Связанные стальной цепочкой

      Не могу поверить, что она пострадала из-за своего глупого безрассудства. Хочется сказать, что сама виновата, да только язык не поворачивается. В её сторону не могу произносить нечто подобное. Впервые за всё время начинаю чувствовать беспокойство, но в то же время внутри разливается настоящее удовольствие от происходящего. Эта игра одна из тех немногих, где мне действительно приходится повозиться ради победы. Хоть немного интересно.       Впрочем, победа важна не столько ради удовольствия и попытки почувствовать себя живым, как это было раньше, но и ради того, чтобы обойти больницы и аптеки в поисках обезболивающего, прежде чем выйдет вытащить Кобаяси из Пограничья. И я сделаю это, даже если придётся отдать свою жизнь, смысл которой я всё равно не могу найти уже довольно давно. Пусть до этого и вряд ли дойдёт: несмотря на недостаток знаний в сфере мифологии, я уверен в своей сообразительности.       — Если хочешь, я могу присмотреть за ней, — предлагает девушка, которая ранее спрашивала по поводу травм его спутницы.       На губах играет мягкая улыбка, однако я привык не доверять тем, кто способен улыбаться искренне, без иронии и сарказма в таких ситуациях. Они либо безрассудны, либо давно сошли с ума или получают удовольствие от игр.       — Сами справимся, — я пожимаю плечами небрежно, придерживая Кобаяси за талию, чтобы она не упала, позволяю опираться на меня. Кожа выглядит бледнее, чем обычно, даже немного зеленоватой, словно её подташнивает. Видимо, всё же надышалась дымом и отравилась, когда сработала та ловушка.       Незнакомка печально опускает уголки губ, поправляя чёрное кимоно, а я вдруг вспоминаю одну деталь, которую заметил в самом начале, но на которую не обратил внимания в этой девушке. Каждый член команды Бубновой Королевы, в отличие от остальных игроков, выбирающих удобство, пришёл на игру в хаори или юкате. Уверен, что это не совпадение, а значит оставлять с ней Кобаяси — худшая идея, какую только можно придумать. Потому что, очевидно, я ошибся, решив, что она Бубновая королева. Столько времени было потрачено впустую на сомнения и недоверие. Пусть и не в первый раз.       Кобаяси мелко дрожит, прислоняется сильнее к моему плечу, судорожно вздыхая, и я замечаю капельку пота, стекающую по её лбу. Вот и подъём температуры, часто сопровождающий интоксикацию. Совсем некстати, учитывая, что, вероятнее всего, команда противников ещё жива, если не полным составом, то почти полным. Поэтому нужно действовать. Тем более до нового звукового сигнала осталось не так и много времени. Следующая комната встречает нас картиной с некой благородной дамой прошлых лет, телевизором, креслом и ковриком на полу. Оставляя девушку стоять у стены и убеждаясь, что она не упадёт, я собираю подсказки, намеренный прочитать их, однако краем глаза замечаю входящую внутрь девушку, что предлагала нам помощь. На её губах всё ещё играет мягкая улыбка, когда она замечает вслух, явно пытаясь втереться нам в доверие:       — Если вы не против, я бы хотела проходить игру с вами дальше. Так ведь у нас больше шанс выжить.       Разум подсказывает, что лучше отказаться, однако в какой-то момент на задворках сознания возникает мысль, что мы сможем покинуть игру, только если устраним конкурентов. Возможно, это шанс уменьшить команду соперников и избавиться от одного из их членов осторожно, а потому я лишь привычно пожимаю плечами в очередной раз за день и отвечаю:       — Ладно. Не думаю, что ты нам помешаешь. Уверенная, что мы действительно верим ей, она спешит с довольным выражением лица подойти ко мне и взять подсказки, зачитывая их вслух:       — "Тебе всё ещё не стоит забывать о Садако", "Ван Гог подскажет, чего ожидать", "Нурарихён сидела на этом ковре", "Кура-бокко просыпал зерно на ковёр". Ну что, какие мысли? Мне кажется, вариант с Садако нам точно не подходит.       — Верно, — я изображаю задумчивость, точно размышляю над вопросом девушки, однако уже прекрасно понимаю, что правильным ответом будут ковёр и, вероятнее всего, кресло. Именно поэтому мне нужно заставить её выбрать Ван Гога, если она разбирается в искусстве. — Вполне возможно тогда, что безопасные варианты — картина и кресло. Но с картиной вероятность выше: вряд ли Ван Гог означает что-то плохое.       — А почему не ковёр? — на её лиц возникает сомнение, однако я не поддаюсь на уловку и делаю вид, что меня совсем не задевает её догадка, она может сама её проверить, если мне не доверяет, и это срабатывает. Её пальцы цепляются за картину, пока она криво усмехается. — Ладно. Без обид, я просто хочу выжить, а втроём у нас это вряд ли получится. Да и, вполне возможно, кто-то из вас спасётся. Опасность же не смертельная, это не Садако.       Скрывая внутри ликование, я усаживаю Кобаяси на ковёр, сам занимая кресло. В этом месте нет особой уверенности, нурарихён может быть кем угодно, однако я полагаюсь на свою удачу. Ни разу меня не подводила, не подведёт и в этот раз.       Вот и наступает момент звукового сигнала, в который и включается телевизор, однако я не оглядываюсь на него: фильмы ужасов мне неинтересны, даже они не могут достаточно разогнать кровь, чтобы заставить меня почувствовать что-то. Как я и надеялся, со мной и Кобаяси ничего не происходит, а вот рядом со смотрящей на картину навязчивой спутницей возникает женщина с портрета. Стоит ей взять девушку в кимоно за руку, как та падает замертво, не успевая даже осознать, что произошло.       — Я был уверен, что телевизор — смертельная ловушка, — усмехаюсь я вслух, прежде чем слышу в ответ слабый тихий голос Кобаяси:       — Ну конечно. Кассета. Мы ведь не смотрели, что на ней. Садако угрожает только тем, кто смотрел проклятую кассету. А тебе, видимо, не нравятся ужасы.       — В последнее время вообще не очень люблю фильмы. Хотя раньше увлекался японской философией. "Пистолет", например. Могу в какой-то степени ассоциировать себя с главным героем, — я бросаю это небрежно, прежде чем звучит следующий звуковой сигнал, требующий идти дальше.       Мы продвигаемся в следующую комнату, ещё не посещённую игроками, где снова не видим никого из других участников. Даже не знаю, стоит ли считать удачей тот факт, что мы не встретили ещё Бубновую королеву или нет, учитывая наши знания о мифологии родной страны и точ что мы не знаем, насколько хорошо в этом разбирается наш противник.       И вот я собираю следующие четыре подсказки, после чего нам с Кобаяси везёт пройти ещё комнату, а затем ещё и ещё... От одного вида её состояния мне становится не по себе где-то глубоко внутри: при таком ожоге нам бы выбраться из игры поскорее и найти что-то, что поможет обработать его, пока не пошло заражение крови или ещё что похуже, на вроде некроза тканей. Обычно я был бы не против пусть даже трудного, но вызова, однако сейчас что-то во мне настаивает на том, что нужно спасти её, не потерять, не допустить, чтобы она погибла в Пограничье, как многие другие. Должно быть, это чувства, что казалось мне невозможным не один год: разве такое может быть у человека, который даже в жизни смысла никакого не видит, не получившего ни капли родительской любви от родителей в детстве. Как такой человек может любить?       Однако вид беззащитной Кобаяси заставляет сердце сжиматься, а пальцы — крепче охватывать столь знакомые и дорогие сейчас для меня изгибы плеч в попытке помочь ей устоять на ногах, не упасть и не потерять сознание до окончания игры. Но вот неожиданно звучит сообщение об окончании игры и победе участников. Наверное, я должен испытывать досаду от того, что не отказался тем, кто одолеет столь умную женщину, не смог полностью погрузиться в игру, однако это отчего-то совершенно не имеет значения. Я лишь стараюсь как можно быстрее вывести Кобаяси из здания, чтобы найти место для временного лагеря, где можно будет переждать опасность, исходящую от Пикового Короля, а ещё оставить её, чтобы поискать медикаменты для обработки ожога и снятия боли.       Нам везёт найти один из буддистских храмов, что, конечно, не сравнится с квартирой, но всё же лучшие, чем ничего, да и нам не привыкать. Расстилая один из спальных мешков, что мы с Кобаяси брали с собой, и помогая ей прилечь на него, я замечаю вслух, направляясь к выходу:       — Поищу медикаменты для твоей раны. Думаю, тебе не нужно объяснять, как вести себя, пока Пиковый король нас ищет.       — С ней всё не так плохо, я пойду с тобой, — она пытается протестовать, однако при первой же попытке встать падает обратно и морщится неприятно с намёком на удивление в выражении лица, словно и не ожидала подобного предательства от собственного тела. — Вот же...       — Ты остаёшься, — у меня нет желания тратить время на споры, когда я могу раздобыть медикаменты и что-нибудь съедобное, так что стараюсь придать своему голосу хоть немного строгости. Выходит всё равно слишком равнодушно, но она будто чувствует мою попытку, так что послушно кивает, пусть и очевидно, что ей подобное решение не по душе. — Я постараюсь вернуться побыстрее. И постарайся не делать глупостей.       — Ты же знаешь, что я бы не стала, — голос девушки звучит слабо, но она всё равно умудряется улыбнуться с намёком на ехидство в тот момент. — Даже не поцелуешь на прощание?       Должно быть, это её попытка пошутить, чтобы разрядить обстановку, пусть и не самая удачная, однако мысль об этом отчего-то совершенно не вызывает у меня отторжение. С каждым шагом в сторону Кобаяси, брови девушки взлетают выше, да и рот раскрывается шире, пока взгляд становится всё более и более недоверчивым. Красиво, но смотреть долго всё равно нет времени, а потому я оставляю короткий поцелуй на её губах, прежде чем направиться к выходу, слыша перед уходом лишь её потрясённый вздох. Она явно не ожидала такого исхода. Да и я, честно говоря, тоже.       Обход по аптекам помогает найти всё необходимое, включая антибиотики, шприцы, раствор хлорида натрия, таблетки обезболивающего и чистые стерильные бинты. На эти вещи пришлось потратить всю свою сосредоточенность, чтобы ничего не перепутать, однако в продуктовом я позволяю себе задуматься о том, что вообще чувствую к этой необычной девушке. Обычно я не позволяю себе привязываться к кому-либо, да и не желания такого не возникает: в моём окружении сложно найти хоть одного умного и интересного человека, даже после попадания в Пограничье. И даже с ней, несмотря на её отличие от других, я не собирался строить ничего серьёзного. Вот только избежать этого не получилось, так что сейчас я пытаюсь уберечь её, спасти жизнь, пусть умом и понимаю, что было бы гораздо проще оставить ждущую меня Кобаяси и уйти проводить игры дальше. Это и проще и рациональнее: сейчас она, скорее, балласт, а не помощник, учитывая, что за нами гонится Пиковый король, а ожоги и боль замедляют передвижение, вынуждают тормозить. И тем не менее всё равно двигаюсь в сторону нашего временного жилища, когда удаётся отыскать хоть какие-то рыбные консервы. Надеюсь, они не успели испортиться: сложно ориентироваться по сроку годности, когда не знаешь даже, какой день недели сегодня, да и время идёт каким-то своим чередом. Стоит мне переступить порог комнаты, где лежит Кобаяси и поставить рюкзак с припасами на стол, вынимая лекарства, она замечает негромко, однако так, чтобы я мог услышать:       — Мне отчего-то казалось, что ты поступишь рационально и уйдёшь, оставив меня здесь одну.       — Была такая мысль, — я даже не пытаюсь врать, сразу признаваясь в своих логичных идеях, прежде чем добавить, продолжая говорить удивительно искренне:       — Не смог оставить тебя здесь. Должно быть, ты удивлена, ждала, что я всех предаю и оставляю.       — Не всех. Куину бы ты не бросил, мне кажется, что бы ни говорил, — Кобаяси едва заметно качает головой, не отрывая ту от подушки, а мне хочется рассмеяться от её слов. Не бросил бы Куину? Забавно. Пусть мы и близкие союзники, да и я был готов двигаться дальше вместе с ней, однако, когда она говорила, что мы неправильно поступили с Арису и Усаги, с моей стороны даже не было попыток помочь ей, поддержать или, наоборот, отговорить. Я просто сказал, что она может спасти их, если хочет, когда как сам дал понять, что даже ради неё не стану рисковать собой из-за этих двух простаков. Даже интересно, смог бы я ответить так же, если бы просьба была со стороны Кобаяси?       Ответ приходит сам собой почти сразу: нет. Какие бы чувства я ни испытывал сейчас к этой девушке, поставить на кон свою жизнь ради тех, кто ей дорог — это точно не про меня, даже пытаться бы не стал. Ради неё — в какой-то степени, вероятнее всего, не когда риск для моей жизни максимален, в других же случаях — ни за что, даже если бы она в конце концов возненавидела меня. Если говорить честно, даже ненависть с её стороны меня устроила бы полностью. Потому что её эмоции по отношению ко мне, всякое действие заставляют чувствовать себя по-настоящему живым.       — Ты, наверное, думаешь, что бросил бы Куину в том кошмаре, что начался со смертью Шляпника, — словно читая отчасти мои мысли, Кобаяси подаёт голос со слабой ухмылкой на губах, пока я осторожно промываю водой из найденной в доме бутылки её рану, вынуждая шипеть от боли перед началом бинтования. — И я не спорю, что ты так и сделал бы: это в твоём духе. Однако, уверена, ты попытался её вразумить перед своей попыткой уйти, заставить обдумать, готова ли она рисковать ради чужих людей. Или скажешь, что я не права?       Проницательно. Если так подумать, всё действительно так и было в тот день, я и правда убедил Куину не делать глупостей, пусть это и было немного жёстко, как сказали бы многие. Видимо, эта девушка может разглядеть во мне что-то хорошее, даже когда я перед этим сотворил нечто ужасное. Очень интересно.       — Не хотелось терять полезного союзника, — я пожимаю плечами, продолжая возиться с её травмой, когда её голос снова нарушает тишину, задавая столь ожидаемый, но в то же время далеко не самый желанный мной вопрос:       — А я для тебя тоже полезный союзник? Или, скорее, способ решить проблему? Кажется, на мгновение на моём лице замирает недоверие. После всего, что произошло, она действительно так думает?       После того, как я предложил ей сбежать со мной и Куиной с из "Пляжа", после попыток уберечь в играх, которые мы проходили, после того, как оставался рядом, даже когда не доверял, когда были все основания подозревать, что она предатель, играющий с моими нежеланными , но всё равно проснувшимися чувствами, и при том факте, что сейчас я обрабатываю её рану, хотя мог бы просто бросить её здесь и уйти, посчитав балластом, что нельзя не назвать правдой?       — Глупый вопрос, — на мгновение на губах возникает ухмылка, кончики пальцев скользят по коже рядом завязанным наконец бинтом.       — Ты так часто врёшь и замалчиваешь с такой естественность, что в большинстве случаев я перестала различать, когда ты врёшь, а когда говоришь правду, — в её голосе звучит нотка ехидства, и я просто не могу не произнести в ответ донельзя правдиво, глядя прямо в тёмные глаза напротив:       — Однако ты всегда знала отчего-то, когда я говорю правду.       Она молчит, явно не зная, что мне возразить. И я, не в силах сдержать внутреннее ехидство, выдаю следующую фразу:       — К тому же способ решить проблему из тебя, честно говоря, не очень, учитывая, что за последнее время у нас ни разу не было близости.       В моём голосе нет ни капли обвинения, ни слова, несущего осуждение, и она это явно понимает, но всё равно наклоняется ближе, касаясь моих губ своими осторожно, будто давая мне время отступить. Вот только что-то внутри сопротивляется, и я остаюсь на месте, отвечая на поцелуй. Тело действует само, словно по воле рефлексов, рука поднимается, кончики пальцев стягивают резинку, позволяя её длинным кудрявым волосам рассыпаться по плечам, прежде чем зарыться в жестковатые от отсутствия возможности нормально принять душ пряди. Интересно, почему у неё такие вьющиеся локоны, если в Японии у людей волосы прямые, это уже особенность всякого её жителя?       — У меня прадедушка со стороны матери был немцем. Кажется, это единственное, что от него досталось мне и брату, — будто прочтя мои мысли, отвечает она. — У тебя пальцы двигаются с такой медлительностью... вопросительной.       В тот момент я понимаю, что только сильнее привязываюсь к ней. Не каждый человек может заметить чужие чувства и эмоции в жестах, и уж тем более в моём случае, когда они совсем редки после того, как что-то во мне сгорело в один момент, а с годами выгорало всё больше и больше, пока не осталось почти ничего. И в числе сгоревших важных вещей оказался мой смысл жизни.       А может, она сможет стать моим смыслом жизни, поэтому и вызывает хоть какие-то чувства, заставляя переживать что-то знакомое по прошлому, идущее изнутри, снова?       Губы размыкаются на мгновение, прежде чем мы снова сливаемся в поцелуе, однако, что удивило бы даже меня в другое время, я отстраняюсь первым, коротко качая головой и замечая:       — Ты сейчас ранена, так что не думаю, что в состоянии для такой активности. Ожог третьей степени — это не шутка, думаю, ты и сама понимаешь.       — Понимаю, — Кобаяси сдержанно кивает, опуская взгляд, а затем тут же с горечью прикусывая нижнюю губу, прежде чем посмотреть на меня снова. — Однако я не знаю, будет ли у нас ещё такая возможность. Может быть, Пиковый король найдёт и убьёт нас в один момент. Может выйти и так, что в следующей игре мы не выживем, не выберемся в наш мир. Мне очень хотелось бы вернуться в Токио и уж тем более увидеть тебя там снова, но нужно смотреть на вещи реалистичнее. Шансы не так высоки, всё ещё есть вероятность, что ты или я останемся здесь навсегда.       Думаю, кто-то другой на моём месте попытался бы её успокоить, сказал бы, что это не так, что мы обязательно спасёмся и выберемся из Пограничья, однако я этого не делаю. Не вижу смысла врать ей, когда Кобаяси и сама понимает всю ситуацию. Она не дура, к тому же, как я и говорил ей раньше, хорошо понимает, когда я лгу. Её обманывать незачем.       — Возможно, именно поэтому я не могу смотреть ни на кого другого, кроме тебя, — выдыхает она, продолжая смотреть мне прямо в глаза. — Ты не пытаешься льстить или подбирать слова для ложного утешения. Нужно быть готовыми ко всему. Ну так что, это меняет ситуацию?       И тем не менее я всё равно качаю головой. Как врач, я не могу допустить, чтобы болезнь прогрессировала и люди умирали. По крайней мере, хотя бы здесь, где всё не контролирует коррумпированная система и когда речь идёт о человеке, которым я дорожу хоть немного больше, чем остальными.       — Лучше отдохни. Тебе нужно больше спать и меньше двигаться, если хочешь, чтобы твой ожог не стал хуже до возможного возвращения, — только и отвечаю я, и она без лишних споров забирается осторожно под одеяло, прикрывая глаза.       Какое-то время я пытаюсь читать, замечая краем глаза, как Кобаяси ворочается в постели, однако, стоит понять, что она заснула, нахожу старую тетрадь и ручку, оставшиеся от бывших хозяев дома, выводя сообщение о том, что ушёл на следующую игру. Она поймёт, я надеюсь. К тому же, если мне удастся победить, это приблизит наш шанс отправиться обратно в Токио. Брать её с собой на игру сейчас было бы неразумно: кто знает, что нам предстоит.       Может, мне и плевать на всех и каждого, но чтобы она погибла, я не хочу.