forbidden

Уличные артерии города сменяли друг друга за окном, цветной картинкой проплывая перед глазами, слух ласкал любимый голос, но постепенно смысл слов начал уплывать, растворяясь в самой музыке речи. Они превратились в успокаивающий фон, в колыбельную для его уставшей за день души. Его взгляд, скользя по знакомому профилю, выхватывал детали: мягкую, плавную линию щеки, освещенную мелькающими огнями, темный контур ресниц, отбрасывающий тени на скулы, влажный блеск губ, шепчущих слова. Он чувствовал, как его веки тяжелеют, а в груди зарождается и медленно разливается тепло, щемящее и сладкое — чувство, которое он давно забыл, чувство дома. Не места, а состояния. Состояния абсолютного покоя и полной защищенности, когда знаешь, что тебя видят, слышат и принимают всего. Весь огромный, сложный и порой пугающий мир сжался в эту секунду до размеров салона этой машины, до пространства между ним и Джейком. Джейк замолк. Тишина наступила не резко, не как обрыв, а мягко и естественно, словно река впала в спокойное озеро. Он повернул голову и устремил на Джея свой взгляд, который даже сквозь искажающие стекла очков оставался невероятно теплым и внимательным, проникающим в самую суть. — Джей... — его голос прозвучал тише, чем во время монолога, и от этого хрипотца в нем стала еще слышнее, интимнее. — Всё хорошо? В груди у Джея что-то дрогнуло — сладко, остро и бесповоротно. Он не ответил. Слова были лишними, грубыми и неуклюжими в этой хрустальной атмосфере. Вместо этого он медленно, почти с нерешительностью, протянул руку через разделяющую их консоль. Его пальцы коснулись тонкой, почти невесомой кожи на запястье Джейка, в том месте, где под ней отчётливо и ритмично бился пульс. Он почувствовал, как под его прикосновением дрогнула кожа. Медленно, не сводя с него темных глаз, Джей поднёс его руку к своим губам и оставил на том самом месте, где чувствовалась эта вибрация жизни, лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом наклонился ближе, чувствуя его тёплое, сладкое от кофе дыхание на своей коже, и кончиком носа нежно, как бабочка крылом, провёл по его щеке, вдыхая родной, опьяняющий запах, в котором теперь смешались парфюм и что-то неуловимо его собственное. Время остановилось, потеряв свою власть над ними. Оно застыло, сконцентрировавшись в точке их соприкосновения. Джейк замер, и по его лицу, как это часто бывало, пробежала тень робости. Он всегда немного стеснялся, терялся в моменты такой внезапной, обнажающей близости, словно боялся своей собственной уязвимости. Но Джей знал это. Он знал его трепетное, ранимое сердце, скрытое за маской болтливости и иронии. Он не торопился, не делал резких движений. Он просто дышал с ним в одном ритме, в такт его пульсу, давая ему привыкнуть, осознать, понять всем существом, что здесь, в этой машине, в этом пузыре доверия, бояться было нечего. Джейк медленно, будто сквозь невидимое сопротивление, поднял свою свободную руку и ладонью, прохладной и невероятно мягкой, как лепесток редкого ночного цветка, коснулся его щеки. Большим пальцем он начал выводить на коже медленные, гипнотические круги, разглаживая воображаемую усталость, стирая следы прошедшего дня. А в его глазах, теперь таких близких и без всяких стеклянных преград, зажглись, разгорелись огоньки — тёплые, безгранично нежные и полные такого доверия, что у Джея перехватило дыхание. Потом, выдохнув — долгий, сдавленный, полный капитуляции звук, — он сам потянулся к нему, и их губы встретились. Это был тихий, долгий, бессловесный разговор, в котором было всё: немое признание «я тебя вижу», безмолвная благодарность «спасибо, что ты есть» и нерушимое обещание «я здесь, я никуда не денусь». Это был дом. И он находился не в четырех стенах, а здесь, в точке соприкосновения их губ, в их сплетенных пальцах, в общем, прерывистом дыхании. Но как часто бывает, за тишиной следует буря, а за покоем — жажда. Воздух в салоне, только что напоенный нежностью, вдруг изменился, стал гуще, тяжелее, зарядился статическим электричеством нарастающего желания. Пальцы Джейка, только что нежно гладившие щёку Джея, вдруг скользнули вниз, к основанию шеи, к впадине у ключицы. Его прикосновение стало другим — более уверенным, целенаправленным, изучающим каждый сантиметр кожи, каждый пульсирующий сосуд. Он отклонился назад на сиденье, и его взгляд, всегда такой открытый, стал тёмным, тяжёлым, утяжеленным внезапно проснувшимся и набравшим силу желанием. Этот взгляд приковал к себе Джея прочнее любых пут. В его глубине читался немой вызов и сладкое, почти невыносимое ожидание. — Не отвлекай водителя, — голос Джея прозвучал низко, сдавленно, но в нём не было ни капли настоящего упрёка, только глубокая, захватывающая игра, в правила которой они оба погружались с головой. — Я и не отвлекаю, — голос Джейка стал тише, бархатистее, он струился по коже, как дорогой коньяк. — Я просто... наблюдаю. Ты так сосредоточен за рулём. Мышцы на руках напряжены, челюсть сжата... Это смотрится... очень, очень уверенно. Сильно. Его рука, скользнув с консоли, легла на грубую ткань джинсов Джея, прямо на мощное бедро, почти у самого паха. Ладонь была горячей, и это тепло, живое, пульсирующее, просачивалось сквозь плотный деним, утверждая свое присутствие, свое право. По телу Джея, от затылка до пяток, пробежал разряд электричества, короткий и ослепительный. Он инстинктивно сжал руль так, что костяшки его пальцев резко побелели, выступив под кожей. — Джейк, — его имя сорвалось с губ Джея и как сдавленное предупреждение, и как безмолвная, отчаянная мольба. Мольба остановиться и мольба никогда не останавливаться. — Тихо, — мягко, но с не допускающей возражения властностью приказал Джейк. Его пальцы, гибкие и настойчивые, поползли по внутренней стороне бедра Джея, неумолимо, сантиметр за сантиметром, приближаясь к самой чувствительной, самой напряженной зоне. Это была изощрённая, сладостная пытка, растягивающая время. — Интересно, сколько ты ещё продержишься? — прошептал он ему в ухо, и горячее дыхание, влажное и обжигающее, заставило Джея вздрогнуть. Его рука наконец накрыла тугую, твердую выпуклость в джинсах Джея, ладонь прижалась к ней с безжалостным давлением. — Будешь вести машину... или сойдёшь с ума от меня? Джей не помнил, как свернул. Руль сам вывернулся в его руках, и машина с визгом шин, выплеснувшим в ночь всю его накопленную ярость желания, рванула на ближайшую, погруженную во мрак парковку у закрытого торгового центра. Глухой удар двери, резкое движение ключа в замке зажигания, и двигатель заглох. В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом магистрали, было слышно только их сбившееся, хриплое дыхание. Он повернулся к Джейку, и в его глазах, темных и широких, пылал уже всепоглощающий пожар, сметающий на своем пути все барьеры и условности. — На этот раз ты перешёл черту, — выдохнул он, и его голос дрожал от колоссального напряжения, от едва сдерживаемой бури. Он резко двинулся вперед, схватил Джейка за затылок, вцепившись пальцами в мягкие темные волосы, и притянул к себе в поцелуе, который уже не был нежным. Это был взрыв, ураган, в котором высвободилось всё накопленное за вечер, за день, за все дни томление. Это была атака губами, языком, зубами — голодная, требовательная, почти яростная. Тишину салона разорвали тяжёлое, прерывистое дыхание, приглушенные стоны и шепот кожи о кожу, о ткань сидений, о стекло. Когда они разъединились, чтобы судорожно глотнуть воздух, в машине повисло густое, наэлектризованное молчание. Губы Джейка были влажными, опухшими и алыми, словно раздавленные ягоды.  — Тебе нравится быть маленьким провокатором, да? — прошептал Джей, его собственный голос был хриплым от страсти. Он провел большим пальцем по его разгоряченной, опухшей губе, чувствуя ее пульсацию. — Притворяться паинькой, скромным мальчиком в больших очках, а самому вести свою опасную, развратную игру. Джейк в ответ ничего не сказал. Слова были исчерпаны. Он лишь приоткрыл рот, его влажное, пылающее нутро, и легонько, с нажимом, прикусил кончик его пальца. В его взгляде, поднятом на Джея, не осталось и следа робости — только вызов, полная самоотдача и темная, манящая бездна согласия. Джей двинулся снова, как тигр, сорвавшийся с цепи. Он потянулся, и два щелчка отстегивающихся ремней безопасности прозвучали в тишине как выстрелы, возвещающие точку невозврата. Он навис над пассажирским сиденьем, откинув его назад одним мощным движением рычага, загораживая Джейка собой от всего мира.  — Ты хотел посмотреть, как я теряю контроль? — Джей приник губами к его шее, к тому месту, где пульс бился, чувствуя солоноватый вкус его кожи. — Что ж, поздравляю. Ты своего добился. Полностью. Абсолютно. Он медленно, с мучительной торжественностью, задрал свитер Джейка и тонкую майку под ним, обнажая плоский, напряжённый живот, белую, почти прозрачную в полумраке кожу. Ткань скользнула вверх, обнажая сначала тонкую талию, затем ребра, вырисовывающиеся при каждом его прерывистом вдохе, и, наконец, маленькие, упругие соски, уже затвердевшие от возбуждения и прохладного ночного воздуха. Джейк безвольно позволил ему это сделать, лишь приподнявшись, чтобы одежда неудобным комом ткани осталась где-то под его подбородком. Воздух стал густым, сладким и тяжелым, как сироп, пахнущим их общим потом, дорогим парфюмом и чем-то первобытным, животным. Джейк закинул голову на подголовник, обнажая длинную, изящную линию горла, и тихо, сдавленно застонал, когда губы и язык Джея прошли по его шее, оставляя влажные, горячие следы, которые тут же покрывались мурашками. Зубы Джея нашли выпуклую кость ключицы и сжали ее без боли, с только намеком на силу, и это вызвало новый, более глубокий стон.  — Джей... — его имя сорвалось с губ Джейка как хриплая, разорванная мольба, но мольба не остановиться, не замедлиться, а продолжить, углубить, дойти до самого конца, до дна. Джей ответил не словом, а действием. Его рука, тяжелая и горячая, легла на выпуклость в джинсах Джейка, сжимая ее через грубую ткань, и Джейк резко выгнулся, вдавливаясь в его ладонь. Тогда Джей отступил, его глаза в полумраке горели мрачным, почти неистовым огнем. Он расстегнул пряжку ремня Джейка, и металлический язычок со звоном ударился о пластик сиденья. Кнопки на джинсах расстегнулись одна за другой, и тогда прозвучало это резкое, громкое, бескомпромиссное шипение расстёгивающейся молнии на его собственных джинсах. Этот звук стал тем финальным аккордом, что разрубил последние преграды. Он стащил с Джейка джинсы и нижнее белье одним грубым, но точным движением, обнажая длинные, бледные ноги, которые тут же, будто обладая собственным разумом, обвились вокруг его бедер, притягивая его, впуская его в свое пространство. Его собственная одежда оказалась на полу, скомканным комом ткани, свидетельством поспешности и нетерпения, и вот их тела, наконец свободные от томительных преград ткани, прижались друг к другу в тесном, ограниченном пространстве салона. Кожа к коже, липкая от пота и возбуждения, горячая, почти обжигающая, живая и трепещущая. Каждый нервный узел, каждая пора казалась обостренной до предела. Было тесно и неудобно — локоть Джея с глухим стуком упёрся в боковое стекло, спина Джейка вдавилась в жесткую дверцу, холодный пластик прилип к его раскаленной коже. Но эта стеснённость, эта борьба с пространством, эти неудобные углы и ограниченность движений лишь обостряла каждое ощущение, делая каждый толчок, каждое прикосновение более ярким, более болезненно-сладостным, превращая салон в арену для их частной, неистовой битвы. Джейк обвил его шею руками, его тонкие, но сильные пальцы с белыми от напряжения костяшками впились в мокрые, напряженные мускулы его спины, цепляясь, как будто он боялся, что его унесет этим потоком, что он растворится в этом вихре, и ему нужен якорь, и этим якорем был Джей. Его шёпот был горячим, прерывистым и влажным прямо в ухо Джея, врываясь в самое сознание, сметая последние остатки мысли: — Вот так... Да, именно вот так... — его голос сорвался на высокую, стонущую ноту, когда движение Джея стало глубже, настойчивее. — Я знал... Я знал, что ты такой... сильный... Дай мне больше, Джей, пожалуйста... Еще... Я хочу всего... Чувствуешь? Чувствуешь, как ты входишь в меня? Глубоко... так глубоко...  Джей в ответ лишь глухо, по-звериному застонал, зарываясь лицом в его шею, в его пахнущие парфюмом и потом волосы, впитывая этот запах, этот единственный и неповторимый наркотик. Его движения, сначала неистовые и хаотичные, искавшие ритм и точку опоры, стали глубже, точнее, безжалостнее. Он нашел тот угол, то место, которое заставляло тело под ним вздрагивать и выгибаться с немым криком, и теперь он работал с методичной, почти хирургической точностью, ударяя в эту точку снова и снова, пока Джейк не начал бессвязно бормотать, его слова распадались на отдельные слоги и вздохи. Он чувствовал каждую клеточку, каждую вибрацию тела Джейка, сжимающегося вокруг него в спазме наслаждения, и это осознание, эта полная, почти болезненная связь, это слияние сводили его с ума, лишали остатков рассудка. Звук их тел, влажный, причмокивающий, неприлично громкий в гробовой тишине салона, смешивался с хриплым, свистящим дыханием и скрипом кожи о кожу, о искусственную обивку сидений. Он чувствовал, как все внутри него закручивается в тугой, невыносимый, распирающий узел, как жар разливается по жилам, сжигая все на своем пути, оставляя лишь первобытный инстинкт, потребность двигаться, поглощать, изливаться. Мир сузился до этого тела под ним, до этих ног, судорожно сжимающих его талию, до этого срывающегося, хриплого голоса, умоляющего его о гибели, о конечном, тотальном разрушении, за которым последует лишь блаженное небытие. — Я... Джейк... я не могу... я сейчас... — его голос сорвался на хрип, на предсмертный вопль, тело сжалось в тугой, болезненный комок невыносимого наслаждения. Он был на грани, его разум помутнел, и все, что он мог чувствовать, это сокрушительную, всепоглощающую волну, готовую вот-вот накрыть его с головой. — Я знаю, — прервал его Джейк, его собственный голос был полон экстатичной муки, он был так же близок, его тело напряглось как струна. Он притянул его голову для короткого, жадного, соленого поцелуя, их зубы стукнулись, язык скользнул глубоко, влажно и безнадежно. — Кончай... Кончай в меня. Прошу. Я хочу это почувствовать. Всё. Дай мне всё. Этих слов, этого разрешения, этой отчаянной мольбы было достаточно. Весь мир, весь город, вся вселенная взорвалась ослепляющим, белым, беззвучным светом, который выжег изнутри все мысли, все ощущения, кроме одного — животного, первобытного освобождения. Джея выбросило на берег полного, абсолютного уничтожения, и он, с хриплым, сдавленным криком, больше похожим на рык, рухнул всем своим весом на Джейка, чувствуя, как его собственное тело выплёскивает в него, в его горячую, сжимающуюся в финальном, судорожном спазме плоть, всё напряжение, всю страсть, всю накопленную нежность. Почти одновременно тело под ним выгнулось в судорожной дуге, оторвавшись от сиденья, и между их животами, прижатыми друг к другу, разлилась горячая, липкая влага его собственного оргазма, а из груди Джейка вырвался долгий, исступлённый, разбитый стон, словно из него вырвали душу. Его ноги судорожно сжались на спине Джея, удерживая его внутри, пока волны удовольствия медленно отступали, оставляя после себя только дрожь и полное, оглушительное опустошение. Тишина, что наступила потом, была густой, дымной и физической, пахнущей спермой, потом, кожей и экстазом. Они лежали, сплетённые в неудобной, сломанной позе, их тела липкие, влажные, опустошённые и невероятно тяжелые. Запотевшие изнутри стёкла скрывали их от всего мира, превращая салон в подобие райского, грешного кокона. Слова были не нужны. Они умерли где-то там, в начале этого пути. Всё было сказано телами, вздохами, стонами. Всё было отдано и взято без остатка, до самой последней капли. И в этом полном опустошении была странная, безмолвная, всеобъемлющая завершенность.