В тишине между сердцебиением

Вес Уэнсдей, прижимающий ее к матрасу, был не грузом, а якорем, удерживающим Энид в реальности, пока мир вокруг расплывался в калейдоскопе ощущений. Холодная кожа спины Энид плавилась под теплом тела, лежащего на ней сверху. Она чувствовала каждую черточку, каждый изгиб Уэнсдей через тонкую ткань ее ночной рубашки. Уэнсдей не двигалась несколько мгновений, будто давая Энид прочувствовать всю полноту этого давления, этой власти. Затем ее пальцы вновь пришли в движение. Они вцепились в волосы Энид у самого затылка, не больно, но твердо, отводя ее голову в сторону и обнажая шею. Холодные губы прижались к только что оставленному укусу, и боль смешалась с пронзительным удовольствием. — Ты дрожишь, — прошептала Уэнсдей прямо в ее кожу, и ее голос вибрировал, отзываясь в костях Энид. — Интересная реакция. Не страх. Нет. Это что-то иное. Ее свободная рука скользнула под тело Энид, обхватывая ее за талию и приподнимая бедра, меняя угол. Энид почувствовала, как ее сердце пропускает удар, когда холодные пальцы вновь коснулись ее влажной, воспаленной плоти, но на этот раз уже с другой стороны, с новой силой. — Я буду изучать каждую твою реакцию, Энид Синклер, — продолжал тихий, гипнотический голос у ее уха. — Каждый вздох, каждый стон, каждую слезу. Я разберу тебя на молекулы и соберу заново. Только так можно по-настоящему понять. Ее пальцы начали движение — не просто касание, а глубокое, методичное проникновение. Медленное, неумолимое, заставляющее каждую мышцу внутри Энид сжиматься в тщетной попытке приспособиться, принять. Боль от растяжения смешивалась с нарастающим, всепоглощающим удовольствием. Энид застонала, впиваясь пальцами в простыни, ее бедра сами собой начали двигаться навстречу, ища большего, требуя. Уэнсдей, казалось, только этого и ждала. Ее движения стали резче, точнее, каждый толчок попадал в самую суть, заставляя Энид кричать в подушку. Пальцы в ее волосах сжались сильнее, удерживая ее в неподвижности, в то время как ее таз ритмично встречал толчки ее руки. — Вот так, — ее голос был низким, с хрипотцой, дыхание обжигало мочку уха Энид. — Вот где ты настоящая. Где нет ни розового, ни черного. Только чистая, животная правда. Энид уже не могла мыслить, могла только чувствовать. Ее тело вздымалось навстречу каждому движению, ее звуки были уже не стонами, а рычанием, низким и диким, рвущимся из самой глубины ее существа. Она чувствовала, как нарастает новая волна, гораздо более мощная, чем первая, смывая все мысли, все страхи, оставляя лишь ослепление, всепоглощающее ощущение. Уэнсдей почувствовала это. Она изменила угол, ее пальцы нашли ту самую точку, и движение ее руки стало быстрее, жестче, почти безжалостным. — Смотри, — приказала она, и Энид, повинуясь, открыла затуманенные глаза, увидев в темноте отражение их тел в черном стекле окна — ее собственное, изогнутое в немом крике, и Уэнсдей над ней, темная, доминирующая, неумолимая. — Смотри, как ты принадлежишь мне. И этого было достаточно. Волна накрыла Энид с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Ее тело затрепетало в серии судорожных, неконтролируемых конвульсий, ее крик был заглушен подушкой и губами Уэнсдей, вновь прижавшимися к ее шее, кусающими ее уже не для метки, а чтобы поглотить сам звук ее экстаза. Уэнсдей не останавливалась, пока последние спазмы не отпустили тело Энид, продлевая ее оргазм до грани болезненного, а затем и за нее. Только когда Энид полностью обмякла, безвольная и опустошенная, она медленно высвободила свои пальцы. Она перевернула Энид на спину, ее глаза, горящие в темноте, изучали ее заплаканное, покрасневшее лицо, разметанные волосы, следы своих зубов на коже. Она наклонилась и провела языком по ее губам, вкушая соль и ее сущность. — Симфония, — прошептала Уэнсдей, и в ее голосе звучало нечто, отдаленно напоминающее благоговение. — Из хаоса твоих чувств… я создала симфонию.