В тишине между сердцебиением

Холодные пальцы Уэнсдей справились с застежкой с той же легкостью, с какой она разгадывала самые сложные головоломки. Ткань пижамы и бюстгальтера отступила, обнажая кожу Энид прохладному воздуху комнаты и еще более прохладному, изучающему взгляду. Энид вздрогнула, но не от стыда — от обостренной, почти болезненной чуткости каждого нерва. — Не закрывай глаза, — тихо приказала Уэнсдей. — Я хочу видеть реакции зрачков. Энид повиновалась, ее широкие, испуганные глаза ловили каждый микродвижение на лице Уэнсдей. Та смотрела на обнаженную грудь Энид не с вожделением, а с глубоким, почти научным интересом. Кончиками пальцев она провела по линии ключицы, затем медленно, с невероятной точностью, описала круг вокруг одного из сосков, не касаясь его. — Кожа покрывается мурашками, — зафиксировала она вслух, и ее голос был низким, монотонным, как если бы она диктовала наблюдения в диктофон. — Температура локально повышается. Энид сглотнула, чувствуя, как ее тело аркой выгибается навстречу этому ледяному, методичному прикосновению. Ей хотелось, чтобы Уэнсдей коснулась ее, прекратила эту пытку ожиданием, но она знала — это не в ее власти. Власть была у той, кто изучал ее так, будто она была редким, неизвестным науке существом. Наконец, Уэнсдей позволила подушечке большого пальца коснуться затвердевшего, напряженного соска. Энид ахнула, и звук сорвался с ее губ громко и постыдно в тишине комнаты. Прикосновение было шокирующе точным, лишенным ласки, но от этого лишь более интенсивным. — Чувствительность значительно выше ожидаемой, — прокомментировала Уэнсдей, продолжая стимулировать тот же участок кожи круговыми, размеренными движениями. Ее другой рука тем временем скользнула вниз, по животу Энид, останавливаясь на резинке ее штанов. Энид замерла, ее дыхание превратилось в прерывистые, короткие вздохи. Она чувствовала каждую ниточку ткани, каждую складку кожи под неторопливым, весомым касанием ладони Уэнсдей. Та не спешила, позволяя давлению нарастать постепенно, изучая реакцию мышц живота Энид на напряжение. — Позволь, — произнесла Уэнсдей, и это прозвучало не как просьба, а как следующая ступень в эксперименте. Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы Уэнсдей заскользили под резинку, продвигаясь вниз с той же неумолимой медлительностью. Воздух покинул легкие Энид, когда холодное прикосновение коснулось лобка, затем — влажных, горячих складок под ним. Уэнсдей замерла, ее взгляд был прикован к лицу Энид. —Интенсивная вазоконгестия, — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучал отзвук чего-то, кроме чистого любопытства. Нечто темное, заинтригованное. — Твое тело готово. Энид могла лишь смотреть на нее, плененная этим взглядом, этим голосом, этим прикосновением, которое все еще оставалось скорее инструментом исследования, чем лаской. Уэнсдей не делала резких движений. Ее пальцы скользили, изучали, наносили на карту каждую складку, каждую точку, вызывая тихие стоны и непроизвольные вздрагивания. Она наблюдала, как лицо Энид искажается от нарастающего удовольствия, как ее пальцы впиваются в простыни. — Здесь? — спросила Уэнсдей, коснувшись определенного места, и ее голос был низким, как шелест шелка. Ответом Энид стал сдавленный крик и судорожный кивок. Ее бедра сами собой приподнялись, ища большего давления, но Уэнсдей не ускорилась. Она продолжала двигаться с той же выверенной, медленной интенсивностью, заставляя Энид сходить с ума от каждого круга, каждого прикосновения. — Твое сердцебиение… — начала Уэнсдей, но ее голос дрогнул. Она наклонилась ниже, и ее губы коснулись кожи на шее Энид, чуть ниже уха. Холодный язык провел по пульсирующей артерии. — Оно эхом отдается во мне. Это было слишком. Точность, холодность, неумолимость — все это сложилось в совершенную формулу, которая взорвала Энид изнутри. Волна удовольствия накатила на нее, неистовая и всепоглощающая, вырывая из груди долгий, сдавленный стон. Она затрепетала, цепляясь за плечи Уэнсдей, пытаясь удержаться в реальности. Уэнсдей не останавливалась до тех пор, пока последние судороги не отпустили тело Энид. Затем она медленно убрала руку, ее пальцы блестели в лунном свете. Она поднесла их к своим губам и коснулась кончиком языка, никогда не отрывая взгляда от Энид. — Соль, — произнесла она задумчиво. — И медь. С оттенком страха. Она снова легла рядом, приняв свою обычную, прямую позу, но на этот раз ее плечо касалось плеча Энид. Энид, все еще дрожащая и неспособная говорить, просто смотрела на нее, чувствуя, как слезы облегчения и чего-то еще, более сложного, катятся по ее вискам. Уэнсдей повернула голову и провела пальцем по мокрой коже, собирая слезу. —И щелочь, — добавила она тихо, почти про себя. — Интересное сочетание. И затем, к изумлению Энид, Уэнсдей наклонилась и положила голову ей на грудь, прижав ухо к ее сердцу, которое все еще бешено колотилось. — Теперь оно замедляется, — прошептала она, и ее голос вдруг прозвучал устало. — До приемлемого ритма. И она закрыла глаза, словно нашла в этом стуке ту самую музыку, которую искала.