Забудь обо мне

Тишина в подвале после того пронзительного пика была тяжелее любого гула цирковой арены. Она вязла в легких, как свинцовая пыль. Воздух остывал, и вместе с ним остывало тело в шестой капсуле. Последний вздох Помни остался тонким узором инея на стекле, который медленно таял, словно стирая ее окончательно. Джекс не шевелился. Он застыл на коленях, его лоб прилип к холодному стеклу капсулы. Внутри него была та же пустота, что и на экране компьютера. Та же беспросветная чернота. Он чувствовал, как последние обломки его души, того дерзкого Джекса, что бросал вызов системе, крошатся в пыль, уступая место чему-то холодному и безжизненному. Он ждал, что плечи его за дрожат, что вырвется крик, рыдание, что-то... Но ничего не было. Только ледяная, мёртвая тишина, повторившая ту, что забрала её. Рагата, сжав кулаки, первая нарушила оцепенение. Её тело дрожало от бессилия. Она подошла к монитору, всё ещё визжавшему предсмертной сиреной, и с размаху ударила по нему ребром ладони. Экран взорвался звездой из пикселей и погас. Писк оборвался. Но наступившая тишина была еще невыносимее. — Всё, — выдохнула Генгл, и её голос, тихий и разбитый, прозвучал как приговор. — Всё кончено. Зубл, не отрываясь, смотрела на потухший монитор капсулы, где застыла ровная зелёная линия. Ее пальцы, быстрые и ловкие, бессильно повисли в воздухе. —Только для неё, — поправила она сипло. — А мы... мы выбрались. Нам тут жить. Джекс не помнил, как они выбрались из того подвала. Как делили немые взгляды, полные отчаяния и вины. Как в конце концов разошлись по своим углам, в свои новые, пустые жизни, в которых не было ни прошлого, ни будущего, лишь одно сплошное, бесконечное настоящее с дырой в памяти и грузом на душе. Они разбрелись по адресам из своих кошельков, по чужим жизням. Феликс нашел свою квартиру — маленькую, запылённую студию с запахом одиночества. Он механически открыл холодильник. Пусто. Он посмотрел в зеркало. На него смотрел незнакомец, светловолосый парень, с пустыми глазами и именем Феликс на водительских правах. Первые дни были самыми тяжёлыми. Генгл, Зубл и Рагата пытались держаться вместе. Они созванивались, встречались в дешевых кафе, пытались нащупать почву под ногами в этом новом-старом мире. Их разговоры были обрывистыми, полными пауз. Они пытались вспомнить что-то из «прошлой» жизни, но натыкались лишь на стену. Единственное, что их связывало — это адский цирк и память о ней. И о нем. О Джексе. Джекс не отвечал на звонки. Его телефон был выключен. Дверь его квартиры была заперта на все замки. Джекс стал призраком. Он устроился в круглосуточный магазинчик у дома — работа ночным сторожем и грузчиком, не требующая мыслей, слов, эмоций. Он был тенью, которая принимала товар, раскладывала его по полкам и тушила с утра свет, уходя в свой полумрак. Вся его человечность, до последней капли, осталась в том подвале, прижатой к стеклу капсулы. Он снова стал тем бесчувственным ублюдком, каким, возможно, был до цирка. Теперь это было еще страшнее. Раньше его, не волновали другие. Теперь его не волновал даже он сам. День первый. Первыми пришли Генгл и Зубл. Генгл, с лицом, опухшим от слёз, принесла домашний суп. Зубл молчала, её острый взгляд сканировал его новую берлогу, находя её до жути соответствующей. - Джекс, мы не можем так... мы должны быть вместе — начала Генгл, голос её дрожал. Джекс стоял на пороге, не впуская их внутрь. - Не надо — его голос был плоским, как бетонная плита. - Послушай, ублюдок... — начала Зубл, но Джекс перебил её, посмотрев куда-то мимо. - Я сказал, не надо. Уходите. Он захлопнул дверь. Не хлопнул, не бросил, а именно захлопнул, с тихим, финальным щелчком. Генгл разрыдалась прямо на лестничной площадке. Зубл, стиснув зубы, увела её.