Забудь обо мне

Джекс не пошёл к себе. Ноги сами понесли его по знакомому коридору. Он не думал, не анализировал. Им двигала слепая, животная потребность — быть ближе к её памяти, к последним крупицам, что от неё остались. Его шаги замедлились у одной из дверей. Та, что была всегда украшена смешной, криво нарисованной картинкой — её лицо, с большими пучеглазыми глазками — теперь была перечёркнута. На её месте красовался красный крест. Символ конца. Символ могилы. Джекс толкнул дверь. Она не была заперта. Комната пахла пылью и застоявшимся воздухом. Ничего от её прежнего, сладковатого аромата не осталось. Света не было, только маленький просвет под дверью немного освещал нижнюю часть комнаты. И возле кровати... лежала она. Её клоунская шапка, та самая, с двумя смешными бубенцами, которые болтались и звенели, когда она смеялась. Яркие цвета поблекли, ткань покрылась пылью, но это была её шапка. Последний физический след её присутствия в этом безумном мире. Джекс медленно подошёл. Он протянул руку, пальцы дрожали, почти не слушаясь. Он коснулся ткани. Она была шершавой и холодной. Он взял шапку в руки, поднёс к лицу, пытаясь уловить хоть частичку её запаха, но чувствовал только пыль и горечь утраты. Он сжал её в ладонях, прижал к груди, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Уши упали прикрыв лаза полные тревоги и слёз. Из его горла вырвался сдавленный, бессильный стон. Он стоял так, не двигаясь, несколько часов, пока не упал он бессилия. Он не вышел оттуда в тот день. И на следующий тоже. На удивление Кейн его не трогал, он следил за ним из подтяжка, смотрел как ухудшалось его состояние не только физическое, но и моральное. Джекс поселился в её комнате. Он сидел на полу, прислонившись к её кровати, сжимая в руках единственное, что осталось. Он не ел, не пил, не отвечал на робкие стуки в дверь — то ли Рагаты, то ли Генгл. Мир сузился до размеров этой комнаты, до воспоминаний, что витали в пыльном воздухе. Он видел её здесь: смеющуюся, поправляющую эту самую шапку, спящую мирным сном, который теперь стал вечным. Он слышал эхо её голоса, её смеха, её последнего шёпота: «Забудь обо мне...» Но забыть он не мог. Вместо этого он купался в своей боли, как в ледяной воде. Он перебирал в памяти каждый момент, каждую улыбку, каждую слезу. Он истязал себя, снова и снова проживая тот миг в подвале, задаваясь вопросом «а что, если бы?..». Шапка стала его талисманом, его якорем и его проклятием. Она была доказательством, что Помни существовала. И доказательством, что её больше нет. Снаружи жизнь цирка, хоть и искажённая, продолжалась. Слышались голоса, шаги. Но для Джекса время остановилось. Он сидел в своём добровольном заточении, прижимая к сердцу пыльную тень клоунессы, и в его потухших глазах медленно, камень за камнем, возводился фундамент той самой холодной, стальной цели — цели найти её, какой бы ценой это ни обошлось. На седьмой день, когда пыль в комнате уже лежала плотным слоем, а сам Джекс осунулся и посерел, в дверь постучали. Стук был осторожным, но настойчивым. Он знал, кто это. Только одна дура была настолько слепа. — Убирайся, — его голос был похож на скрип ржавой двери. — Не хочу никого видеть. Дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стояла Рагата. Её мощная фигура казалась неуверенной, а в глазах плескалась та самая глупая, неподдельная жалость, которую он ненавидел больше всего. — Джекс... — начала она. — Ты не можешь так вечно. Тебе нужно поесть. Выйти. Мы... я могу помочь. — Помочь? — он горько усмехнулся, не глядя на неё. — Чем? Своей душевной болтовнёй? Своими вздохами? Твоя помощь мне нужна, как мёртвому припарка. Уйди, Рагата. И закрой дверь. Она сделала шаг вперёд, и её голос дрогнул: —Но я же вижу, как ты страдаешь! Я не могу просто смотреть на это! Дай мне хоть что-то сделать для тебя! Это было последней каплей. Он поднял на неё горящие ненавистью глаза.