В тишине между сердцебиением

Академия «Невермор» тонула в предрассветном тумане, окутавшем готические шпили подобно савану. В комнате, разодранной пополам на царство тьмы и хаотичное буйство красок, царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов с жуком вместо маятника на стороне Уэнсдей. Энид Синклер ворочалась в своей кровати, сбивая в кучу десяток разноцветных подушек. Сон бежал от нее, как от вампира от чеснока. Ее взгляд, словно на магните, притягивало к окну. На фоне постепенно светлеющего неба, сливаясь с уходящей тьмой, сидела Уэнсдей. Неподвижная, застывшая в своей медитативной позе, она казалась не живой девушкой, а изысканным продолжением ночи — статуей, высеченной из обсидиана и лунного света. В ее длинных, бледных пальцах покоился смычок, но виоланчель молчала, будто затаив дыхае в ожидании приказа своей хозяйки. Энид завороженно наблюдала, как первый робкий луч солнца осмелился коснуться щеки Уэнсдей, высветив безупречную, холодную линию ее скулы. В этот миг что-то дрогнуло в глубине души Энид. Это не было озарением, не было вспышкой чувства. Скорее, тихим, настойчивым щелчком — будто один из сложных механизмов в голове Уэнсдей вдруг начал свою работу в ее собственном сознании. Она всегда считала свою одержимость розовым, блестками и громкой музыкой проявлением силы, своим личным луком, отпугивающим хищников. Но сейчас, глядя на абсолютную, не нуждающуюся ни в чьем одобрении уверенность Уэнсдей, Энид впервые ощутила... уязвимость своих красок. Они вдруг показались ей крикливыми, пытающимися доказать то, что у Уэнсдей просто было по умолчанию. Уэнсдей не пыталась вписаться. Она была центром собственной вселенной, и гравитация этой вселенной начинала неумолимо притягивать Энид. Не любовь. Пока еще нет. Лишь глубокая, тревожная фасинация. Жажда понять, что творится за этим непроницаемым взглядом, в котором отражались лишь туман и предрассветные тени. Жажда разгадать тишину, что была громче любого ее плейлиста. Она не знала, что Уэнсдей отлично видела ее отражение в стекле — встревоженное, задумчивое, с разметавшимися по плечам белокурыми волосами. И уголок рта Уэнсдей дрогнул почти незаметно — не в улыбке, а в молчаливом удовлетворении от того, что ее спокойствие может так будоражить кого-то другого.