В тишине между сердцебиением

Прошла неделя. Напряжение, невидимое и густое, как патока, продолжало наполнять их общее пространство. Энид ловила себя на том, что ищет взгляд Уэнсдей в столовой, прислушивается к звуку ее шагов в коридоре. Ее собственные попытки завести светскую беседу разбивались о каменную стену немногосложных ответов Уэнсдей, но даже это не охлаждало странного любопытства. Переломный момент наступил на уроке зельеварения. Профессор, сухопарый вампир с вечной каплей крови на подбородке, велел им приготовить «Эликсир ясности ума» — сложный состав, требующий идеальной синхронности действий партнеров. — Синклер, Аддамс, — просипел профессор, скользя мимо их стола. — Надеюсь, ваша… уникальная синергия наконец найдет практическое применение. Энид нервно улыбнулась, хватая реторту. Уэнсдей же лишь молча кивнула, ее пальцы уже уверенно отмеряли порошок сушеного мандрагоры. Все шло на удивление слажено. Энид, с ее общительностью, читала вслух инструкцию, а Уэнсдей с машинной точностью выполняла каждую манипуляцию. Они почти закончили, когда Энид, передавая флакон с кислотным раствором, неловко двинулась и задела руку Уэнсдей. Стеклянный пузырек выскользнул и разбился о каменный пол с резким шипением. — О, нет! Прости, я… — начала Энид, но ее слова застряли в горле. Уэнсдей даже не вздрогнула. Она молча, с ледяным спокойствием, отдернула свою руку, на которую попали едкие брызги. На бледной коже проступил красный, angry след. — Глупость, а не неловкость, — без всякого упрека, констатируя факт, произнесла Уэнсдей. Ее глаза встретились с глазами Энид, и в них не было ни злости, ни раздражения — лишь холодное, бездонное любопытство, будто она изучала реакцию подопытного жука на раздражитель. Прежде чем Энид успела что-то сказать, Уэнсдей быстрым, точным движением схватила ее за запястье. Прикосновение было неожиданным, кожа Уэнсдей оказалась на удивление прохладной и сухой. — Не двигайся, — приказала она тихим, но не допускающим возражений тоном. — На полу лужа. Твои экзальтированные телодвижения приведут к новым ожогам. Энид замерла, сердце бешено заколотилось где-то в горле. Она чувствовала каждую точку, где тонкие, сильные пальцы Уэнсдей смыкались вокруг ее руки. Это не было болезненно. Это было… электризующе. Она ощущала легкую дрожь, бегущую по коже под этим холодным касанием. Уэнсдей, не отпуская ее запястья, другой рукой достала из кармана платок, пропитанный каким-то резко пахнущим нейтрализатором, и смахнула остатки кислоты с их рабочей поверхности. Все ее действия были выверены, экономичны и лишены суеты. Она отпустила руку Энид так же внезапно, как и схватила. — Теперь можно паниковать, если это для тебя биологическая необходимость, — произнесла она, возвращаясь к своему столу, будто ничего не произошло. Но для Энид все произошло. Там, где пальцы Уэнсдей сжимали ее запястье, будто остался невидимый ожог, но не болезненный, а тревожный, щекочущий. Весь остаток урока она молчала, украдкой поглядывая на красную полоску на руке Уэнсдей и чувствуя, как ее собственное сердце отчаянно стучит в такт тиканью часов, которых она даже не слышала. Яд сомнения был уже в крови, и противоядия она не знала.