Связанные стальной цепочкой

      И первым местом, в которое нам удаётся попасть, оказывается небольшой магазинчик-комбини, двери которого отказываются работать без электричества.       — Попробуем выбить стекло? — предлагаю я, пока он стучит по нему костяшками пальцев, прежде чем заметить:       — С первого раза не получится. Нужно сначала попробовать поискать другой вход. Я не спорю с разумной идеей, поэтому мы вместе обходим магазинчик и всё же скоро сталкиваемся с большой удачей: дверь для персонала оказывается незаперта. Пробравшись внутрь, мы тут же принимаемся за осмотр полок, и я вздыхаю с неподдельным разочарованием, зажимая пальцами нос, когда прохожу мимо отдела с морепродуктами:       — Какая жалость, что холодильники в Пограничье не работают. Столько всяких продуктов пропало. И как же мы все сглупили, что не начали делать запасы фруктов и овощей в первые дни пребывания здесь, искать способ сохранить их в холоде: когда вернёмся в Токио, так часто есть их уже не получится: дороговато выйдет.       — А я уж думал, ты сожалеешь о растаявшем мороженом, — дразнит он меня, и я не удерживаюсь от того, чтобы беззлобно фыркнуть. Подловил. От мороженого я бы сейчас тоже не отказалась. Тем не менее, вслух я произношу совершенно другую фразу:       — Ты же знаешь, что я больше переживаю за овоши и фрукты. Хотя за морепродукты и мясо тоже очень обидно: сколько всего успело испортиться из-за неправильного хранения. И какая же вонь здесь стоит...       — И правда, не думаю, что после всех мошек, что здесь летают, нам стоит брать что-нибудь здесь, если не хотим умереть от заражения чём-нибудь, — Чишия соглашается со мной сразу, без лишних пререканий. — Я, конечно, мог бы прооперировать тебя в случае чего, но вот меня уже никто не спасёт. Ты даже с моими инструкциями наверняка угробила бы меня, решив сделать всё по-своему. Или устранить конкурента.       Внутри меня снова закипает привычное уже раздражение. И снова он решил напомнить мне, что не доверяет. Казалось бы, я уже рассказала многое, дада понять, что на его стороне, но он всё равно держит дистанцию. Возможно, я не была бы на него так зла в обычных обстоятельствах, но сейчас явно не они. Я голодна, чувствую себя грязной и уставшей, а у нас ни еды, ни душа, ни места для сна. Просто прекрасно, не передать словами насколько! Но возможно цифрами: ноль из десяти.       Будто понимая, что внутри меня назревает буря, Чишия неожиданно предлагает, направляясь к выходу:       — Давай попробуем найти укрытие в какой-нибудь из домов на нижних этажах. Вряд ли Пиковый Король будет искать там. И я сделаю ловушки и поищу что-нибудь съестное, но ты это приготовишь: я и сам неплохой повар, но это будет нечестным разделением обязанностей.       — Договорились, — я сдаюсь быстро, так как сил спорить у меня сейчас попросту нет. Следую за ним, пока мы направляемся к выходу, озираюсь напряжённо, ожидая, что Пиковый Король объявится в любой момент, однако пока нам везёт.       Первые несколько домов, что мы осматриваем, кажутся уже непригодными для жилья из-за разрушений и растительности, однако где-то на пятом доме нам везёт: находится несколько пустых небольших квартирок, обитатели которых явно давно не проживали в них. Продукты в холодильнике, как и ожидалось, оказываются испорчены, но в ящиках удаётся найти пачку крекеров и упаковку собы. Перекусив первым, мы решаем оставить второе для приготовления пищи, и Чишия уходит, чтобы добыть ещё продуктов. Кажется, я пытаюсь пойти за ним, однако бессонная ночь окончательно сбивает с ног, так что я отключаюсь прямо за столом, за которым мы и делили найденную провизию.       Глаза я открываю уже ближе к вечеру, когда за окном уже почти ничего не видно, лишь силуэты деревьев, выросших за то короткое время, что мы провели в Пограничье, качаются на ветру, шурша своей листвой. Я ожидаю, когда глаза привыкнут к темноте, однако процесс прерывается появлением небольшого источника света, частично освещающего комнату.       — Светильник на батарейках. Не знаю, насколько его хватит, так что лучше особо не привыкать, — поясняет Чишия, и я киваю, прежде чем перевести взгляд на стол, решив узнать, чем же он с таким увлечением занимается.       Кто бы мог подумать, что я снова увижу какие-то приспособления, которые он сделал сам: силки для поимки диких животных, ещё несколько бомб из банок, бутылочное нечто, напоминающее умывальник... Стоп, бутылочное нечто, напоминающее умывальник?       — Да ты прямо инженер, — с ноткой ехидства замечаю я, указывая взглядом на умывальник, который он тут же берёт и уносит в сторону кухонного умывальника, старательно закрепляя его на дверце шкафчика и замечая на ходу:       — Я сделал его, чтобы у нас была возможность хотя бы умыться с утра. Но если ты не хочешь...       — Очень хочу! — я решаю не ссориться с ним по этому поводу, тем более после стольких дней, проведённых в тюрьме, мне безумно хочется ополоснуть лицо и, может, хотя бы слегка промыть волосы. Да, это не то же самое, что мытьё с чистой фильтрованной водой и дорогим шампунем, но выбирать не приходится. — Спасибо, Чишия.       Я торопливо целую его в щёку, поддавшись эмоциям, отчего он смотрит на меня озадаченно, словно я сделала какую-то непоправимую глупость. Однако мне не хочется ссориться с ним из-за такой мелочи и делать наше положение ещё хуже, так что я просто молча наблюдаю, как он переливает воду из большой бутыли в импровизированный умывальник, прежде чем взять упаковку с антисептическим мылом и выдавить немного на руки, промывая их затем быстро, но тщательно, под водой.       — Лучше посмотри, что можно приготовить из того, что мне удалось добыть, — замечает он, одной рукой указывая куда-то в сторону, и я тут же переключаю внимание на незамеченный ранее пакет.       Подойдя ближе и заглянув внутрь, я вынимаю тушку кролика, походную плиту и несколько яиц — не могу сказать, от какой это птицы, но не думаю, что сейчас это так важно.       — Ты сам всё это добыл? Потрясающе. А я-то думала, ты только для прохождения игр мозгами пользоваться умеешь, — мне не удаётся удержаться от лёгкого поддразнивания, пока я ставлю кипятиться кастрюлю с водой и принимаюсь за подготовку кролика к употреблению — не то чтобы мне приходилось делать это раньше, но, в целом, я понимаю, что от меня требуется.       — Никогда не стоит недооценивать потенциального противника, — с усмешкой отзывается он, возвращаясь за стол и продолжая возиться со своими самодельными приборами.       Мне нечего возразить на его слова, поэтому я решаю перевести тему, надеясь, что не слишком надоедаю ему своими разговорами: обычно я не слишком болтлива, но дни в тюрьме, когда большую часть времени мы оба молчали, если не передавали друг другу свои масти, сделали своё дело, создав во мне потребность поговорить с кем-то:       — Ты в самом деле занимаешься чем-то, связанным с инженерным делом? Кажется, сегодня ты говорил, что сможешь сделать мне операцию, если вдруг что-то пойдёт не так? Кто ты вообще по профессии?       — Детский кардиохирург. Не могу сказать, что горжусь тем, чем занимаюсь, — Чишия пожимает плечами, не отрываясь от работы, чтобы одёрнуть меня или попросить замолчать, так что я продолжаю наш разговор:       — Никогда бы не подумала... Нет, конечно, я знаю, что врачи обычно сдержаны и хладнокровны, что вас многие ситуации не способны вывести из себя, но чтобы настолько... И что ещё за "не горжусь, чем занимаюсь"? Ты спасаешь жизни людей, ни в чём не повинных детей. Ты возвращаешь им возможность к нормальному существованию, делаешь счастливыми их родителей... Это заслуживает того, чтобы быть поводом для гордости.       Он отрывается от своего занятия и смотрит на меня насмешливо, прежде чем в глазах его неожиданно мелькает тень грусти, невыносимой тоски и горечи, что могла бы запросто утопить меня, если бы можно было превратить её в море. Но и та исчезает довольно быстро, а он сам замечает с привычным уже мне равнодушием:       — Ты так говоришь, потому что сама ничего не знаешь о том, что происходит в больничной среде. Знала бы ты об этом, ненавидела бы меня сильнее, чем кого-либо. Его слова не укладываются у меня в голове. Ненавидеть? Его? А я ведь пыталась поначалу, делала для этого всё возможное. Но нет, не получилось. Ничего не вышло, я только сильнее влюблялась в этого сдержанного, почти безэмоционального мужчину, пока не поняла, насколько сильно влипла. И теперь уже ничего не могу поделать. Что уж говорить о том, чтобы ненавидеть его?       — Ну так расскажи мне, — неожиданно для себя прошу я, погружая мясо в воду и оборачиваясь к нему, глядя неотрывно, не отводя ни на секунду взгляд. — Объясни, что такого происходит в больничной среде, за что можно возненавидеть человека? Ты спасаешь жизни детей, тех, кого тебе позволяют спасти, разве нет? Делаешь операции хотя бы кому-то, даришь нормальную жизнь хотя бы части. А это уже чего-то стоит. Так что плохого ты сделал, если учитывать, что не всё в больничной системе зависит от тебя.       В его взгляде на миг мелькает удивление: он явно не ожидал, что я догадаюсь о коррумпированности системы, в которой он работает, с которой ничего не может сделать. Однако равнодушие возвращается слишком быстро, когда он замечает, возвращаясь глазами к своим самодельным вещам:       — Даже если так, я давал японскую клятву врача, основанную на клятве Гиппократа, я обязался спасать чужие жизни, чего бы мне это ни стоило. Даже если не хотел. Последние слова он произносит чуть тише, так что я решаю продолжить расспрос, осторожно уточняя:       — Не хотел? Ты планировал учиться на кого-то другого?       — Нет, хотя на врача желания идти тоже не было, — он привычным движением небрежно пожимает плечами, продолжая свою работу. — Мои родители — врачи, оба настояли на том, чтобы я пошёл по их стопам. Не то чтобы мы были близки, но с ними спорить не стоило.       По тому, с каким холодом он отзывается о тех, кто его родил и воспитал, мне сразу становится ясно: Чишия не был желанным ребёнком в своей семье. Скорее, продолжением рода, попыткой выглядеть правильно, как семейные люди, в чужих глазах или кем-то вроде того. И от этого сердце сжимается болезненно: даже в моей семье со всеми её сложностями всё не так плохо.       — Мне жаль, — только и выдыхаю я, на что он лишь хмыкает, небрежно убирая с лица мешающую прядь волос, прежде чем ответить:       — А толку? Это ничего уже не изменит. Не спасёт тех детей, не поможет мне найти профессию, которую я бы хотел, не изменит мои взаимоотношения с родителями. Да и наплевать уже: меня это не волнует. Меня вообще ничего не волнует.       От его слов по спине бегут мурашки, и я понимаю в тот момент, о чём он говорит. У него нет смысла жизни. Он один из тех, кто просто жил, жил и жил, а потом в один момент задумался, для чего живёт, и понял, что у него нет веской причины. А когда стал искать её, до него дошло, что ни одна причина не имеет веса, ведь в конце всё равно каждого ждёт одно и то же, как бы он ни провёл свою жизнь. И от этого становится особенно горько. Потому что с какого-то момента своей жизни я стала такой же. Только есть между нами одна очень большая и весомая разница. Я совсем не хочу умирать. И мне не всё равно, если в один момент моя жизнь оборвётся, поэтому и борюсь в этих играх, прилагая столько усилий. Я хочу жить, пусть и не знаю, зачем мне это нужно.       — В жизни много всего интересного. И пусть это не имеет смысла в масштабе вселенной, в моменте может сделать счастливым, — я говорю это немного небрежно, стараясь не давить на него своими словами. Пусть сам решает, права я или нет. В моём праве только подсказать тот выход, что нашла я сама. — И если нет причины жить, нужно взять что-то, что сможет её заменить. Например, можно попытаться помочь людям, которые в этом нуждаются. Спасая их, мы дарим чуть больше времени тем, для кого жизнь ещё сияет яркими красками. Я вот живу, потому что хочу встретиться со своим братом: он был вынужден бежать из дома и пропал, я не видела его много лет. Мои родители сейчас в разводе, у обоих сейчас свои семьи, так что я осталась одна. У меня никого нет, кроме Шото, пусть он и поступил неправильно, совершенно аморально. Хотя после пребывания здесь я даже не могу назвать таким его поступок. У меня же самой руки по локоть в крови.       В тот момент Чишия смотрит на меня снова, и к своему удивлению я замечаю в его глазах неподдельный интерес. Прежде чем с моих губ срывается вопрос, мужчина сам спрашивает меня, уточняя:       — Так твой брат убил человека в прошлом? И это как-то связано с тобой? С той историей, из-за которой ты больше не плаваешь?       По спине бегут мурашки. Пусть и прошёл уже не один год, но воспоминания свежи, будто всё произошло только вчера. Не хочу говорить об этом, и проблема не в том, какой он человек. Я просто не готова к разговору с кем-то о случившемся. Однако быстро приходит понимание, что молчание не поможет мне заслужить доверие Чишии, так что, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я всё же начинаю свой рассказ:       — Да, ты прав: это всё действительно взаимосвязано. Я была ещё школьницей, когда увлекалась плаваньем в бассейне, показывала самые выдающиеся результаты. И из всей семьи именно Шото больше всех меня поддерживал. Однако однажды произошёл несчастный случай, из-за которого я довольно серьёзно повредила лодыжку. Врачи сказали, что не то что в соревнованиях участвовать, плавать быстро больше не смогу. И мне не хватило упрямства тогда доказать, что это не так, что я восстановлюсь. А человек, которого я считала своей подругой... Я знала, что это она нарушила фильтр в бассейне, из-за чего я и пострадала, но не могла доказать, да и не хотела: я была слишком подавлена. Вот только Шото не мог просто сидеть и смотреть на моё состояние, поэтому одним вечером он не выдержал: покинул дом и расправился с моей бывшей подругой-соперницей. Я уже утром от полиции узнала, что он ломал ей ноги снова и снова, прежде чем сбросить в бассейн. Она не смогла выплыть, умерев то ли по этой причине, то ли от болевого шока. И последний раз я видела его, когда он в то вечер, сделав это, зашёл ко мне попрощаться. Я ещё не знала, что брат натворил, однако он обнимал меня так крепко, словно не рассчитывал вернуться домой, хоть и обещал при этом, что мы ещё обязательно встретимся снова. Я не знаю, где он, что с ним стало, но одно знаю точно: я уже приняла, что он натворил ради меня. Нет, мне не стало тогда легче от смерти той одноклассницы, я не считаю до сих пор, что это абсолютно нормально. Но со временем сумела принять его поступок. Тем более у меня нет никого, кроме него: у родителей всё пошло наперекосяк, когда они узнали, что брат стал убийцей, а от меня в соревнованиях никакого толку. Сначала пошли ссоры, потом долгие молчания, прекратились совместные ужины и обеды, мы все стали чужими людьми под одной крышей. А за год до моего выпускного они развелись. Я жила то с отцом, то с матерью, но ни один из них не были мне особо рады: у них уже налаживалась личная жизнь, строились новые семьи... Так что я была рада переехать в общежитие, едва сумела поступить в университет. Только немного грустно, что осталась одна, вот и цеплялась до последнего за надежду встретить Шото, пусть и понимала, что это глупо.       Чишия слушает меня внимательно, не перебивая, задумчиво потирает подбородок, прежде чем заметить неожиданно вслух:       — Если всё так, он действительно вполне мог быть тем, из-за кого мы оказались здесь. Не знаю, почему я и остальные сюда попали, но, вероятнее всего, ты здесь из-за брата. А он сам — один из тех, кто зовёт себя гражданами. Фигурных карт.       Я слышу от него эту мысль не в первый раз, но всё равно не хочу принимать этот факт. Нет же. Если мы с ним встретимся при таком раскладе, один из нас в итоге точно умрёт. А я не хочу. Я ведь только получила шанс найти его, встретиться снова.       — Пожалуйста, не говори этого, — я качаю головой, избегая взгляда мужчины. — Знаю, скорее всего, ты прав, однако... У меня больше никого нет. Если и его не станет, кто останется на моей стороне? Кто будет со мной рядом, если я выберусь из этого ками проклятого места? Я ведь снова останусь одна...       К моему удивлению, слышится шорох одежды Чишии, а затем шаги, прежде чем мне на плечо ложится прохладная ладонь. Подняв взгляд, я сталкиваюсь с его тёмными, точно омуты, глазами. Собираюсь было спросить, что на него нашло, однако Чишия действует первым, заявляя негромко, но достаточно чётко, чтобы я смогла услышать:       — Я буду рядом с тобой. Ты больше не останешься одна. И мы обязательно вместе выберемся из этого места. От него слова утешения звучат совсем неожиданно и верится в них с трудом, однако я всё равно заставляю себя надеяться, что Чишия говорит правду. Так я смогу выбраться отсюда. Вместе с ним я буду дальше или нет, в любом случае смогу жить дальше, искать возможность заполнить пустоту внутри, если останусь одна. А так я могла бы сейчас просто сдаться, позволить Пиковому Королю убить меня.       — Надеюсь, это не твоя ложь, чтобы удержать рядом подольше ценную союзницу, — я шучу мрачновато, добавляя лапшу к успевшему почти полностью свариться мясу, прежде чем потянуться за яйцом. — Не люблю, когда меня обманывают.       — Это была бы честная оплата за то, что в нашей первой совместной игре ты чуть не убила меня, — отзывается он, и я не могу понять по интонации, шутит этот мужчина сейчас или нет. Впрочем, это и не кажется важным. Главное, что сейчас мне не одиноко.       Приготовление ужина скоро заканчивается, и мы успеваем поесть до того, как батарейки в светильнике окончательно садятся. Всё вокруг погружается в темноту, и мы оба на ощупь стараемся добраться до спальни, чтобы занять хозяйскую кровать. Вряд ли они будут против, если мы на ней поспим, учитывая, что сами они наверняка в Пограничье не попали или уже далеко отсюда. Или мертвы, о чём думать мне, честно говоря, вообще не хочется.       Мы ложимся рядом, оба слишком вымотанные дневной рутиной, чтобы заняться тем, на что тратили столько времени на территории "Пляжа": сексом. Впрочем, не один из нас открыто не возражает, и мне тепло и уютно, когда Чишия прижимается ближе, обнимая со спины и выдыхая немного небрежно:       — Так теплее.       Я не спорю, пусть ночь и не кажется мне слишком холодной, я чувствую себя вполне комфортно: просто объятия Чишии слишком приятны, чтобы вот так просто отказаться. А на утро мы выбираемся из постели молча, не зная, о чём говорить после вечера откровений, так же безмолвно умываемся и завтракаем остатками оставшейся с вечера лапши с мясом, а затем принимаемся за дела: я стараюсь хоть немного навести порядок в нашем временной месте проживания, в то время как Чишия отправляется добыть ещё какую-нибудь еду. Но даже в такие относительно мирные минуты я не могу выбросить из головы простую мысль: скоро нам нужно будет снова вступить в игру. И чем скорее мы решим в какую, тем лучше.