В тишине между сердцебиением

Тишина, наступившая после, была иной. Густой, насыщенной, как старый вино. Воздух в комнате пах теперь не только пылью и чернилами, но и их телами — соленым потом, сладковатым ароматом возбуждения и легкой, металлической ноткой крови. Энид лежала на спине, ее грудь все еще быстро вздымалась, пытаясь поймать ускользающий ритм. Глаза были закрыты, но за веками продолжали вспыхивать яркие искры — отголоски только что пережитого шторма. Она чувствовала себя разобранной на атомы, как и обещала Уэнсдей, и собранной заново, но уже по иному плану. Она услышала тихие шаги, затем звук льющейся воды. Через мгновение что-то холодное и влажное коснулось ее внутренней поверхности бедра. Энид вздрогнула и приоткрыла глаза. Уэнсдей, все так же невозмутимая, с лицом алебастровой маски, вытирала ее кожу смоченным в холодной воде платком. Ее движения были не ласковыми, но тщательными, методичными, как будто она очищала после себя рабочий инструмент. Платок стал розовым. — Небольшая геморрагия, — констатировала она, заметив взгляд Энид. — В пределах нормы для подобной интенсивности воздействия. Энид не нашлась, что ответить. Она просто смотрела, как Уэнсдей, с хирургической точностью, обрабатывает следы их соития, стирая физические evidence, но оставляя на коже невидимые, жгучие клейма. Закончив, Уэнсдей отложила платок и легла рядом. Не прижимаясь, но и не отдаляясь. Просто заняв свое пространство на смятых простынях. Она лежала на спине, глядя в потолок, ее профиль в лунном свете казался высеченным из мрамора. Энид перевела дух, пытаясь вернуть дар речи. —Ты… — ее голос сорвался на хрип. — Ты всегда так… после? Уэнсдей повернула голову, ее темные глаза утонули в темноте, но Энид почувствовала на себе тяжесть ее взгляда. —«После» — понятие растяжимое. Обычно я не занимаюсь… последующим уходом. Но ты — активный участник эксперимента. Нарушение твоего гомеостаза будет искажать будущие данные. Энид почувствовала, как углы ее губ дрогнули в слабой, изможденной улыбке. Всегда эксперимент. Всегда данные. В этом был свой извращенный комфорт. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. — А что с данными? — рискнула она спросить, поворачиваясь на бок, чтобы видеть ее лицо. — Они… удовлетворительные? Уэнсдей задержала взгляд на ней, затем медленно провела пальцами по свежему укусу на своей собственной нижней губе — Энид даже не заметила, когда успела оставить его. —Данные… интригующие, — наконец произнесла она, и в ее обычно монотонном голосе прозвучала едва уловимая вибрация. — Твои реакции отклоняются от предсказанных моделей. Это требует дальнейшего изучения. Она повернулась к Энид, и их взгляды встретились в полумраке. Расстояние между их лицами снова сократилось до сантиметров. —Ты задала интересную задачку, Синклер, — тихо добавила Уэнсдей. — И я намерена ее решить. И затем, к полному изумлению Энид, она наклонилась и коснулась ее губ. На этот раз поцелуй был не властным, не исследующим. Он был… почти нежным. Минутным, сухим прикосновением, которое значило больше, чем все предыдущие часы. Отстранившись, Уэнсдей снова легла на спину и закрыла глаза, словно ничего не произошло. —Теперь спи. Эмоциональное и физическое истощение достигло пика. Восстановление необходимо для продолжения исследований. Энид смотрела на нее, на ее неподвижное лицо, на темные ресницы, лежащие на бледных щеках. И тогда она поняла. Это был ее ритуал. Ее способ сказать то, что никогда не будет сказано словами. Она перевернулась, прижалась спиной к боку Уэнсдей, чувствуя исходящий от нее холодок, и закрыла глаза. И заснула почти мгновенно, под аккомпанемент ровного дыхания Уэнсдей и тихого шепота ее собственного сердца, которое наконец-то билось в правильном ритме.