Книжная лавка

«С»

Машина, цвета мокрого асфальта, с последним судорожным вздохом заглохла прямо на подъезде к дому. Мотор взвыл, затрясся и затих, оставив после себя оглушительную, непривычную тишину, нарушаемую лишь свистом ветра и далеким рокотом океана. Джон Дейви Харрис сидел за рулем, не двигаясь, его пальцы все еще сжимали с такой силой, что костяшки выступили белыми бугорками. Он смотрел вперед сквозь забрызганное грязью и дорожной солью лобовое стекло, не видя ничего, кроме расплывчатого серого пятна впереди. Дом. Это слово казалось сейчас насмешкой, слишком громким и полным жизни для того, что предстало перед ним. Одноэтажный коттедж из серого, выветренного бесчисленными штормовыми сезонами камня, он притулился на самом краю обрыва, словно стараясь быть как можно незаметнее, спрятаться от самого мира. Кривые, несимметричные оконца, темные и пустые, смотрели на него с немым укором, словно говоря: «Зачем ты приехал? Здесь нет для тебя места». Черепичная крыша местами облупилась, открывая взгляду гнилую древесину, а по стенам, словно чернильные кляксы на промокашке, ползла вверх влажная, зловещая плесень. Он купил его за пару сотен тысяч по интернету, увидев лишь три размытые, давно устаревшие фотографии, сделанные в солнечный день. В реальности все было еще печальнее, еще безрадостнее. «Идеально», — прошептал он хрипло, и его собственный голос прозвучал чужим, как скрип ржавой двери в склепе. Это было не слово, а выдох, полный отчаяния. Пахло. Это был первый и главный сигнал, которым этот новый мир атаковал его чувства. Пахло соленым, резким, пронизывающим ветром с океана, который нес с собой мельчайшую водяную пыль. Пахло влажными, разлагающимися водорослями где-то внизу, под обрывом. Пахло прелой хвоей одиноких, покосившихся сосен, росших по склонам, их иголки устилали землю мертвым, скользким ковром. Но поверх всего этого, пронизывая каждую молекулу воздуха, витал запах тоски. Не городской, гулкой, отвлекающей миганием реклам и шумом машин, а глубокой, первобытной, пронизывающей все насквозь, от промозглого неба до сырой земли под ногами. Он с силой толкнул дверцу, и та с пронзительным скрипом отворилась, поддавшись порыву ледяного ветра, ударившего ему прямо в лицо, заставив вздрогнуть и инстинктивно втянуть голову в плечи. Выбравшись из машины, он почувствовал, как под тонкими подошвами его ботинок хрустит гравий. Он стоял, не решаясь подойти ближе, ощущая себя незваным гостем, забредшим на чужую, давно забытую территорию. Где-то внизу, за краем обрыва, с глухим, непрекращающимся рокотом накатывались волны. Этот звук не успокаивал, а лишь подчеркивал гнетущую, всепоглощающую тишину вокруг, был ее звуковым воплощением — монотонным и безнадежным. Взгляд его, блуждающий и неспособный ни на чем надолго зацепиться, упал на смятую пачку сигарет, валявшуюся на пассажирском сиденье. Он потянулся, достал одну, с трудом прикурил на ветру, зажигалка вспыхивала раз за разом, пока наконец огонек не коснулся табака. Он затянулся глубоко, до головокружения. Дым, едкий и горький, ударил в легкие, дав ему знакомое, ложное ощущение контроля. Но почти сразу же его желудок сжался спазмом, стало тошнить. С отвращением он швырнул сигарету под ноги и с такой силой раздавил ее каблуком, словно пытался уничтожить что-то большее, чем просто тлеющий окурок. В этот момент по дороге, весело подпрыгивая на кочках и разбрызгивая грязь, подъехал грузовик с его вещами. Фургон был старым, когда-то белым, а теперь покрытым слоем пыли и дорожных брызг. Он резко затормозил, и из кабины вылез грузчик — здоровенный дядька в засаленной куртке с чьим-то логотипом, с лицом, обветренным морозами и, казалось, самой жизнью, с сеткой мелких морщин вокруг глаз. – Ну что, хозяин, встречать будешь или как? – крикнул он хриплым, пропитанным сигаретами и кофе голосом. – Место, скажу прямо, гиблое. Телевизор ловить будет нечего. Связь тут, поди, тоже ни черта. Джон молча кивнул, чувствуя, как каждое движение дается ему с огромным трудом. Он медленно подошел к заднику фургона, пока грузчик, ловко орудуя рычагами, открывал створки. Они распахнулись, обнажив гору картонных коробок разного размера, скрепленных скотчем и, как ему казалось, его собственным молчанием. Они были похожи на баррикады, на стены крепости, за которыми он тщетно пытался спрятаться от самого себя, от памяти, от реальности. – Куда нести? – спросил грузчик, окидывая дом критическим, опытным взглядом. – Всё внутрь, что ли? Или что-то на веранду? – Внутрь, – коротко, почти не разжимая губ, бросил Джон. Ему было трудно формировать слова. – Просто... внутрь. В гостиную. Он сам взял первый ящик, самый тяжелый, пометанный маркером жирными буквами: «КНИГИ». Он был неподъемным, не только физически, но и метафизически. Сделав несколько неуверенных шагов к покосившейся, когда-то зеленой калитке, Джон толкнул ее плечом. Дерево прогибалось с жалобным скрипом, не желая поддаваться, но потом с резким звухом подалось, впустив его в его новое убежище. Его тюрьму. Пахло. Внутри было еще хуже, чем он мог предположить. Если снаружи воздух был свежим, хоть и соленым, то здесь он был стоячим, спертым. Пахло пылью, осевшей за годы забвения, затхлым воздухом, который не проветривали, наверное, годами. Пахло сыростью, которая проела стены, и старым пеплом в камине. Но главное — пахло отчаянием. Отчаянием предыдущих жильцов, а теперь и его собственным. Он поставил коробку на голые, шершавые половицы в гостиной и замер, пытаясь привыкнуть к полумраку, который царил здесь даже посреди дня. Сквозь грязные, в разводах окна пробивался тусклый, рассеянный свет, выхватывая из тьмы призрачные, неясные очертания: остов камина, заляпанный старой сажей, пустое пространство на потолке вместо люстры, груду какого-то битого кирпича и хлама в углу. Грузчик, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, внес диван, обтянутый когда-то зеленой, а теперь серой и протертой до дыр тканью, и с грохотом поставил его посреди комнаты, подняв новые клубы пыли. – Остальное куда? – спросил он, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. – Коробки-то все разные. Хрупкое есть. – Куда угодно, – безразлично, уставше ответил Джон. Ему было все равно. Абсолютно. Ему было все равно на этот уродливый диван, на этот проклятый дом, на свои вещи, на свою жизнь. Он хотел только одного — чтобы все это закончилось. Чтобы его оставили в покое. Он наблюдал, как мужчина, проворный несмотря на габариты, таскал коробки, создавая в центре комнаты хаотичный, бессмысленный лабиринт из его прошлого. Каждая коробка, каждый предмет был гробом с осколками его прежнего «я». «Писатель». «Брат». «Здоровый человек». «Тот, кто умеет чувствовать». Теперь он был никто. Просто Джон Дейви Харрис, двадцать восемь лет, в гниющем доме у самого края света. Когда последняя коробка была водворена на место, грузчик протянул ему накладную на подпись. Кареглазый машинально поставил закорючку, даже не глядя, и сунул руку в карман за кошельком. Он вытащил пачку смятых купюр, не считая, отсчитал примерно половину и протянул мужчине. Тот взял деньги, быстро пересчитал, бровь поползла вверх от удивления — Джон явно переплатил. – Ну, счастливо оставаться, – бросил грузчик, неуверенно кивнув. – Держитесь тут. И он ушел. Звук его шагов по гравию, хлопок дверцы кабины, рев заведенного мотора — все это постепенно стихло, удаляясь, пока не растворилось в том же монотонном рокоте океана. И тогда тишина обрушилась на Джона с новой, чудовищной, абсолютной силой. Она была густой, физической, давящей на уши, на виски, на грудную клетку. Она звенела в ушах пронзительным, высокочастотным звуком. Он остался стоять посреди заваленного скарбом помещения, один-одинешенек, не в силах сделать ни шагу, словно вкопанный в пыльные половицы. Глоток. Ему отчаянно, животно нужно было сделать глоток. Не воды. Того, что притупляет, размывает, делает реальность сносной. Он нашел свой рюкзак, порылся в нем, отодвигая смятые листы бумаги с перечеркнутым текстом, и вытащил оттуда недопитую бутылку виски. Дешёвый, жгучий «Кронов». Он открутил крышку и отхлебнул прямо из горлышка, большими, жадными глотками. Жидкость обожгла пищевод, разлилась по желудку теплой волной, но не принесла обещанного облегчения, лишь на секунду отодвинула краешек пустоты, чтобы та затем вернулась с удвоенной силой. Он опустился на коробки, спиной к холодной каменной стене, и снова затянулся. Тело его гудело от усталости, от долгой дороги, от похмелья — не острого, а привычного, тупого, ставшего его второй кожей, его постоянным спутником. «Разбери вещи», — прозвучал в голове приказ, голос, похожий на голос его агента, Майкла, резкий и требовательный. Но его тело не слушалось. Он не двигался, превратившись в статую отчаяния. Его взгляд, мутный и невидящий, блуждал по коробкам, читая маркерные пометки, как эпитафии. «Кухня». «Одежда». «Бумаги». «Канцелярия». И потом, на одной, выведенное его собственной дрожащей рукой: «Саша». Имя ударило, как обухом по голове, отозвавшись острой болью в висках. Саша. Его сестра. Его младшая сестра, которая всегда смеялась громче всех и верила в него больше, чем он сам. Он сглотнул подступивший к горлу ком, горький и плотный. С огромным усилием он поднялся и, почти на ощупь, пошел к той коробке, стоявшей чуть в стороне, будто стесняясь своего присутствия. Он опустился перед ней на колени, ощущая, как пыль тут же въедается в ткань брюк. Он вскрыл верхнюю часть коробки тем же консервным ножом — ножниц он так и не нашел. Сверху, бережно завернутая в тонкую папиросную бумагу, лежала фотография в деревянной рамке под стеклом. Он вытащил ее дрожащими руками. Они с Сашей, лет десять назад, на пляже в Калифорнии. Яркое солнце, золотой песок, бирюзовые волны. Она, загорелая, с мокрыми от морской воды темными волосами, смеялась, обняв его за шею, прижавшись щекой к его плечу. А он, молодой, глупый, с сияющими, полными надежд глазами, смотрел в камеру с уверенностью человека, у которого вся жизнь впереди и нет никаких сомнений. «Ты станешь великим, Джонни, — говорила она тогда, когда он показал ей свою первую опубликованную книгу. — Я это всегда знала. Я это вижу». Он провел пальцем по холодному стеклу, по ее застывшей, сияющей улыбке. Острая, почти физическая боль, похожая на удар ножа под ребра, сжала его грудь. Он не мог дышать. Воздух не поступал в легкие. С рычанием, полным ярости, бессилия и непролитых слез, он швырнул фотографию через всю комнату. Она ударилась о каменный выступ камина, стекло треснуло с сухим, отчетливым звуком, и рамка упала на пол, разлетевшись на осколки. – ЧЁРТ! — его крик сорвался с губ, грубый, дикий, нечеловеческий. Он прозвучал кощунственно в этой гробовой тишине. Эхо прокатилось по пустому дому, ударилось о стены и затихло, поглощенное сырой штукатуркой. Его начало трясти, мелкой, неконтролируемой дрожью. Гнев, быстрый, ослепляющий и совершенно бесполезный, уже сменился всепоглощающей, тотальной усталостью. Он так, блять, устал. Устал от себя, от своей боли, от этой невыносимой тишины, от памяти, от самого акта существования. Чтобы отвлечься, чтобы сделать хоть что-то, он отполз к другой коробке — с книгами. Своими собственными. Он вытащил один том, в идеальной суперобложке. «Безмолвный горизонт». Его второй роман, тот самый, что взлетел на вершины списков бестселлеров и на два года сделал его звездой. Он попытался вспомнить восторг от написанного, ту особенную энергию, что пульсировала в каждом слове, когда он их выводил. Вспомнил только бесконечные, одинокие ночи, литры черного кофе, давящее, удушающее ожидание издателя и критические статьи. И лицо Саши, читающей рукопись еще до отправки в печать. «Это твоя лучшая работа, Джонни. Самая честная. Искренняя». Искренность. Горькая ирония заключалась в том, что именно искренность он и потерял. Безвозвратно. После ее ухода. Рак. Диагноз, прозвучавший как приговор. Быстро, безжалостно, цинично — всего за четыре месяца она превратилась из цветущей, полной жизни девушки в тень, а потом и ее не стало. Последний раз он видел ее в больничной палате, залитой безжалостным неоновым светом, маленькой и невероятно хрупкой под простынями, и она всё улыбалась своей обессиленной улыбкой, говоря: «Ты должен закончить свою новую книгу. Для меня. Обещай». Он не закончил. Не мог. Слова умерли вместе с ней. Они ушли в небытие, оставив после себя лишь пустоту и белые листы. Его агент, Майкл, звонил сначала каждый день, потом раз в неделю, потом раз в месяц. Вежливые, но с каждым разом все более холодные и настойчивые напоминания о дедлайне, о полученном авансе, о репутации, о контракте. «Джон, ты не можешь просто так все бросить. Возьми себя в руки. Ты же профессионал». Профессионал. Джон с хриплой ненавистью, обращенной ко всему миру и к себе в первую очередь, швырнул книгу обратно в коробку. Звук удара о картон отдался в тишине пушечным выстрелом. Он заставил себя подняться и приняться за следующую коробку — «Кухня». Тарелки, чашки, сковородки, кастрюли. Он ставил их в пыльные, пустые шкафы механически, его руки двигались сами по себе, словно на автомате, без участия сознания. Каждый звон посуды, каждый шорох упаковочной бумаги, каждый стук фаянса о дерево оглушающе громко отзывался в гнетущей тишине. Он поймал себя на том, что замер с тяжелой чугунной сковородой в руках и просто смотрит в покрытую черными разводами плесени стену. Его взгляд был пустым, отсутствующим. Минуты проходили, а он не двигался, погружённый в глубокое, беспросветное оцепенение. Он был словно манекен, марионетка с оборванными нитями, оставленная в пустом доме. Мысли, те немногие, что пробивались сквозь вату в его голове, текли вяло, как густой, ядовитый сироп. «Нужно купить еды. Хлеб. Яйца. Консервы. Что-то ещё...» «Майкл звонил.Вчера. Опять. Надо... надо ему перезвонить? Сказать что? Что я не могу, я... Я пустое место. Скажи ему, что я пустое место». «Саша любила омлет с сыром...она его готовила по воскресеньям, когда я засиживался за работой допоздна... она стучала в дверь моего кабинета с тарелкой в руках» Последняя мысль, такая простая и бытовая, пронзила его с новой, невероятной силой, обнажив свежую рану. Он зажмурился, пытаясь выдавить из головы образ ее улыбки, запах ее духов, звук ее смеха, стук ее шагов по паркету. Еще один, последний глоток виски. Теперь бутылка была окончательно пуста. Он допил ее до дна и с силой отшвырнул в темный угол комнаты, где та, звеня, покатилась по неровному полу, пока не ударилась о стену с пустым, жалким, окончательным стуком. Почти ползком он добрался до коробки с надписью «РАБОТА». Рукописи. Черновики. Записные книжки. Папка с гордым, теперь насмешливым названием «Новая книга (для Саши)» была почти пуста. Совершенно пуста, если не считать одного-единственного листка, на котором были нацарапаны бессвязные, обрывочные строчки, перечёркнутые с такой животной яростью, что бумага порвалась в нескольких местах. Он взял папку, ощущая ее позорную, невесомую легкость, и с низким, горловым рыком швырнул её в сияющую черноту камина. Бумаги, белые крылья поражения, разлетелись, забились в пасть, несколько листов упало на пол, покорно легши рядом с осколками фотографии. Опустошенный, обессиленный, морально и физически разбитый, он опустился на пол, прислонившись спиной к холодным, безразличным коробкам. Пыль с пола, потревоженная его движениями, снова поднялась облаком и закружилась в единственном тонком луче света, который с трудом пробивался сквозь толстый слой грязи на западном окне. Он смотрел на эти кружащиеся частицы, ничего не думая, не чувствуя, не надеясь. Он просто существовал в этом вакууме, в этой точке небытия. Его дыхание было медленным, поверхностным, едва заметным. Он был здесь. Он сбежал от всего. Но его демоны, его призраки, его боль приехали вместе с ним, аккуратно упакованные в тридцать картонных гробов, расставленных по его новой схеме.