Тлеет время и тянется Chapman Red

      Это, как минимум, неприятно.       Возможно, ужасно.       Ладно, это действительно паршиво.       Сознание ловит ускользающие силуэты, которые держат в напряжении, сковывая в дыхании, и тем не менее даже это лучше, чем выныривать из тревожной дрёмы в ещё более пугающе ужасающую реальность.       Мысли беспорядочны, и всё сводится к попыткам ухватиться за сон в нежелании раскрывать глаза и видеть бесцветный потолок перед собой, сталкиваться с осознанием надобности проживать очередной злосчастный день. Но он должен. Он обязан прожить этот день, следующий и так далее — он обещал, ради матери, отдавшей свою жизнь за него.       На самом деле, думается, всё ведь не так паршиво — раньше было значительно хуже, он не имеет права на этот страх пред очередным днём: кровь, гематомы, утюг, бронежилет, алкоголь заместо обезболивающего и обеззараживающего, голод и холод земли да бетона — всё это в прошлом, зарытом, но не забытом.       Наверное, он должен быть благодарен Стюарту, и где-то внутри это действительно так: он не может не быть благодарным, ведь Стюарт убил его главный страх, монстра, ведь он дал кров и хлеб, он дал жизнь. Как и мама.       Само осознание того, что ему уже двадцать пять, за спиной оконченный университет и в настоящем монотонная работа в фирме дяди, стреляет в голову как всегда внезапно и оставляет после себя неоднозначные чувства и мысли, которые в конечном счёте лепятся в простое и сложное «странно»: он не думал, что сможет перестать бежать, что сможет получить нормальное образование и хорошую — даже, можно сказать, по нраву — работу, что, в конце концов, вообще сможет дожить до такого возраста. Понимание этого тает на языке сахарной ватой, оставляя после себя непонятное приторное послевкусие, которое должно быть однозначно хорошим и приятным, но тем не менее ощущающееся чем-то неправильным.       А дальше что делать? Просто жить? Да, просто жить…       Строить долгосрочные планы не в его привычке: он научился у матери планировать любой маршрут, рассчитывать бюджет, выискивать дешёвые и сомнительные места для ночёвок, быть непривередливым в еде, выстраивать план действий так, чтобы по пути получить новые документы, менять внешность за жалкий час — а то и быстрее, — рассеиваться в толпе, но вся его жизнь была спонтанной, с наспех придуманным планом бегства, но никогда не с планами на жизнь.       Когда у него в Англии после Балтимора спросили, что он будет на завтрак, он не смог ничего ответить внятного — желательно просто что-то съестное. Он забывал заправлять постель и менять постельное белье, не раскладывал вещи в комнате и не покупал новые (в конечном счёте ему просто их предоставили), не убирался, не мыл посуду, забывал про стирку, иногда — про обычную чистку зубов и умывание. Когда он столкнулся с бытовыми вещами — и проблемами, — он абсолютно не понимал, что с ними делать, потому что это не то, к чему он привык. То, с чем люди сталкиваются ежедневно и справляются на автоматизме, стало проблемой.       Когда наконец пришло осознание, что бегство закончено, он стал уделять чрезмерное внимание этим вещам: постельное менялось через день, вещи стирались после каждой носки, порядок поддерживался перфекционистский, полноценное питание трижды в день, а душ — минимум дважды. Но комната всё равно оставалась не обжитой, словно он сохранял возможность в любое мгновение броситься снова бежать.       Бежать, бежать, бежать — кажется, это будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.       Он учился жить обычно: долго привыкал к повседневности, старался пресечь паранойю, учился находиться в социуме и далее по списку мирской жизни. Просто жить как все. То, о чём он отчаянно мечтал, оказалось чем-то сложным: после пережитого невозможно в одно мгновение начать жить нормально.       Глаза неохотно разлепляются. Гулкая тишина пустой квартиры ощущается странно. Не «неправильно», даже не «неприятно» — просто «странно». Как любое подобное утро, когда он ощущает себя просто… размазанным?       Заснуть обратно не получается. С обречённым стоном голова поворачивается набок, а рука тянется к телефону, нажимая на экран. Высвечивается расплывающимися цифрами «16:43». Значит, он проспал почти двенадцать часов — это отзывается пульсирующе-тянущей головной болью при каждом движении, ведь так каждый раз, когда он спит дольше шести часов, но, впрочем, это далеко не худшее, что он испытывал, даже если говорить только о головной боли.       Откладывая телефон, он возит рукой по тумбе рядом в поисках сигарет. Каждый удар капель дождя о стекло и подоконник отдаётся пульсацией, но, впрочем, всё не так уж плохо, коль пачка пока полна.       Сегодня суббота, и он может себе позволить встать так поздно; тем более вчера домой вернулся ближе к четырём утра, поскольку привычно вечер пятницы прожигал в казино.       О, он знает, что это ужасно. Он, очевидно, отчётливо видел, как это рушит жизни. Но это треклятая привычка появилась столь внезапно и остаётся его спутницей уже четыре года: сперва он оказался в подобном месте случайно, потом — ради «развлечения» в погоне за не хватающими в повседневной жизни эмоциями, ведь она казалась пустой, затем — привычное времяпрепровождение, в последствии даже не приносящее должного адреналина.       Он играет хорошо — не преувеличивая, охуенно, — и, пожалуй, это спасает его от того, чтобы в маниакальном порыве не спустить ненароком всё имущество Хэтфордов, хотя даже не имеет на него право, однако это не мешает ставить баснословные суммы. И получать в итоге больше.       Какие итоги прошлой ночи? Он, честно говоря, не помнит — со временем привычка следить за деньгами как-то практически пропала, теперь-то ему не требуется в бегстве сводить концы с концами, откладывая краденое на новые документы. Теперь-то просторная купленная им самим квартира в Лондоне, дорогая машина (вроде как хорошая?), кафе и рестораны из-за нежелания готовить самостоятельно, но никогда не клининг, не домохозяйки, не брендовая одежда. Он не может допустить чьего-либо присутствия в своей квартире, в единственном уголке, где он учится чувствовать себя безопасно, не хочет выделяться, крича среди толпы шмотками и аксессуарами, — всё ради удобства, да и только. Он даже доставками не пользуется, потому что для этого необходимо давать адрес.       Наверное, всё то, что он сейчас имеет, многие посчитали бы успехом. Он разве что считает успехом то, что смог пережить Балтимор. Наверное, считает успехом. Должен, по крайней мере.       Скорее всего сегодня он вновь пойдёт на игры — теперь не в маниакальном порыве, а в нежелании падать в эту бездну, которая всасывает, обволакивает, растворяет и накрывает его сейчас, и он попросту не знает, как с нею бороться. Словно кто-то щёлкнул переключателем: вчера он учился строить планы на жизнь, зарывался с энтузиазмом в работу, довольствовался хорошим чёрным кофе и видел нечто завораживающее в суетливом городе, а сегодня не может встать с кровати. Пойти умыться, в конце концов.       Сделать что-то.       Это так резко и обезоруживающе.       Убийственно.       Головная боль не способствует тому, чтобы пошевелиться, а тело ощущается свинцовым в самом буквальном понимании, а ведь он даже не пил — не любит пить, не тогда, когда он где-то, потому что несостояние себя полностью контролировать невыносимо. Тем не менее дома всегда есть бутылка амаретто. На всякий — хочется оправдаться.       Постепенно просачиваются воспоминания о ночи.       Карие глаза с зелёной окантовкой — кажется, этому цвету есть отдельное название? Он не может с ходу вспомнить его и, впрочем, неважно.       Пустое лицо: угловатое, с чёткими, грубыми чертами, с горбинкой, с расслабленно-безразличным выражением.       Хриплый ровный баритон, бархатисто твёрдый, негромкий, но чёткий. Проникающий, при этом не выражающий ничего.       Отливающие золотом под тёплым светом волосы в правильно уложенном беспорядке. Наверное, мягкие — так невольно и мимолётно думалось при взгляде на них.       Насмешка, читающаяся во взгляде при неверии оппонента.

«Приходи к часу следующей ночью сюда же. Я дам тебе шанс отыграться, пусть и ставить тебе более нечего».

      Если бы не видел последствий проигрыша, в жизни бы не поверил в реальность игры, а теперь перед глазами всплывает вмиг зачахнувшая девушка, минуту назад пышущая энергией и молодостью, а после всем своим видом ворчащая о старости. Мурашки невольно проходятся по спине, и он зарывается в подушку лицом, отгоняя этот образ.       Если не прийти? Он знает, что это не сработает. Ему дали шанс, и он обязан отыграться. Зачем вообще полез в это болото?       Мать бы уже выбила всю «дурь», как делала всегда, будь то импульсивные поступки или охватившая апатия: когда он сбегал, чтобы попасть на фестиваль, целовался с едва знакомой девушкой из желания узнать что-то новое, знакомился наперекор и ускользал посмотреть что-то, когда воровал и дрался с кем-то, чьё лицо или имя едва ли вспомнит сейчас, или же когда он делал всё на автоматизме, заученно, случайно проговариваясь о своих сомнениях, что всё это имеет вообще какой-либо смысл.       Мама была терпеливой, и получал он определённо не за просто так — знал и знает, что по-другому было никак, по-другому он бы сгубил их.       Но её нет. Некому «вправлять мозг». Некому указывать, как действовать, как жить. Некому останавливать от необдуманных действий. Некому…       Она была ужасной матерью, сделавшей всё, что могла. Он не мог не скучать.       Мысли бегают слишком беспорядочно: они ухватываются за едва ли знакомого парня, перескакивают на нынешнюю жизнь и откатываются к прошлому, а потом резко цепляются за зачахший кактус на подоконнике, наполовину прикрытый шторой. Такой же, как та незнакомка.       Он никогда не умел ни за чем ухаживать, потому не заводил питомцев, довольствуясь неприхотливым кактусом, который цвёл только первые пару дней, в дальнейшем увядая, когда о нём совершенно забыли. Всё в его руках вянет — и он сам.       Босые ноги осторожно касаются половиц, обжигаясь их холодом. День начался. Ночью должно быть лучше — интереснее: несмотря на охватившую апатию, он чувствует, как под кожей преждевременно загорается азарт, и эта смесь странная. Впрочем, она значительно лучше пустоты. Она почти что нравится ему.       Поставить кофеварку, игра, пойти умыться, игра, осмотреть холодильник на наличие полуфабрикатов, игра, проверить рабочие планы — игра, игра, игра.       В попытках хоть чем-то себя занять, он пытается вчитаться в бумаги, которые ему необходимо перевести; продуктивность оказывается посредственной, и куда уходит время — он сам не имеет понятия, но отчётливо помнит перед собой громоздкую дверь с витиеватыми цифрами «11» в VIP-комнату и нечитаемый въедающийся взгляд.

♤♡◇♧

И пора у носа летняя

Их осталось две, и перевернута последняя

И раз перевернутая достаётся мне

Вам играть

Я загадал — вы попробуйте отгадать.

      Запах спелой вишни мешается с хвоей и бергамотом, сладость и свежесть оседают приятной лёгкостью и едва ли не ощущаются на кончике языка, преобразуясь в вишнёвый десерт, не приторный благодаря сбивающей скрежет сахара тайге. Эта смесь заставляет дышать глубоко и отстранённо наблюдать за вьющимся дымом. То, что должно было быть странным, ощущается самым правильным.       Лукавая улыбка непроизвольно лезет на лицо, присоединяясь к заинтересованному прищуру. Рука тянется через стол — приходится привстать — и пальцами цепляет сигарету, стягивая её с влажных губ и поднося к своим обветренным.       Это было необдуманным порывом. Но он не жалеет. Не может жалеть, когда дым касается языка табачной горечью и оседает сладким послевкусием — схоже с вишнёвым штруделем, который периодически он берет в кафе возле дома. Зрачки расширяются, почти что вытесняя ореховую радужку, и улыбка становится более лукавой от такого взгляда.       — Не ёрничай, Абрам. Иначе это будет последний шанс, — голос растекается по комнате и походит на этот запах.       Не Натаниэль, которым он являлся в Балтиморе, в офисе Лондона и в семейном поместье в пригороде.       Не Нил, которым его знают в кругах других лудоманов.       Не другие два десятка имён, преследовавших тенью.       Абрам — сокровенное, что дозволено было говорить маме. Что говорила только она.       — Неужто? Мне казалось, ты то же самое говорил ещё месяц назад, — сделав ещё одну затяжку, Абрам протягивает сигарету обратно, но Эндрю уже успевает прикурить новую, потому эта остаётся присвоенной добычей. — Сколько «последних шансов» я уже истратил и сколько осталось?       — Сто два шанса. Если судить по времени, оставшемуся у тебя, в запасе ещё где-то столько же, — лениво тянет Эндрю, выпуская струйкой дым и всматриваясь незаинтересованно в карты в своих руках.       Сто два шанса.       Сто две встречи.       Целый год.       Минул уже год с их первой встречи, и Абрам со временем всё чаще ловил себя на мыслях, что ждал выходных, дабы вновь взять в руки карты, но уже не теряясь среди столов и напыщенных людей, а сидя напротив одного конкретного.       Они встречались регулярно дважды в неделю: в ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье; ни одна встреча не была утеряна, и неважно, какие планы должны были быть и в каком состоянии был он.       Абрам тонет в удобном обитом кресле, проходясь подушечками пальцев по краям карт в своих руках, а взгляд соскальзывает на карты на столе: восьмёрка черв, дамы трефовые и бубновые, двойка бубен и туз треф. Валет черв и король пик в руках игриво смотрят на него, и Абрам ловит пронизывающий взгляд Эндрю, с полминуты в молчании поддерживает зрительный контакт и, не разрывая его, скидывает карты рубашкой вверх:       — Сбрасываю.       Эндрю поджимает губы, несколько секунд просто молчит, но, в конце концов, зажимая зубами сигарету, тянется за сброшенными картами, переворачивая их и обвиняя:       — Ты не мог проебать стрит, — выдыхая дым, Эндрю роняет свои карты, которыми оказываются тройка треф и пятёрка бубен.       О, очевидно, не мог.       — Я просто думал, что у тебя две дамы, — беззаботно пожимает плечами Абрам, склоняя голову набок и ухмыляясь, делает последнюю затяжку дотлевшей сигареты и вжимает её в пепельницу. Язык проходится по сухим губам, собирая сладость, и в моменте думается, что, возможно, стоило бы купить эти сигареты, однако гораздо больше льстит воровство их у Эндрю.       — Ты делаешь это, блять, специально, — блондин встаёт, упираясь руками в стол, и на его обычно непроницаемом лице мелькает отчаянное раздражение.       — Ты только сейчас это заметил? — вскидывает бровь Абрам и растрёпывает свои успевшие отрасти волосы ещё больше.       На самом деле Абрам просто не желает прекращать эти встречи, почти каждый раз успевая вырвать кусочек пазла, состоящего из тысячи деталей и который он так отчаянно желает собрать полностью.       Он уже знает, что Эндрю родился 4 ноября 1789 года, что у него были близнец и кузен, которые остались болезненными воспоминаниями, что у него стойкий принцип не поддаваться, кто бы пред ним ни сидел, но по своему желанию оставляет себе решение дать шанс. Что любит сладкое: от мороженого до приторного кофе со взбитыми сливками; что не переносит прикосновения и слово «пожалуйста», знает и о причинах; что он хмурит брови, когда задумывается о чём-то отстранённом от игры, но остаётся нечитаемым во время неё, не любя забалтывать соигрока; что он «ничего не хочет», но при этом живёт дальше; что под повязками ножны и шрамы, что он боится привязываться и пытается заставить верить, что ничего не чувствует, но Абрам видит каждое изменение в его мимике и неосторожном движении. Что, в конце концов, Эндрю чёртов колдун. Настоящий. Наверное, до встречи с ним, Абрам рассмеялся бы, услышав подобное, но сейчас это едва ли играет роль.       Головные боли не беспокоят уже почти год, и Абрам не хотел бы связывать это с появлением Эндрю в его жизни, но отчего-то привязка создалась сама. В любом случае, это хороший факт, поскольку терпеть их просто невыносимо. Однажды в приступе он не смог бежать и словил пулю… но это кажется уже таким далёким.       — Ты видел, что это не шутка, что я реально могу забирать годы жизни других людей, так какого хуя? Это очень сомнительный способ самоубийства, — ядовито-холодный голос Эндрю возвращает в реальность, а его пальцы впиваются в край стола, в то время как Абрам ощущает себя всё так же безмятежно.       Без пары месяцев год Абрам ощущает себя таким беззаботным: любая проблема кажется решаемой, импульсивное действие — оправданным, работа — успокаивающей, сон — ненужным вовсе, а Эндрю — чертовски увлекательным и притягивающим. Абрам опьянён тем, что всё ощущается хорошо, действительно хорошо и правильно, и так боится возвращаться к иному состоянию. Он близок к тому, чтобы строить блядские планы на жизнь.       — Я просто не хочу прекращать видеться с тобой, — слетает с губ так легко, как не должно было.       Глаза Эндрю распахиваются в скользнувшем удивлении и тут же в непонятной эмоции сощуриваются; он кажется обескураженным этими словами, и Абрам это видит не только по глазам, но и по дёрнувшемуся уголку губ, дрогнувшей руке, чуть не выронившей сигарету, двинувшемуся при сглатывании слюны кадыку и сведённым к переносице светлым густым бровям.       — Необязательно для этого каждый раз проигрывать, идиот, — наконец спустя растянувшуюся минуту произносит Эндрю и медленным движением тушит сигарету, подбирает десять фишек и прокручивает их в руке: они были бы обычными, если бы не чёрная лапа в центре каждой. Иронично, думается, учитывая название казино, которому фишки не принадлежат, являясь собственностью Эндрю. — Мы могли бы играть на деньги, в конце концов.       — Ни тебя, ни меня не интересуют деньги. С очередным выигрышем они теряют ценность, — резонно подмечает Абрам, упираясь локтями в стол и укладывая голову на ладони. — Но мы оба знаем, какова истинная стоимость жизни. Не это ли тебя, — он перекатывает слова на языке, подбирая: — будоражит?       — Нет, — отрезает Эндрю, в конце концов заваливаясь обратно на своё место.       Абрам плавно поднимается, обходя стол и останавливаясь возле Эндрю, ловким движением выхватывает фишки из его рук и опирается о край стола. Склоняет голову. Лукавая улыбка всё ещё не хочет исчезать, и Абрам даже не пытается её содрать — это не оскал, оборачивающийся схожестью с тем, кого вспоминать не хочется; она, несмотря на плутоватость, сохраняет мягкость и нечто доверительное.       Эндрю знает о двух дюжинах имён, о почти настигшей смерти в подвале, о том, что, в конце концов, напоминают сигареты. О многом. На десяток откровений Эндрю приходится десяток правды Абрама — это давалось нелегко, но в какой-то мере естественно. Раны пусть и незажившие, но уже старые, всё ещё болящие, но не кровоточащие, и оба впервые были готовы кому-то их доверить. Это ощущалось странно, приятно и ошеломляюще странно.       — Тогда пообещай, что не исчезнешь, когда я верну своё время, — Абрам упирается руками позади себя на стол и, подтянувшись, устраивается на нём, сбоку возле кресла, в котором вальяжно сидит Эндрю.       — Мы можем, — Эндрю начинает крутить в руке заместо фишек теперь полупустую пачку сигарет, и Абрам тепло хмыкает на эту привычку, — заключить сделку. Ты — отыгрываешь своё время, а я — не пропадаю, — наконец подбирает формулировку и с заминкой добавляет: — как и ты.       — И в чём же твоя выгода? — взгляд Абрама в задумчивости соскальзывает с лица Эндрю на зашторенное окно, не находит в нём ничего интересного и переходит к однотипным картинам, разброс которых от реализма до сюрреализма, и отмечает, что последнее ему нравится больше. Выглядит необычно, цепляюще и не походит на самую обыкновенную фотографию.       — Согласен или нет, Абрам. Дважды не предлагаю, — голос резкий, разрывающий воздух и отчего-то нервно нетерпеливый. Думается, что большинство людей даже не заметили бы этого отличного от прежнего оттенка интонации.       — Согласен, — чересчур спешно вырывается, и Абрам неловко хмыкает.       Мать прибила бы. Вот так: просто прибила бы. Но это будь они вместе с ней где-нибудь в затхлом мотеле, теперь же они так далеко: она — в нагретом песке пляжа Калифорнии, он — здесь, в дождливом Лондоне прячется в одиннадцатой комнате одного из подпольных казино «Foxhole». Должен ли Абрам чувствовать от этого облегчение или горечь — без понятия и сам; но он чувствует свежую вишнёвую сладость и хочет тянуться к ней, ведь уже знает, что она значит доверие.       Мир рушится в одночасье и воссоздаётся вновь постепенно, с каждой новой секундой поцелуя, тающего на губах вишнёвой посыпкой.       Эндрю вольно поддался для поцелуя первым, и Абрам, ощущая, как кружится голова и дыхание обрывается, не может не потянуться в ответ, в меру своих умений отвечая. И даже если ему двадцать шесть лет, опытом остаётся та девчушка с размытым забытьем лицом, но он знает одно: отстраняться нет ни малейшего желания. Это не тот несуразный поцелуй, вспоминать о котором не хотелось, это — нечто пошатнувшее мир. Или, как минимум, его представление о мире. И думать о том, что он не должен, уже попросту не оказывается сил.       Руки вставшего Эндрю упираются по бокам от бёдер Абрама, стоит почувствовать нетерпеливо активный ответ на тягучий поцелуй, который перерастает в кусачий: Абрам на пробу прихватывает зубами нижнюю губу и слегка оттягивает, в ответ его губы покусывают, приводя в ещё более безобразное состояние, и Абраму только и остаётся, что в коротких перерывах судорожно ухватить воздух, дабы следом прильнуть обратно.       Эндрю берёт его руки, притягивая к своей голове, тем самым давая немое разрешение прикоснуться, и Абрам зарывается одной рукой в шелковистые волосы, убеждаясь в их податливо мягкой фактуре, а вторую руку устраивает на шее, горячими мозолистыми пальцами оглаживая её. Проходится большим пальцем по контуру челюсти, указательным притираясь о загривок, и в ответ Абрама целуют ещё более жгуче.       Пальцы порхающими прикосновениями подушечек проходятся по шее и трутся о место, где она переходит в перекат плеча, большой палец с нажимом ведёт по ключице, выглядывающей из-под чёрной расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашки. Абрам ухмыляется в поцелуй, когда на его действия в талию крепче впиваются грубые руки.       Эйфория. Вот как, должно быть, называется то, что Абрам сейчас испытывает. Самая настоящая, обжигающая и расплавляющая, и он готов окунуться с головой или вовсе захлебнуться, лишь бы не потерять столь яркое и вместе с тем эфемерное ощущение.       Большой палец скользит в выемку ключиц и прочерчивает путь обратно, и пальцы скользят везде, то едва касаясь белёной кожи, то надавливая и откровенно потираясь. Абрам сам не знает, что творит, но, замечая говорящую прямее слов реакцию в ответ на эти действия, он продолжает, вылавливая горячие выдохи прямо в губы, позволяя зубам нещадно терзать губы, а рукам впиваться так, что близко к синякам.       Поцелуи влажные и откровенно болезненные, пробирающие до щекочущей дрожи и расползающегося по всему телу тепла, переходящего в жар. Жадные и нетерпеливые, жаждущие и отдающие всё, что могут, кричащие «не исчезай» и «будь рядом».       Абрам давит всхлип, рвущийся от переизбытка ощущений и эмоций, и обращает его в более страстно несдержанный напор. Его язык с нажимом очерчивает кромку зубов Эндрю, которые после прихватывает его, но не слишком сильно, отпуская лишь для того, чтобы теперь чужой язык очерчивал зубы Абрама, запоминая их рельеф.       Свежая спелая вишня отпечаталась в сознании, доселе возвращавшая мыслями к Эндрю и отныне ассоциируясь с этими поцелуями.       Дыхание опаляет ухо, и разгорячённый Абрам тянется ближе, теснее к Эндрю, но без навязывания своих касаний, не удерживая и позволяя отстраниться, но вместе с этим оставаясь жаждущим тепла. Мурашки проходятся от зашейка до копчика, когда влажные расцелованные губы, что слаще Chapman Red, касаются под ухом, а следом рядом, у козелка. Пальцы впиваются в шею Эндрю, но рука не сдавливает её, дабы не обратить ласку во что-то опасно напоминающее удушье.       Обкусанные губы Абрама проходятся невесомо по шее, оседая тремя поцелуями, и судорожное дыхание над ухом звучит поощрением. Сперва касается осторожно, интуитивно, прощупывая границу «можно», и пока его действия не пресекают, оставляет более разгорячённые и влажные поцелуи, сперва касаясь губами челюсти, затем переходя ниже, уделяя внимание кадыку и останавливаясь на выемке ключиц.       — Отвратительно, — хрипло, чересчур хрипло и возбуждённо звучит голос у уха, и Абрам взволнованно прикусывает собственную губу. — Твой фетиш на шею отвратителен.       Он поднимает голову и вылавливает ошалело-поплывший взгляд Эндрю, который дышит тяжело и глубоко, стараясь вернуть всё под контроль. Абрам не сдерживает самодовольную улыбку, оставляя меж их губами мизерное расстояние, дабы уверенно заявить:       — Тебе это нравится.       Губы соприкасаются в мягком, едва ощутимым поцелуе, и когда Эндрю отходит от него, Абрам успевает напоследок мазнуть губами под челюстью, закрепляя их сделку.       — Завтра я обязательно отыграюсь.       Они ведь, в конце концов, заключили сделку.

Сомкнётся Уроборос, как

Колечками серый дым, а что вредно, то не вопрос

Ароматные папироски как вишню курю сто лет

Но у времени нет любви, а у вечности вкуса нет

(Как и у смерти сигарет)