань, когда куртка летит на стул, как гремит посуда, когда он забирает его пустую миску из-под супа — потому что Клинт, чёрт возьми, не собирался сам мыть тарелки, если хозяин даже не удосужился остаться рядом. Ну, или, ладно, возможно, Клинту просто было лень. И тут включается телевизор, пружины старого дивана скрипят, и по ящику идёт Jeopardy. И Клинт такой: да что, мать его, тут вообще происходит? Он подкрадывается к краю антресоли и пытается заглянуть вниз, но та расположена прямо над гостиной, так что толку ноль — ничего не видно. Раздаётся звук открывающейся банки пива. — Хочешь? Клинт роняет кирпич, и тот с громким грохотом катится вниз по лестнице. И да — он теперь и это слышит. — Э… пиво? — неуверенно уточняет он. — Есть ещё кола, если предпочитаешь. Клинт прикидывает варианты, но правда в том, что, может, он всё неправильно понял. Может, его не схватила какая-то мутная ячейка Гидры с уютной избушкой в лесу, которая кормит его, чёрт возьми, вкусным супом и предлагает пиво. Может, он вообще не пленник. — Пиво бы не помешало, — говорит он. Он спускается вниз, поворачивается к маленькой гостиной и берёт банку, уже приготовленную для него… и застывает. — Чёрт возьми, — выдыхает он и тут же срывается к двери. Его «хозяин», как выясняется, это мать его Зимний Солдат. До двери он не добегает — его валят сзади и прижимают лицом к полу. * Для протокола: русское пиво на вкус дрянь. Клинт всё равно делает глоток. Это что-то, чем можно занять руки, рот, что-то, что отвлекает от воспоминаний о той животной панике, что нахлынула на него, когда Зимний Солдат — когда Баки — повалил его и прижал к полу. Что-то, что помогает отвлечься от того, как он рычал, вырывался, царапал пол, а Баки выругался — низко, грубо — и… и впился зубами в то место, где шея Клинта соединялась с плечом. Он не порвал кожу. Он просто... надавил там. И тот звериный приступ паники тут же как рукой сняло. И он обмяк. Как марионетка без нитей. Он делает ещё глоток пива и целенаправленно не смотрит на место на дощатом полу, где, похоже, оставил длинные, рваные царапины. Пальцами. Он облизывает зубы, потому что на мгновение они показались ему слишком острыми. Нет. Не думать об этом. По телевизору Алекс Требек начинает финал «Jeopardy». Это неплохой способ не закричать, не задать миллиард вопросов и не трогать то место на шее, где всё ещё покалывает — неприятно и, если честно, немного возбуждающе. А потом у него кончается пиво. — Что за хрень, — говорит он, наконец освободив рот. — Что это было, чёрт возьми? Лицо Баки остаётся пустым, он ставит банку и на мгновение изучающе смотрит на Клинта. — Ты не можешь уйти, — говорит он, и в голосе почти есть извинение, если не считать того, что эмоций в нём почти нет. — Ты не можешь держать меня тут, — говорит Клинт, а Баки просто приподнимает скептическую бровь и молчит. — То есть, можешь пробовать сколько угодно, но моя команда найдёт меня. Баки не реагирует. — Моя команда — ты знаешь, Мстители? Наташа, Тони, Стив и — Наконец реакция, хоть и небольшая, когда он произносит имя Стива. Клинт возьмёт любое преимущество, какое только можно. — Стива, да, ты его знаешь. Я видел, что вы сделали в Вашингтоне, ты его знаешь. Капитан Америка. Он заметит, если я не выйду на связь, понимаешь, почему? Потому что он — причина, по которой я вообще в этом грёбаном аду: он послал меня сюда искать тебя. Баки низко, ворчливо рычит, затем кидает Клинту телефон, и тот идеально падает ему в колени. Дёшевый, одноразовый аппарат. — Тогда тебе нужно им позвонить, — говорит он. — И сказать им не приезжать за тобой. Клинт оглядывается, делает театральные движения, и отвечает: — Ну да, Баки, не то чтобы твоё гостеприимство было не на высоте, но какого хуя я вообще должен оставаться здесь с тобой? Баки игнорирует сарказм и говорит: — Если они сюда придут, им будет плохо. Если хочешь их уберечь, скажи им не подходить. «Может, ты и держался против Кэпа, но тот был эмоционально скомпрометирован», — говорит Клинт. «Вся команда придёт — и у тебя не будет шанса. Они свалят тебя. Ты даже не успеешь им навредить». Баки наконец поворачивается к нему, откидывая волосы с лица. «Это не я их наврежу», — тихо говорит он. «Это ты». Клинт открывает рот, чтобы огрызнуться, но быстро мельком смотрит на царапины, что оставил на полу, обводит языком зубы, чтобы убедиться, что они всё ещё тупые и человеческие. Он помнит, как легко было уйти в ледяную синеву магии Локи, как легко было тогда причинять им боль. Стоит тишина — он слышит сверчков за окном, ветер в свесах крыши, саундтрек к какому-то шоу, которое сейчас смотрит Баки. Это душит — так много деталей, о которых он не хочет думать, потому что даже лучшие аппараты Тони не давали ему такой глубины и слоистости в слухе. Снаружи щёлкает сучок, и Клинт резким движением поворачивает голову к окну, напрягаясь, хотя звук далёкий и всего лишь один из множества маленьких звуков, на которые он сознательно не обращал внимания. «Расслабься», — говорит Баки, открывая ещё одно пиво и протягивая его ему. Телефон-одноразку он аккуратно забирает и прячет. «Это кролик». Клинт расслабляется. Кажется, его тело подчиняется Баки безо всякой сознательной команды. И об этом он тоже не думает. * Клинт не спит. Баки отдаёт ему кровать — Клинт понимает, что так Баки легче не даст ему ускользнуть ночной порой, ведь сначала ему всё равно придётся спуститься по ступеням, прежде чем он выбежит наружу, — но кровать даром потрачена. Он лишь широко открывает глаза, уставившись в потолок, который видит с ужасающей детализацией, и прислушивается к каждому звуку леса, что замыкается вокруг хижины. Он слышит мягкие шаги кроликов, лисиц, волков и мышей. Слышит сов, уханье и крики ястребов, стрекот сверчков. Слышит шорох листьев и травы на ветру. Слышит ровное, тихое дыхание Баки внизу. Он всё ещё не понимает, почему вообще что-то слышит. Утром Клинт параноичен, дерган и ворчлив — и, что ещё хуже, похоже, у Баки нет кофе. — «Я бы сходил в город за кофе», — говорит Баки. — «Но ты попробуешь сбежать». — «Свяжи меня. Выруби. Мне всё равно, просто достань мне кофе». Баки прищуривается подозрительно, а потом говорит: — «Мне всё равно нужно заправить генератор. Думаю, могу прихватить и кофе». — «Да. Определённо. Лучшая идея». Клинт твёрдо уверен: кофе стоит любых жертв… Пока Баки не вытаскивает из-под кровати дорожную сумку, полную наручников и цепей — слишком много, чтобы какой-то вменяемый человек хранил это «на всякий случай». Да, он Зимний Солдат. Но даже у Наташи под кроватью не лежит такой арсенал премиум-фиксаторов. Но кофе — это жизнь. А Клинт и сам сказал, что его можно связать, поэтому он с лёгкой заминкой протягивает запястья и наблюдает, как Баки пропускает цепи через кольцо в потолке. Когда тот заканчивает, Баки говорит: — «Я ненадолго». — И звучит почти извиняющимся. — «А потом нам, наверное, стоит…» Он выглядит мучительно некомфортно. — «Поговорить. О некоторых вещах». О вещах вроде царапин на полу, суперслуха Клинта и зубов Баки, впивающихся ему в шею? — «Нет уж», — отвечает Клинт. — «Обойдёмся без разговоров. Просто достань мне кофе, а я тем временем доведу до ума свои блестящие планы побега, и нам никогда в жизни не придётся это обсуждать». Баки тяжело выдыхает и спрашивает: — «Ты готов позвонить своим друзьям и сказать, чтобы они перестали тебя искать?» — «Нет», — говорит Клинт с солнечной улыбкой. Баки снова вздыхает и даже не удосуживается запереть дверь, уходя. После его ухода Клинт минут двадцать пытается вывихнуть себе большой палец, чтобы вытащить руки из кандалов, но потом сдаётся и плюхается на диван, который Баки предусмотрительно придвинул в зону досягаемости цепей. Он ещё и телевизор оставил включённым. Клинт засыпает. * Когда он просыпается, запястья уже свободны, а весь дом наполнен божественным запахом свежесваренного кофе. Баки стоит у плиты и переворачивает блины, а Клинт лежит и тупо думает о том, как вообще проспал момент, когда тот вернулся, разложил покупки, снял с него кандалы и ещё и организовал сытный завтрак. Клинт не спит рядом с чужими людьми — кроме Наташи и то только под давлением обстоятельств. Да, он может задремать в лаундже в Башне, но только если совсем один, и всегда дернется от сна, как только кто-то войдет в комнату. Ему не стоит — точно не стоит — доверять Баки настолько, чтобы проспать момент, когда тот подойдет настолько близко, чтобы отпереть наручники, и даже не шевельнуться. Но, если честно, Клинт был безумно, до чёртиков уставший, и у него ещё не было кофе, так что — вот. Он лежит на спине на диване, чуть выгнувшись, и смотрит на Баки вверх ногами, стараясь строить такие щенячьи глаза, перед которыми даже Наташа пару раз не устояла. — Кофе? — говорит он с надеждой. У Баки уголок губ дергается, как будто он что-то скрывает, но взгляд остается прикован к блинчику, который он собирается перевернуть. — Рядом с тобой, — отвечает он. Клинт поворачивает голову и видит — верно: Баки оставил на столе возле дивана огромную дымящуюся кружку кофе. Он стонет, перекатывается на бок и хватается за неё лапами, срываясь залпом. Кружка всё ещё слишком горячая, но он выпивает её, а потом с надеждой смотрит на Баки; тот же только кивает в сторону кофеварки на стойке и продолжает переворачивать блины. К счастью, после одной кружки Клинт вновь в строю, так что он встает, лениво почесывая живот, и идет за добавкой. — Так, — говорит он по ходу. — В город. Где ты взял этот кофе? Где там вообще? Как далеко? В каком направлении? Где ты машину прятал? Баки фыркает и отвечает: — Неподалёку, на юго-запад, и машины у меня нет. И ты не уйдёшь, так что забудь. — Не то чтобы мне не нравилось твоё гостеприимство, — говорит Клинт, поднимая кружку в безмолвном тосте. — Хотя это чертовски странно. Мы два года за тобой охотились, где ты был? — Здесь, — отвечает Баки, поворачиваясь с тарелкой, заваленной блинами, и ставя её на уже накрытый стол. Он кивком приглашает его занять другое кресло, и Клинт садится, наблюдая с улыбкой, как Баки наливает им по огромному стакану апельсинового сока и добавляет к столу тарелку с беконом и тостами. — Это так по-домашнему, — говорит Клинт, улыбающийся. — Зимний Солдат, играет в дом по-маленьку в какой-то избушке в русском лесу. — Я уже не Зимний Солдат, — отвечает Баки, уставившись на свой блин с каким-то застывшим взглядом. Но Клинт совершенно готов сосредоточиться на Баки, лишь бы не думать о себе самом, и поэтому говорит: — Так кто ты тогда? Бакки Барнс? Я Клинт — не помню, говорил ли я тебе это. На всякий случай, если ты подумал, что я из Гидры и поэтому держишь меня в плену. Я был немного в шоке, когда проснулся — учитывая, что я вообще проснулся и меня не съели волки — и мог бы забыть представиться. «Я знаю, кто ты», — говорит Баки. — «Если бы я подумал, что ты из Гидры, я бы позволил тебе сдохнуть». Он задумывается на секунду и добавляет: — «Или убил бы сам». — «После кучи пыток и допросов, я в курсе. Ты, знаешь ли, знаменит этим», — отзывается Клинт. Баки наконец поднимает голову и сверкает взглядом: — «Я же сказал. Я больше не Зимний Солдат». Клинт наваливает на тарелку блинов, щедро заливает их сиропом и говорит с набитым ртом: — «Окей, просвети меня. Если ты больше не под контролем, не зомбированный убийца, то какого чёрта ты тут играешь в домик — в этой милой, чёртовой сказочной избушке, Барнс? На столах, мать их, кружевные салфетки! Почему ты не вернулся в Бруклин? К Стиву?» Баки отворачивается, будто удар пришёлся под дых. — «Я… я больше не его Баки. Так зачем мне возвращаться?» — «Потому что это лучше, чем сидеть одному в лесной хижине, несчастному, без кого-то, кому готовить блины. Да и вообще, тут лес полный волков. Они чуть меня не сожрали. И у тебя даже тачки нет — как ты вообще в город добираешься? За продуктами?» Баки чуть ухмыляется, уголком рта: — «Я бегаю, Бартон». — «Ага», — хмыкает Клинт. Он жует, наслаждается лучшими блинами в своей жизни и обдумывает всё это. — «Так вот, что я не могу сложить в картинку. Я здесь, проверяю заброшенную базу Гидры, ищу тебя, ирония судьбы. Наташа и Стив шарят другие, которые тоже считались пустыми. Я наткнулся на свою — а она оказалась действующей. Меня подстрелили, я едва выбрался, сбежал в лес, за мной погналась стая волков, я навернулся с дерева — и в итоге наткнулся на тебя». — «Ты хотел спросить что-то в этой куче слов?» — спокойно уточняет Баки. — «Ага. Если ты больше не Зимний Солдат и не с Гидрой, то какого хрена ты торчишь у них под боком?» На этот раз улыбка Баки выходит медленной, хищной, и в ней слишком много крови. — «Потому что в полнолуние мне нужно на кого-то охотиться». Клинт моргает. Потом его взгляд дёргается к царапинам на полу, оставленным его собственными руками. Ком подступает к горлу. В голове вспыхивают волчий вой, красные глаза, глухой удар, когда он сорвался с ветки. Он не хочет думать о том, на кого именно можно охотиться в полнолуние. Так что Клинт молчит, опускает голову и с жадностью уплетает блины, делая вид, что не замечает, как Баки снова и снова смотрит на него. * Опять идёт «Jeopardy». — До полнолуния три дня, — буднично объявляет Баки. — Круто, — говорит Клинт. — Но меня тут, скорее всего, уже не будет. Дел полно, сам понимаешь. Баки поворачивается к нему и говорит: — Мне нужно, чтобы ты позвонил своим друзьям и сказал им перестать тебя искать. Правда в том, что Клинт начинает понемногу сходить с ума. День был долгим, домик милый, но всё это чертовски странно — играть в какую-то пародию на семейный быт с Зимним Солдатом, который, по сути, сейчас больше похож на Солдата Спокойного Приятного Дня, чем на Зимнего. Он должен выбраться отсюда. Пусть лучше рискнёт с волками, с «Гидрой», с чем угодно — ему нужно добраться до Наташи, потом позвонить Стиву и сказать, что он нашёл его давно потерянного лучшего друга. Тогда они перестанут тратить всё своё время на прочёсывание заброшенных (и не очень) баз «Гидры» в поисках зацепок. А потом — потом он сможет вернуться на свою ферму, к заслуженной пенсии и тихой жизни, свободной от чувства вины за то, что Капитан Америка нуждался в его помощи, чтобы найти своего лучшего друга. Он делает вдох, выдыхает и говорит: — Что такое Делавэр? — на вопрос, который вообще никак не касался Делавэра, но кого, к чёрту, это волнует. Баки фыркает: — Ты не можешь вечно всё отрицать… — Ты серьёзно недооцениваешь мои способности к отрицанию, — отвечает Клинт. Баки оставляет тему. * Ночь. И снова Клинт не может уснуть. Ветер усилился, и теперь кажется, будто стаи волков воют прямо под крышей, трясут ветки снаружи, принося с собой странные звуки, которые Клинт — с его новообретённым слухом — не может распознать. Он думает, что Баки спит внизу. Уже далеко за полночь, и любой, у кого есть хоть капля инстинкта самосохранения, сейчас бы спал. Но Клинт никогда не славился самосохранением. И уж точно никогда не был известен тем, что спокойно сидит сложа руки, даже если похитителем оказался такой вежливый человек, каким оказался Баки. Он ждёт, пока ветер ещё сильнее не поднимется, в надежде, что его босые ноги скользящим по полу звуком закроются шумом. Но на всякий случай он подхватывает кирпич, который спрятал под кроватью, когда только проснулся. Он крадётся по ступеням, напрягая новообретённый слух и оглядываясь в поисках любого трещка, любого препятствия на пути, глазами, которые каким-то образом видят в темноте лучше, чем когда-либо прежде. Он не думает об этом. И он даже доходит до середины пола, прежде чем Баки, не издав ни звука, выходит из тени и хватается за его плечо. — Бартон, — говорит он, звуча уставшим. — Ты не можешь — Это инстинкт и паника, и у Клинта прилетает всплеск адреналина и силы — он резко разворачивается, поднимает руку и врезает кирпичом в висок Баки. Удар оказывается достаточно сильным, и слух Клинта настолько остёр, что он слышит, как что-то ломается с отвратительным хрустом, а Баки тяжело падает на пол. Он не шевелится — и Клинт тоже не двигается, потому что запах крови Баки такой густой и удушающий, а странное головокружение накрывает его, в горле застрял хриплый стон. Его наполняет неверие и страх — будто он не должен был этого делать, не должен был причинять боль Баки — и это чувство глубже и инстинктивнее простого сожаления. Но ему нужно уйти. Он пытается впихнуть ноги в ботинки Баки, но те малы, и с тихим нервным ругательством решает, что придётся бежать босиком. По дороге хватает тёплое, поношенное клетчатое пальто Баки и выбегает вон. Он движется на юго-запад, надеясь, что Баки не соврал насчёт того, где деревня. Если тот умудрился добежать туда и обратно за день, то не может быть так далеко, верно? Над ним почти полная луна ярко светит сквозь ветви деревьев, и он с благодарностью думает, что, наверное, поэтому ночь не кажется такой тёмной, почему ему так легко протаптывать дорогу через чащу. Между лопатками зудит тревожное ощущение, связанное, кажется, с лунным светом: тянет запрокинуть голову и закричать — или завыть; хочется бежать, вгрызаться ногами в землю, гнаться за звуками в зарослях, за быстрым биением крошечных сердец, которые будто вопят «добыча» в ночи. Вместо этого он сутулится и идёт быстрее сквозь деревья, стараясь оторваться от Баки как можно дальше. И затем, спустя какое-то время, он улавливает тёмный запах — с привкусом масла и пороха на задней части языка — и слышит человеческие голоса, доносящиеся сквозь деревья. Здесь не должно быть людей, и он замирает, прислушиваясь. Снова голоса — ворчат о темноте, холоде и начальстве, которое отправило их на такой тупой патруль: глубоко в лес, так далеко от базы. Патруль Гидры? Клинт отчаянно озирается в поисках укрытия или оружия, жалея, что бросил окровавленный кирпич в домике. В паре шагов есть густые заросли, которые, возможно, его скроют — если только у головорезов Гидры нет приборов ночного видения. Он делает осторожный шаг, но — напряжённый, нервный — босой ногой задевает камень, и тот с лёгким скрежетом катится по земле. — Ты это слышал? — спрашивает один из оперативников другого, и их фонарики начинают метаться, рассекая темноту в сторону Клинта. С того момента, как он ударил Баки кирпичом, в нём борется странная, звериная тревога, и теперь, перед лицом опасности оказаться в руках Гидры без оружия и поддержки, эта тревога взрывается нестерпимой, острой паникой. Он бросается бежать, не разбирая дороги, ломая ветки, и Гидра пускается в погоню. Он босиком, охвачен отчаянной жаждой уйти, в тотальной панике, словно снова переживает ту ночь — раненый, истекающий кровью, загнанный волками. В его бегстве нет стратегии, и они быстро нагоняют. Первые выстрелы уходят мимо, врезаясь в деревья по обе стороны, но дело лишь во времени — один задевает его по бедру, оставляя жгучую линию огня. Этого хватает, чтобы он рухнул, сбив дыхание, опираясь на руки и колени, отчаянно пытаясь вдохнуть сквозь боль. И тут он понимает, что всё же дышит — и каждый вдох выходит рычанием. Эта тревога, этот зуд, этот лунный свет — всё накатывает, смешиваясь с паникой, и превращается в дикую, первобытную ярость. Эти люди больше не тронут его. Они больше не ранят его. Они больше не заставят его истекать кровью. Они не получат такого шанса. Это последнее, что Клинт осознаёт. Всё остальное — туман инстинктов, животной реакции, щёлканья зубов и когтей, визгов — пронзительных, рваных, умоляющих о милосердии, которого зверь не знает. Всё размывается во вкусах — разодранной ткани, плоти, крови, жгущей горло и заливающей морду; в хрустах сухожилий и костей, в вылизывании костного мозга. Когда, наконец, стихло — когда крики прекратились и остался только он, он всё ещё голоден, всё ещё в ярости. Он слышит, что другой волк идёт задолго до его появления, и понимает: другой волк даёт ему возможность услышать это, хочет, чтобы он знал — он идёт. Они будут охотиться вместе, Клинт знает это, потому что ради этого и нужны товарищи из стаи. Поэтому, когда его сородич появляется — и это вовсе не волк, а человек, — Клинт оскалится в свирепом рёве. — Чёрт, — говорит его напарник. — Чёрт. Чёрт. Бартон. Клинт. Я... всё нормально. Ты в порядке. Клинт не понимает слов и щёлкает зубами, пока напарник пригибается перед ним и протягивает руку. Клинт вгрызается в запястье, режет кожу, лижет кровь с губ, даже когда напарник отдергивает руку и рычит. Это происходит мгновенно. Сначала сбитый с толку формой своего напарника, Клинт вдруг понимает этот рык на интуитивном, инстинктивном уровне; он визжит, отпрянув и оголив горло, и всё, что он знает — он огорчил единственное другое существо, которое когда-либо хотел порадовать. — Чёрт, — повторяет он, и человек опрокидывается на руки и колени, в движении гораздо более грациозном, чем любые движения самого Клинта — будто тот не чувствует никакой боли, пока его тело дрожит, выгибается, меняется. Он превращается в волка гораздо крупнее, чем Клинт, и Клинт наполовину убеждён, что ему сейчас перережут горло; он снова обнажает шею и дрожит. Но его напарник просто вылизывает залитую кровью шерсть вокруг его рта, лижет, пока Клинт не перестаёт дрожать, потому что понимает — узнаёт — Он знает его до костей; это не просто сородич, это его альфа. Это успокаивает и заземляет как ничто прежде, и Клинт понимает: теперь всё будет в порядке, потому что его альфа никогда не примет решения, которое не отвечает интересам Клинта — даже если этим решением будет разорвать ему горло. Тревога в его костях тает — и вместе с ней исчезает волк. Его тело разрывается: позвоночник хрустит, когда он выгибается вверх, кости и сухожилия пересобираются в беспорядочном порыве боли, острой как ничего, что он когда-либо чувствовал — И он понимает, что это хуже, чем всё, что было раньше, потому что когда эта боль утихает, уходит и животный инстинкт, уходят острые зубы, когти, уши-звери, шерсть — и затем он уже не монстр, он — Клинт, голый, на руках и коленях в луже залитых кровью листьев и пропитанной кровью земле, а вокруг — куски и обрывки того, что было людьми: их одежда, их оружие, разбросанные по этой каше. Он весь в крови, задыхается от неё, и ужас почти выбивает его обратно в то животное состояние, но он не знает как, а луна теперь скрыта за плотным одеялом облаков и не показывает путь. — Тише, — тихо говорит Баки, его волчья форма исчезла так же быстро, как появилась. Его руки в крови, но он проводит ими по волосам Клинта, пока тот дрожит, паникует и разваливается. На лице Баки тоже есть кровь, и Клинт понимает, что это он причинил, и не может дышать. — Я с тобой, — сурово говорит Баки. — Дыши. Я с тобой. * Клинт рвёт на полпути обратно к коттеджу, и это всё кровь и куски кого-то, кто не он сам, и от этого его снова тошнит. Он на руках и коленях, тяжело дышит, изо всех сил стараясь выплюнуть вкус крови Гидры изо рта, и пытается понять, как он здесь оказался, пока Баки присел рядом, одна рука между лопатками Клинта, заземляющее прикосновение. Клинт голый. Баки тоже. Всё это настолько чертовски неправильно. — Я же говорил, что нам нужно поговорить, — тихо говорит Баки. Клинт проводит рукой по рту тыльной стороной ладони, и когда говорит, голос звучит изуродованно: — Мне кажется, тебе следовало быть немного настойчивее в этом разговоре. Баки подталкивает его обратно на ноги и ведёт через лес, и только сосредоточившись на ровном дыхании Баки, Клинт удаётся не подпрыгивать и не паниковать при каждом треске веток, каждом странном биении сердца животных, заполняющем пространство между деревьями вокруг него. В коттедже Баки сурово заталкивает Клинта в ванную с мягким, изношенным полотенцем и зубной щёткой. На мгновение, всё ещё ошеломлённый произошедшим, Клинт просто стоит, слушая, как Баки включает кофеварку. Проходит слишком много времени, прежде чем он может отогнать чувство, что ему стоит найти тёмное, тихое убежище — логово? Ему нужно чертово логово? Что вообще с его жизнью? — и тогда Клинт включает душ на полную. Вода течёт красная долгое, долгое время после того, как он заходит в неё. Когда он выходит и оборачивается в мягкую пару пижам Баки, которые слишком коротки в щиколотках и слишком широки в плечах, Баки подаёт ему кружку кофе, отодвигает для него стул у стола и даёт достаточно времени, чтобы Клинт сделал благодарный глоток, прежде чем говорит: — Так, значит, ты оборотень. Он не дал Клинту времени проглотить, и Клинт задыхается. Когда он приходит в себя, говорит: — Чёрт побери! Баки пожимает плечами, уставившись в окно: — Ты хотела больше настойчивости, — говорит он. — Ты не слушал, когда я пытался сказать тебе, чтобы не убегал. Может, теперь послушаешь. — Почему бы мне… как… это даже… Слушай, Барнс. Ты должен понимать, как это звучит глупо. Я не могу… такого не существует… и луна же даже не полная! — Миф, — говорит он, переводя взгляд на стол, нахмурившись, пока проводит пальцем по царапине, которая могла быть, а могла и не быть оставлена чертовыми волчьими когтями. — Мы не превращаемся только в полнолуние — хотя в полнолуние превращаемся. Но эмоции тоже могут это вызвать. — Эмоции могут… — Клинт разводит руками. — Чёрт. Ладно, может, вместо того чтобы прыгать в середину, тебе стоит начать с начала. Баки наконец смотрит на него и бросает быстрый взгляд: — С чего начинать? — спрашивает он с ядом. — 1944? — 1944… нет. Чёрт. А что насчёт… той ночи с волками и Гидрой. Я должен был умереть. Я умирал, а ты… ты что? Ты были волками? Ты охотился на меня? Ты, чёрт возьми… укусил меня? — Он немного истеричен, он это знает, но считает, что может быть прощён. В конце концов, он только что съел пару агентов Гидры. Баки глубоко вздыхает и говорит: — Я слышал волков, которые шли за тобой. — Настоящие волки или оборотни? Здесь стая оборотней? У тебя есть стая? Чёрт возьми, Барнс, твоя стая оборотней… — — Обычные волки, — резко перебивает Баки. — Ты хочешь это услышать или нет? Клинт делает жест «продолжай» одной рукой, а другой подносит кофе к губам и делает несколько отчаянных глотков. — Я слышал волков, которые шли за тобой, подумал, что ты Гидра, собирался их на тебя пустить, а потом ты пробормотал что-то про то, что тебя ранила Гидра, значит, ты, вероятно, не Гидра, так что — укусить тебя или дать умереть. Я выбрал укусить. — Он пожимает плечами. — Я укусил тебя. Клинт прищуривается, ищет хоть намёк на извинение, но не находит. Баки всё ещё не смотрит ему в глаза. — О, — говорит Клинт после долгой паузы. Он хочет рассмеяться, но сжимает губы. Невозможно, чтобы это было реально. Кроме того… он только что съел пару агентов Гидры. Он подавляет смешок, а потом едва успевает добежать до ванной, чтобы блевануть. Клинт надолго не выходит из ванной, а потом Баки присоединяется к нему, молча протягивая чашку чая, скорее всего, чтобы успокоить желудок. Он делает глоток, прислонившись к стене у туалета, осторожно дыша носом, и впервые в жизни не может придумать ни слова. Наконец, Баки прерывает молчание, садясь на пол напротив крошечной ванной: — Если поможет, мне жаль. Клинт косо смотрит на него: — Судя по твоему рассказу, ты спас мне жизнь. — Кажется, у тебя всё-таки должен был быть выбор. — Был? Баки поднимает колено, обхватывает его рукой и смотрит на шторку для душа: — Нет. — Он замолкает на мгновение. — Свалился с поезда и проснулся таким, очень давно. Клинт делает ещё глоток чая и морщится: — Гидра? — Не смогли сделать суперсолдата, — говорит Баки так, будто это легко. — Сделали меня вместо этого. Сила сверхчеловека, скорость сверхчеловека, исцеление сверхчеловека. Практически то же самое. — За исключением… — Клинт замолкает, потому что упоминание клыков, когтей и шерсти напоминает о том, как его клыки и когти прошлись по агентам Гидры, как он был скользким от их крови. Он прочищает горло: — За исключением остального. — Да. Клинт закрывает глаза: — Мне понадобится 70 лет, чтобы научиться не есть друзей? Баки мягко смеётся: — Нет. — Потом делает паузу. — Ну, может быть. Не знаю. С тревогой в желудке Клинт говорит: — Ты никогда раньше этим не занимался. — Держать щенка под контролем? — спрашивает Баки, наклонив голову. — Нет. — Но ты можешь себя контролировать, — говорит Клинт. — Как ты понял, как это делать? Научи меня. — Гидра меня тренировала, — резко говорит Баки, поднимаясь на ноги. — Ты не захочешь учиться таким способом. Клинт вскочил, чтобы идти за ним: — Подожди. Как они тебя тренировали? Если это сработало, разве не стоит— — А как ещё учат собаку драться? — холодно говорит Баки, и Клинт тут же закрывает рот, потому что знает о бойцовских собаках и о том, как их тренируют, и почти ничто в мире не злит его сильнее. — Их не учат, — говорит он низко, почти рыча. — Берут мягкую собаку, привязывают её, учат более крупную разорвать её, — Баки говорит так, будто это пустяк, будто он просто обсуждает погоду. — Учишь её, что жалость тебе во вред — делает боль ещё сильнее. Хвали её, чем громче кричит мягкая собака, тем лучше. — Их не учат. — Зубы Клинта ощущаются теперь слишком острыми. — Ты не захочешь учиться так, как учился я, — говорит Баки, выходя из ванной. Проходит долгое-долгое время, прежде чем зубы Клинта перестают быть достаточно острыми, чтобы порезать язык. * — Ты пропустил отметку. Дважды. Клинт закрывает глаза, улыбка немного напряжённая, и переводит телефон на другое ухо. — Привет, Нат. Это я. — Я знаю, что это ты, — резко говорит она. — Это не твой телефон. Где ты? — Я… всё в порядке, во-первых. Но мне придётся ненадолго исчезнуть, и мне нужно, чтобы ты, знаешь, дала мне это сделать. Она на мгновение молчит, оценивая, а Клинт заранее морщится. — Меня можно убедить, — наконец говорит она. — Если ты уверен. Он знает, что она ждёт чего-то — они работали вместе достаточно долго, чтобы выработать ряд кодовых фраз, которые он мог бы использовать сейчас, если бы его похитили, если бы его держали под дулом пистолета, если бы было больше или меньше шести противников, если бы он был ранен, если бы ему просто нужно было немного времени, чтобы выбраться из ситуации, в которую он попал. Но кода на «меня укусил старый друг Кэпа, который — оборотень» они не придумали, поэтому Клинт придерживается как можно ближе к правде. — Мне просто нужно разобраться с некоторыми вещами, — говорит он, и это звучит расплывчато — слишком расплывчато — но он не знает, что ещё сказать. — Ты в безопасности? Он в безопасности? Он смотрит на Баки, который сидит за кроссвордом в другой части коттеджа и делает вид, что не слушает каждое слово. Чёрт, с волчьим слухом он, наверное, слышит всё, что говорит Наташа. — Со мной всё в порядке, — наконец говорит он. — Никаких травм, обещаю. Просто проследи, чтобы Кейт ухаживала за Лаки, хорошо? — Клинт—, — начинает она, но он её перебивает. — Дай мне немного времени, ладно? Он слышит, как она выдыхает, долго и медленно. — Позвони, если что, — говорит она. — Всегда. После того как он кладёт трубку, Баки забирает телефон и раздавливает его одной рукой. Клинт слишком устал, чтобы это его возбудило, но он где-то в глубине мысли замечает, что это может быть чем-то, о чём стоит подумать, в следующий раз, когда он будет один в душе без парня с супер слухом в соседней комнате. Он допивает ещё кофе, слушает пение птиц за окном коттеджа и думает, стоит ли эта способность к слуху всех этих неудобств. * — Ты был человеком, когда пошёл за Стивом, — говорит Клинт, пока Баки разжигает огонь в дровяной печи, видимо, просто чтобы занять руки. Бог знает, Клинт не чувствует холода. — Убийца, который совершает всё в животной форме, мало чем полезен, — бурчит Баки, подбрасывая дрова в огонь. — Значит, ты можешь это контролировать. — Да. — И я могу научиться контролировать. И тогда смогу вернуться домой. Баки бросает на него взгляд. — Может быть, тебе не захочется? — говорит он впервые неуверенно. — Конечно захочется, — отвечает Клинт. — Лаки дома. И Наташа. И Кэти-Кейт. И мои жильцы. И моя работа. И мои друзья. Сев на пятки, Баки наблюдает, как огонь пожирает дрова, которые он подбросил, и трёт затылок. — Есть своего рода связь, — говорит он резковато, как будто не хочет этого разговора. — Из-за неё трудно уходить. — Связь, — повторяет Клинт, без особого выражения. — Между… Ну, я… — он кривится. — Я сделал тебя. И теперь есть эта связь. И тебе не захочется уходить… от меня. Извини. Это, эээ… такое. Стаевая вещь. — Стаевая вещь, — повторяет Клинт. — Вещь волчьей стаи. То есть… вот почему ты всё ещё здесь, так близко к Гидре, скрываешься в лесу, потому что у тебя есть стая — — У меня нет стаи, — рыкнул Баки. — Они не моя стая, я убил любую стаю, которую пытались мне дать. — Он делает паузу, облизывает губы, пожимает плечами и добавляет: — Кроме тебя. На удивление, Клинт не отмахивается сразу. Он думает об этом, обдумывает, ковыряется в беспорядке своего сердца, где обычно пускаются корни чувства с его разрешения или без него, но там ничего нет, ничего необычного. — Но я думаю, что это для меня не будет проблемой, — говорит он. — Спасибо за гостеприимство и за то, что спас мою жизнь, но я не думаю, что у меня будут проблемы с возвращением домой. Как только дойдёт до того, что я не буду есть своих друзей, я уйду. Баки уходит, не сказав ни слова, и Клинт наблюдает, как дверь с грохотом захлопнулась за ним, ошеломлённый. Он рассеянно трёт грудь, потому что там есть ощущение, зудящее чувство — но это вина, а не та мистическая связь, о которой говорил Баки, и это не его вина, если Баки — который признался, что никогда не имел дело с новым оборотнем — ожидал чего-то, чего Клинт просто не ощущает. Баки долго не возвращается, а когда садится солнце и поднимается луна — всё ещё почти полная — Клинт начинает нервничать. Сначала это похоже на зуд под кожей, неспособность сидеть спокойно, сосредоточиться на потрёпанном любовном романе, который он нашёл на полке, но с каждой минутой становится всё более некомфортно. Клинт думает, что, может быть, такова теперь его жизнь, что именно это луна будет с ним делать, пока приближается завтрашняя полная луна. Ему интересно, чувствует ли Баки то же самое. Он не спит, просто сидит на диване, уставившись в найденную книгу, и ждёт возвращения Баки. В конце концов, где-то после полуночи, Клинт встаёт, подходит к окну и замирает. Там есть волк, такой тёмный, что почти тень, и Клинт, наверное, вообще бы его не увидел, даже с его всегда отличным зрением, если бы не то, что теперь он видит лучше, даже в темноте. Это огромный волк, громадная тёмная фигура, нависающая у деревьев и наблюдающая за коттеджем, и Клинт знает, он знает, что это Баки, но всё равно не может избавиться от волнения, которое накатывает, от желания обнажить шею или живот и как-то подчиниться. Возможно, он чувствует это всё потому, что это Баки. А потом волк вспыхивает яркими красными глазами, и Клинт вздрагивает, падает на руки и колени с зажатым звуком, почти стоном, криком боли, когда его кости начинают смещаться и растягиваться вне его контроля. Его ногти удлиняются и вгрызаются в доски пола, позвоночник начинает разделяться, и Клинт снова кричит, прежде чем упасть на бок, тело конвульсивно дрожит, наполовину превращённое, прежде чем волчья сторона исчезает, и он остаётся сломленным, изломанным и тяжело дышащим. А Баки всё ещё не заходит внутрь. Клинт лежит и пытается снова собрать себя до тех пор, пока, наконец, измотанный и липкий от высохшего пота, не засыпает. * Он просыпается, аккуратно укутанный в одеяло до подбородка, чашка кофе остывает на тумбочке. Клинт ощущает что-то вроде тревоги, бегущее по венам, зуд, как будто все его чувства обострены, как будто он вот-вот вырвется из своей кожи. Сегодня полнолуние. Долгий момент он просто лежит, прислушиваясь к своему дыханию, к тревоге, эхом отражающейся в теле, ощущая, как она собирается в груди, в ладонях и… в члене, и он хочет бежать, охотиться, выть. Но не делает этого. Он просто лежит неподвижно и дышит, пытаясь понять, почему, чёрт возьми, он эрегирован. Он немного хочет повернуться и потереться о матрас, но это матрас Баки, а это чертовски странно, и где, чёрт возьми, сам Баки — Он знает, где Баки, прежде чем мысль закончена, потому что чувствует его, электрическое присутствие в груди. Он близко, держится неподвижно, стараясь не издавать звук, но Клинт ощущает пульс сердца Баки в своём собственном. Он скатывается с кровати, потягивается и пытается вытрясти игольчатую тревогу из рук, но это не помогает. Он зевает так широко, что челюсть щелкает. Если он уже чувствует себя настолько вне контроля, а ещё даже не полдень, что же произойдёт, когда взойдёт луна? Он принимает душ. Он мастурбирует. Три раза. Ему плевать, что Баки, наверное, слышит. Чёрт, часть его даже хочет, чтобы он это видел. Клинт не любит полнолуния. Ему не нравится натягивать штаны после душа. Он не может себя убедить надеть рубашку. Одежда стесняет, он её ненавидит, и он немного рычит, когда ходит по комнате к главной части дома, где Баки сидит совершенно неподвижно и выглядит словно преследуемый, за маленьким кухонным столом. Он держит кружку кофе и приготовил одну для Клинта. Это, пожалуй, первое утро, когда Клинт проснулся без ощущения, что ему нужен кофе, чтобы протянуть до полудня. Баки смотрит на что-то чуть выше плеча Клинта, его щеки розовые, сердцебиение ускорено, дыхание немного учащённое. Он как будто — пахнет — добычей. Клинт не собирается охотиться на Баки. Ладно? Даже когда его горло начинает сжиматься от того, как сильно он хочет к нему попасть ртом — — «Чёрт», — рявкает Клинт, срываясь. Баки слегка морщится. — «Это, э-э… луна». Он широко жестикулирует рукой, не держащей кружку. — «Иногда такое бывает». — «Иногда?» — спрашивает Клинт, беря кружку и опустошая её. Это не помогает. — «А что она делает в остальное время?» — «Где-то на шкале между чертовски возбужденным и убийственным. Зависит от того, чувствуешь ли ты себя в безопасности. Если безопасно — хочется… знаешь. Спариваться. Если чувствуешь угрозу — хочешь убить. Просто инстинкт». — «Да, но ты же не на мою шею и не на член идёшь, так где ты на шкале секс/убийство?» — «Никуда». Баки встаёт, относит кружку к раковине, фактически повернувшись к Клинту спиной. Он в фланели, и Клинт сжимает кулаки, потому что хочет подойти, прижаться и потереться обо всё его тело, и, чёрт возьми, это катастрофа. — «Я контролирую всё это. Тренировка Гидры была очень эффективна, она помогла мне полностью овладеть каждым аспектом этого». Понятно. Через пытки и боль. Клинт сжимает зубы, потому что накатывает волна другого инстинкта — зубы становятся острыми, когти тоже, и теперь он хочет охотиться, хочет найти того, кто причинил боль Баки, разорвать их, заставить заплатить, он — Баки внезапно рядом, обе руки на плечах Клинта, почти как обнимает шею, глаза тёмные и тревожные. — «Эй», — грубо говорит он. — «Клинт. Дыши. Всё в порядке. Со мной всё в порядке. Это просто луна». Вдыхая неровно, Клинт закрывает глаза и говорит: — «Так это та самая убийственная сторона шкалы». — «Да. Слушай». Баки отпускает руки, и Клинт сдерживает стон. — «Думаю, лучше всего нам будет потратить часть этой энергии». Глаза Клинта расширяются: что, они собираются трахаться? Баки предлагает использовать дикую, инстинктивную волчью страсть, чтобы сжечь энергию, и Клинт к этому чертовски готов. — «Пойдём на пробежку», — говорит Баки. Разочарование острое, но не неожиданное, Клинт проглатывает его и говорит: — «У меня нет обуви». — «И не захочешь», — отвечает Баки. — «Пошли». Ощущение холодной лесной земли под босыми ногами бодрит и заземляет Клинта, и он бежит дальше, быстрее, чем когда-либо раньше, пока лёгкие не горят от свежего воздуха, а мышцы — от боли. Это совсем не утомительно, это захватывающе, и даже сдавливающий свитшот не способен испортить ощущения. * День тянется до позднего вечера, а зуд в венах Клинта только усиливается по мере приближения луны. Он сверхчувствителен. Каждое дуновение ветра ощущается как физическое прикосновение к коже, обоняние настолько остро, что он чувствует запах листьев, кроликов, прячущихся в кустах, журчание ручья по камням. И слух — слои за слоями звука — накрывают его как акварель на холсте, рисуя картины, которых он не слышал с детства. Он ищет источник каждого звука, и часами Баки потакает ему, оставаясь рядом и успокаивая, когда он не может идентифицировать шум и пугается. И запах Баки. Он присутствует весь день, с каждым моментом становясь всё более заметным, всё более вкусным, и Клинт просто… просто нуждается, и он не уверен, чего именно ему нужно больше — бежать, выть, поймать кролика и почувствовать кровь у себя в горле или просто… убежать в лес, потому что он знает, что если убежит, Баки побежит за ним, и Клинту ужасно интересно, что произойдёт, когда Баки его поймает. Он не может перестать думать о той панической атаке на днях, когда единственное, что успокаивало его — это были прямые зубы Баки, осторожно прижатые к уязвимому месту на шее, где она соединяется с плечом, и каждый раз, вспоминая это, Клинт слегка дрожит. Если Баки думал, что пробежка снимет часть этой энергии, он сильно ошибался. Они натыкаются на каменистый берег реки, где вода бурлит и срывается в яростные пороги вокруг камней. И Клинт хочет перепрыгнуть её. Он чёртов волк, он знает, как это должно работать — у него суперсила или что-то вроде того, перепрыгнуть простую реку должно быть легко. Баки читает его намерение и говорит: — «Стой, Клинт, не надо —» Но Клинт бежит и прыгает, не слишком задумываясь, и, конечно, его босая нога натыкается на острый камень, он вскрикивает, подвернув лодыжку и спотыкаясь, и вместо того чтобы легко перепрыгнуть реку, он плюхается прямо в неё. Холод ошеломляюще резкий и внезапный, выбивает дыхание. Вдыхание ледяной воды — инстинкт, даже когда он борется с жестоким течением, но он не понимает, где верх, где низ и что между ними. Он не успевает пробудиться в воде и тратить на это больше нескольких секунд, как Баки хватает его за руку, отталкивается от каменистого дна и выталкивает обоих на поверхность. Они всё ещё крутятся и вертятся в струе, Клинт закашливается и задыхаясь, но Баки вытаскивает его из реки, будто это легко, и через мгновение сам оказывается на грязном берегу. Он мокрый, с хмурым лицом, вся одежда прилипла к телу как вторая кожа, и Клинту уже выбило дыхание, но то, как свитер Баки плотно облегает его грудь, могло бы выбить дыхание ещё раз, если бы это было возможно. Холодная купель в реке не утолила желание его костей бегать и быть пойманным, и теперь, растянувшись на спине с Баки на руках и коленях над собой, Клинт почти чувствует, что достиг желаемого. — «Баки», — говорит он, голос дрожит. Глаза Баки темнеют, челюсть подёргивается. — «Ты идиот», — рявкнул он. — «Без чувства самосохранения». Веки Клинта дрожат и закрываются сами собой — он не может сдержаться: хочется выгнуться и заурчать Баки, когда он так рычит. Вместо этого он облизывает губы, сжимает кулаки, чтобы не поддаться инстинкту прикосновения, и говорит: — «Я повредил ногу — тебе стоит её поцеловать, чтобы стало лучше». Баки рычит уже по-настоящему, низко и грубо, и что-то в Клинте хочет, чтобы он обнажил шею. Но он не делает этого, и через мгновение рука Баки оказывается на его шее, большой палец давит на челюсть так, что слегка больно. — «Как ты дошёл так далеко, и никто тебя не научил подчиняться?» Клинт замирает, с едва заметной усмешкой на губах отвечает: — «Пробовали люди. Не получилось». «Я не могу держать тебя в безопасности, если ты мне не слушаешься», — говорит Баки, голос такой низкий, что Клинт чувствует его в груди. — «Если ты мне не доверяешь». Это слишком, и Клинт не может сдержать дрожь ресниц, рот чуть приоткрыт. Ему просто — ему просто нужно, чтобы Баки прикоснулся, он развалится на куски, если Баки не тронет его. — «Баки», — говорит он, и голос срывается на слове. — «Я не хочу, чтобы ты меня защищал». Похоже, Баки впервые осознаёт, насколько их положение уязвимо. Клинт растянулся на спине, Баки нависает над ним, рука на его шее — единственное место касания, но Клинт уже задыхается, почти умоляет, и Баки замирает. Он выглядит так, будто готов убежать, будто сам не понимает, как оказался здесь, а Клинт лихорадочно пытается придумать, что сказать или сделать, чтобы заставить его остаться, когда Баки медленно, осторожно скользит большим пальцем от челюсти Клинта к уголку рта. Оттуда Клинту слишком легко расслабить челюсть, позволить рту снова приоткрыться, ровно настолько, чтобы большой палец Баки скользнул внутрь. Вкус и текстура на языке Клинта слишком сильны, учитывая его повышенную чувствительность, и он тихо застонет, кусая палец — чуть оставляя следы, хотя он не уверен, как долго они продержатся. — «Клинт», — говорит Баки, с ноткой сомнения в голосе, убирая палец из рта Клинта, но оставляя его прижатым к нижней губе, Клинт чувствует, насколько он влажный от его рта. Он облизывает его, быстрым, грубым движением кончика языка, и слышит, как дыхание Баки ловит в груди. — «Пожалуйста», — говорит Клинт. — «Баки». Баки колеблется, кусая нижнюю губу достаточно сильно, чтобы оставить следы, затем осторожно говорит: — «Ты полный беспорядок, Бартон. Ты под действием новых инстинктов, которых не понимаешь, и не знаешь, чего просишь». Идея о том, что Клинт, даже находясь на адреналиновом кайфе от луны, леса и того, что он чёртов волк, не знает, чего хочет, настолько ошибочна, что он бы рассмеялся, если бы не был так отчаянно сосредоточен, чтобы подобрать слова и сказать Баки, чего хочет. Он решает быть жестко честным. — «У меня проблема с самоконтролем», — говорит он. — «Не с согласием. И я точно знаю, чего хочу». Он тянет руку вверх, сжимает её в мокром воротнике свитера Баки, слегка закручивая, почти как воротник. — «Я хочу, чтобы ты был сверху», — говорит он, потому что это кажется справедливым началом. — «Надо мной. Позади меня. Любой вариант. Всё. Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы ты был прижат ко мне и внутри меня, с зубами в моей шее, вот здесь —» он касается того же места, где раньше Баки аккуратно прижимал зубы, где иногда ещё ощущаются синяки. — «Я хочу твои зубы здесь, чтобы удерживать меня для тебя». Дыхание Баки прерывистое, глаза тёмные, почти черные, и он тянет руку Клинта, всё ещё запутавшуюся в свитере. — «Если ты хочешь, чтобы я держал тебя, почему держишь меня?» — говорит он так низко и грубо, что Клинт вздрагивает, закрывает глаза, рот пересыхает, руки падают по бокам головы. Ему хочется, и хочется, и он боится, что Баки не даст ему того, чего он хочет. — «Пожалуйста», — шепчет он снова, тихо и отчаянно, и вдыхает резко, когда Баки аккуратно и намеренно кладёт обе руки на запястья Клинта, удерживая их над головой. — «Хорошо», — мягко говорит Баки. — «Держись для меня». Клинт чувствует, как воздух будто выдавлен из груди. — «Я буду», — говорит он. — «Я буду, только трогай меня». Баки перемещается, садится на его бёдра, наклоняясь над Клинтом, дыхание тяжёлое, пытаясь успокоить себя. — «Держи руки там», — говорит Баки, и Клинт готов сделать почти всё, лишь бы Баки продолжал его трогать, поэтому просто кивает, скрещивая запястья над головой. Баки смотрит на него — на грудь Клинта, как она вздымается под голой кожей, на штаны, соскользнувшие низко на бёдра после воды. Он долго не прикасается, а когда делает это, то заплетает пальцы в мокрые волосы Клинта и тянет, с твёрдым давлением, которое ослабевает только когда Клинт запрокидывает голову, обнажая шею. — «У меня не может быть сородича с проблемами с авторитетом», — тихо говорит Баки. Клинт глотает, закрывает глаза: — «Эй, я справляюсь, я делаю, что ты сказал, я держусь». — «Ты такой молодец», — говорит Баки, и Клинт сосредотачивается на дыхании, на том, чтобы держаться, не накрывать Баки сверху и не ускорять всё это, потому что ему нравится, когда всё быстро и грязно. Он не привык к тому, что ему говорят, что он делает что-то правильно, даже простое — держаться. И это заставляет его хотеть делать больше, лучше, чтобы Баки не передумал. Баки скользит одной рукой от челюсти Клинта вниз по линии шеи к плечу, место, которое он уже пометил зубами, и затем проводит большим пальцем там, где Клинт всё ещё ощущает следы зубов. Он тянет, заставляя Клинта чуть выгнуться, почти до боли, и наклоняется близко, чтобы Клинт ощущал дыхание на коже, но не рот. — «Это про подчинение», — говорит он, голос всё такой же низкий и тёмный, будто это легко для него, и он не собирается вибрировать от напряжения. Клинт просто сосредоточен на коротких вдохах, сжимая губы, чтобы не начать умолять. Баки прижимает большой палец к тому месту, достаточно сильно, чтобы осталась синяк, и говорит: — «Это животный инстинкт. Всё это — обнажение твоей шеи, желание моих зубов здесь. Потому что я твой альфа. Это то, чего ты хочешь? Подчиниться мне?» Так ли это? У Клинта всегда были проблемы с авторитетами, и он не знает, насколько хорошо у него получится подчиняться, но он этого хочет, всё его тело этого хочет, только язык у него путается в словах. — Клинт, — снова говорит Баки, спокойно. — Мне нужно, чтобы ты сказал это. Хочешь? — Я… я хочу попробовать, — говорит Клинт, у него пересохло во рту. Его голос слегка рвётся, и он добавляет: — Я не очень умею это делать. Наконец Баки прижимает свои губы к шее Клинта, открытым поцелуем и легким касанием языка. — Я научу тебя, — говорит он. Самоконтроль Клинта всегда был хрупким, и он больше не выдерживает — это стояние на месте и почти полное отсутствие прикосновений. Он моргает, сдерживая раздражённые слёзы, и говорит: — Пожалуйста, просто пожалуйста, мне нужно, чтобы ты коснулся меня, я сделаю всё, мне нужно… Баки, пожалуйста. Когда Баки наконец поддаётся, это — взрыв ощущений: его зубы врезаются в мышцу на плече Клинта, тело накрывает его сверху, мокрый свитер прижимается к груди и бедрам Клинта. Он стоит, слава богу, потому что Клинт думает, что это не продлится долго, и он уже так возбудился, что это больно. Зубы Баки на плече причиняют приятную боль, и Клинт выгибается, не в силах не толкаться в боль, даже удерживая руки над головой. Баки запутывает руку в волосах Клинта, чтобы удерживать его голову назад, а другой рукой спускается к бедрам и обхватывает ягодицы, прижимая его близко. — Господи, — шипит Клинт, переполненный ощущениями и пытающийся оставаться неподвижным, мышцы начинают дрожать. — О, чёрт, Баки, мне нужно меньше одежды, мне нужен твой рот, мне нужно… Баки расслабляет челюсть и обходит следы от зубов языком, с улыбкой говоря: — Ты слишком разговорчивый. — Разговорчивый? — эхо Клинта, он не может не рассмеяться, ведь никто раньше не имел проблем с его ртом. — Я покажу тебе, что значит разговорчивый. И он двигается, черт возьми, он никогда не был хорош с авторитетами, и толкает Баки, застигнув его врасплох, переворачивая его на спину, чтобы самому сесть сверху, оседлав его. Баки моргает в удивлении, рот чуть приоткрыт, а Клинт отбрасывает волосы с глаз, улыбается и говорит: — В следующий раз я хочу стоять на коленях для тебя. — Что? — спрашивает Баки, ошеломлённый. Клинт наклоняется и кусает его, сильно, в том же месте, где Баки кусал его, сжимая мышцу зубами на мгновение, и чувствует, как всё тело Баки напрягается, руки поднимаются к бедрам Клинта, будто он собирается оттолкнуть его, но всё, что он делает — держит крепко, достаточно, чтобы оставить синяк. Клинт целует след от своих зубов и шепчет: — Тебе это не нравится, Бак? Я на коленях перед тобой, умоляю тебя трахнуть мой рот? Дыхание Баки сбивается, и Клинт прячет улыбку у него на плече, двигая бедрами, прижимаясь к нему и при этом нежно касаясь виска Баки. Шепчет: — Я бы была так хороша для тебя, Баки. Баки шипит, запрокидывает голову и крепче прижимает его к себе, говоря: — Ты совсем не умеешь это, подчиняться, да? Клинт улыбается сверху, прижимается к нему, пока глаза Баки не становятся широко раскрытыми и тёмными, дыхание тяжёлое, и говорит: — Хочешь, чтобы я делала то, что ты говоришь? Придётся заставить меня. Баки, рыча, садится, запутывает руку в волосах Клинта и тянет его ближе, почти беспомощного на своём колене. Он целует его жёстко, зубами и языком, а свободная рука обхватывает затылок Клинта, большой палец прижимает место, отмеченное зубами, и Клинт не может сдержать стон. Это идеально — грубо, хаотично, именно так, как любит Клинт. Поэтому, когда Баки внезапно прерывает поцелуй и отталкивает его, Клинт падает на руки и колени чуть резче, оцарапав ладони. Но прежде чем он успевает испугаться, что Баки передумал или что он сделал что-то не так, Баки уже прижимается сзади, тяжело, почти болезненно, к его ягодицам и касается шеи, подтягивая Клинта, так что тот оказывается на коленях, спиной прижатым к груди Баки. — Я говорил тебе оставаться неподвижным, — говорит Баки, но голос его грубый и тёплый, даже когда он заводит руку за спину Клинта, удерживая её там, а другой рукой держит низ бедра. — Я думал, ты хочешь, чтобы я тебя трогал. Клинт выгибается, не в силах удержаться, прижимаясь там, где чувствует Баки твердого, и шепчет: — Чёрт, да, пожалуйста. — Тогда будь хорошим. Клинт смеётся, задыхаясь, опирается головой на плечо Баки, мурлыча от того, как щетина натирает щеку. Через мгновение Баки стягивает с него штаны до бедер, и Клинт уже твёрдый и возбужденный, когда Баки обвивает его рукой. Клинт не раз сталкивался с ручными ласками, но нечасто. В цирке главное было — эффективность: проще проглотить, чем потом убирать. А потом это происходило у кого-то дома, или в баре, или в ванной — снова ради эффективности, или там, где был кровать, лубрикант и душ. Секс для него не про фантазию, а про оргазм, и именно так ему нравится. Но это… Это совсем другое. Он чувствует себя обнажённым, уязвимым, пойманным — удерживаемым рукой Баки на груди, штанами, запутавшимися вокруг бедер, а Баки стимулирует его медленно, аккуратно, не так быстро и жестко, как ему хочется, заставляя замедлиться, хотя он только и хочет, чтобы было быстрее. — Нужно дышать, — говорит Баки. Полная ерунда, потому что Клинт дышит, он всегда дышал, сейчас дыхание сбито, грудь вот-вот разорвётся, он бросает голову на плечо Баки и стонет: — Ну давай, доведи меня уже. Баки смеётся, прижимается к шее Клинта и говорит: — Ты ведь не просил меня, а я пытаюсь научить тебя быть хорошим. Помнишь? — Пожалуйста, доведи меня, — шепчет Клинт, и где-то в глубине он удивляется, когда стало почти естественным просить Баки так, ведь раньше он гордился тем, что ни о чем не умоляет. Ему просто так сильно нужно. — Пожалуйста, Баки… я хочу быть хорошим для тебя, я стараюсь… мне просто нужно… Бакки целует угол челюсти Клинта, почти сладко, и сжимает его крепче — и это почти слишком. Клинт уже пылает адреналином и отчаянием, стонет, выгибается и насаживается на кулак Бакки, одна рука тянется назад, запутываясь в волосах Бакки для опоры. Другая рука всё ещё зажата за спиной, и боль только усиливает желание. — Ты собираешься кончить для меня? — спрашивает Бакки, голос хриплый, дыхание тяжёлое. Клинт чувствует его твердое, жаждущее тело у себя на ягодицах и хочет умолять Бакки прижать его к себе, трахнуть, кончить в него, но всё, что он может — это тихо стонать, извиваться против захвата и держаться. Он моргает, сдерживая раздражённые слёзы, проглатывает стон, и Бакки успокаивает его, целуя открытым ртом в бок шеи, где раньше кусал. И этого достаточно — Клинт выгибается и кончает на собственной груди, и ему всё равно, потому что кажется, что весь воздух и способность о чём-то заботиться выбиты из него. Он поворачивает голову и прячет лицо в Бакки, дыхание прерывистое, кружится голова от ощущений, кожа всё ещё дрожит от энергии, но теперь это мягче, словно Бакки слегка смягчил остроту. — Всё в порядке? — спрашивает Бакки, продолжая поддерживать его, осторожно, даже когда проводит рукой по груди Клинта, сквозь ощутимую семя. — Я… Я… — Клинт поднимает голову, смотрит в небо и пытается привести мысли в порядок, потому что он не позволит, чтобы ручная ласка в середине леса стала лучшим оргазмом в его жизни. У него есть стандарты, самоуважение, он… Он чертовски хорош в том, чтобы держать всё в голове отдельно, и точно не хочет говорить о том, как умолял Бакки тронуть его, или о чём-то ещё. Лучший способ заставить себя замолчать, он понял давно, — держать рот занятым. Он всё ещё дрожит, когда отрывается от Бакки, всё ещё на коленях. Поворачивается, чуть спотыкается, приходится ухватиться за плечи Бакки, чтобы удержать равновесие. Потом моргает, смотрит на Бакки широко, глазами с лёгким блеском, и спрашивает: — Ты сейчас собираешься трахнуть мой рот? Щёки Баки румяные, глаза тёмные, он выглядит немного более взволнованным, чем Клинт мог бы подумать. Он колеблется, глаза невольно тянутся к рту Клинта, и с хриплым голосом говорит: — Ты хочешь, чтобы я это сделал? Отбрасывая всё остальное, Клинт хочет этого. Он хочет так сильно, что у него текут слюни при одной только мысли. Он берёт руку Баки — ту самую, что скользила по его груди — и тянет её к себе, грубо проводит языком по большому пальцу, а потом сосёт кончик, прежде чем отпустить. — Да, — шепчет он, моргая в Баки. — Пожалуйста. Баки вскакивает, расстёгивает джинсы, и Клинт думает, что, возможно, впервые видит его в действии без присущей ему грации. Его член, когда джинсы наконец спадают на бёдра, толстый и твёрдый, уже выделяет смазку, и дыхание Клинта учащается только от взгляда. Он проводит языком по головке, слизывая заметную жидкость, а потом сосёт его в рот. Он такой толстый, и Клинт так сильно хочет почувствовать его внутри себя, но понимает, что лес не самое удобное место для секса, так что пока придётся довольствоваться этим. Он хочет проглотить его полностью, взять как можно глубже, потому что знает, что умеет это делать, и хочет быть хорошим для Баки. Часть его просто хочет позволить Баки использовать себя так, как ему хочется. Сначала Баки осторожен, будто сомневается, что Клинт справится с ним целиком, но это быстро проходит: его руки запутываются в волосах Клинта, он трахает его рот, глубоко в горле, и Клинт не может дышать — и это идеально. Всё ощущение сужается до одного: руки Баки в волосах и член в горле, вытесняя всё остальное. Ничто больше не имеет значения, и это настоящее облегчение. — Ты… ты так хорошо справляешься, — говорит Баки, слышно, что он на грани. Он обхватывает челюсть Клинта одной рукой, большой палец прижимает нижнюю губу, чтобы чувствовать, как она растянута вокруг него. Клинт закрывает глаза, они горят от слёз, вбирает щеки, и Баки издаёт низкий, хриплый звук. Он тянет за волосы, словно пытаясь сдержать себя, словно хочет кончить и быть вежливым, а Клинт не может удержаться от тихого стона, он хочет вкусить его так сильно. Этот маленький, отчаянный звук доводит Баки до предела — он резко выдыхает, кончает на язык Клинта и в горло, а Клинт глотает, сосёт осторожно, пока Баки аккуратно не отстраняется и не опускается на колени. — Господи… — говорит он, дрожа, руки на плечах Клинта, неловко поглаживая, как будто пытается держать себя под контролем, но хочет убедиться, что Клинт в порядке. Клинт в полном порядке. Его рот опухший, и он ощущает вкус Баки на губах, когда их облизывает. Клинт тоже чувствует себя немного пошатнувшимся, если быть честным, поэтому, когда Баки осторожно притягивает его к себе, Клинт с радостью падает ему на грудь, пряча лицо в его плече и вдыхая его запах. Он липкий и весь в сперме, и теперь свитер Баки тоже такой. Справедливо. — Эй, — говорит Баки через некоторое время, разглаживая волосы Клинта с его лба. — Эй, ты в порядке? — Да, — отвечает Клинт, и его голос грубый от того, что Баки был у него во рту, и он чувствует, как Баки вздрагивает от этого. — Нам стоит, э-э… нам, может быть… — руки Баки неспокойно гладят спину Клинта, будто он сам пытается успокоиться. — Вздремнуть, — говорит Клинт, зажимая зевок в плече Баки. — Вздремнуть, а потом пойти к себе, и тогда ты сможешь меня трахнуть. — Чёрт, — снова говорит Баки, проводя ладонью по центру спины Клинта, успокаивая. — Я хотел сказать — пойти домой, но это потому, что уже почти восход луны, а если мы будем переодеваться здесь, мы потеряем штаны в лесу. Клинт поднимает голову, моргает Баки, а потом смотрит на небо. Становится темно. — О, черт, — говорит он, теперь нервничая. — Что будет? — спрашивает он. — Я… раньше, когда менялось тело, я совсем не был собой, я убивал этих людей, ел их, я… а что если я причиню тебе боль? Баки мягко тянет его за волосы, чтобы остановить панические мысли, и говорит: — Ты не причинишь мне вреда. Я говорил тебе. Я твой альфа. Я буду держать тебя под контролем. Я сохраню тебя в безопасности. Клинт глубоко вдыхает и спрашивает: — Ты удержишь меня от того, чтобы есть кроликов? — Буду стараться, — обещает Баки, прежде чем помочь ему встать. Он снимает с себя влажный свитер и использует его, чтобы вытереть сперму с груди Клинта, бормоча что-то про то, как трудно будет вычистить шерсть волка, а потом начинает вести обратно домой. Но они прошли слишком далеко и не успевают добраться. В прошлый раз, когда Клинт менялся, это было быстро, как реакция на боль и адреналин. На этот раз они с Баки дошли до середины пути домой, и притяжение луны становится слишком сильным, когда зудящее ощущение, которое Клинт испытывал весь день, сливается во что-то, что он больше не может игнорировать. Он спотыкается, падая на колени, его спина выгибается, кости хрустят, и боль заставляет его задыхаться, вид меркнет. — Больно, — говорит он, и когда снова может дышать, когда снова видит, Баки стоит на коленях перед ним, выглядя серьёзно. — К этому привыкаешь, — говорит он, и потом позвоночник Клинта разрывается и перестраивается, и всё, что он знает — это боль. Он слишком далеко зашёл, чтобы заметить, как его крики превращаются в вой.